Искатели могил

-1-

Катились над горизонтом грозовые тучи. Вдалеке утробно рокотало — ветер приносил громовые раскаты, рассеивая по лугу то наплывающий, то ускользающий, как прибой, шелест.

Отец Николай в очередной раз остановился перевести дух. Отер широкой ладонью пот, катящийся из-под скуфьи, перехватил удобнее холст с мольбертом, поправил на плечах лямки рюкзака. Коснувшись вскользь креста на груди, вновь устремил взгляд на приближающуюся бурю. Темные небесные взгорья разрастались, нависая уже над самой головой, а у земли их пронзали копья закатного солнца. Насыщенные будущим дождем громады пылали изнутри — огонь наполнял их, и в нем, как в алой колыбели, бесновались змейки молний.

Штормовое предупреждение со вчера приходило дважды, но отец Николай все равно засиделся на валунах до последнего: слишком уж он любил это место. Поле — а в нем огромные белые камни, ни на что не похожие, расположенные будто бы по спирали. Местные говорили, что дурное это место, близко к заброшенной деревне, где церквушка мертвая стоит, а отец Николай чувствовал по-другому. Божье это место, спокойное.

Люди загадки и странности любят оттого, что пугает это их, как малых детей, вот и выдумывают байки — чтобы обычную жизнь немного превратить в игру. В любой игре ведь есть правила, так оно и здесь: проехал мимо перекрестка — плюй через плечо, соль просыпал — рисуй на ней крестик. А к таким местам, как церковные руины или божедомки, лучше совсем не приближаться, мало ли что.

Да только во всем есть Божий замысел. И любая загадка — непереведенное еще послание на ином языке, оставленное любимым детям.

Отец Николай сходил бы туда — в ту брошенную деревню, да только времени всё нет, чтобы так далеко отправиться. На валуны вырвался, посидел там в покое, вспомнил, как с маслом да кистями управляться — и то радость.

В размышлениях батюшка не заметил, как на холм плавно поднялся джип и покатил навстречу, забирая в сторону, приминая травы массивными бортами. Глинистая дорога, ведущая из села, была облюбована грибниками и походниками, поэтому отец Николай не удивился, когда увидел машину явно не из здешних мест.

Джип остановился рядом, стекло опустилось, и изнутри показалось мосластое лицо мужчины.

— Доброго вечера, отец, — у него был мягкий голос и странное лукавство в миндалевидных глазах, глядящих из впадин-теней на бледном лице, как два уголька в проталинах на снегу. — Правду говорят, что здесь поблизости церковь на скудельнице есть?

Отец Николай смутился. Что-то в этом незнакомце настораживало и притягивало одновременно: быть может, прямой и требовательный взгляд, не исподлобья, без горделивости и оценки, выдавал в нем человека честного, но заостренная черная бородка вызывала воспоминания о чертях с иллюстраций к Гоголевским “Вечерам…”.

— Здрав будь, сын мой. Не знаю, как до тебя дошли эти слухи, но церковь и в самом деле есть. Давно заброшенная и разрушенная.

— Об этом я слышал. Как раз туда и еду, в Ополье.

Отец Николай давно уже не слышал этого названия: местные привыкли называть покинутую деревушку не иначе как скверное место или еще проще — божедомка в долине.

— Для чего ж? — спросил батюшка, нахмурив кустистые брови.

— Мы — блогеры, занимаемся просветительским проектом о заброшенных населенных пунктах России, — вдруг наполовину высунулась из незаметно опустившегося пассажирского окна девушка с короткой стрижкой и руками, татуированными от кистей до ключиц. — Снимаем разные деревушки, но больше всего нас интересуют памятники старинной архитектуры, в особенности — церкви, храмы, часовни… языческие каменные капища, может быть.

Она выразительно посмотрела на батюшку.

— Наш блог называется “Искатели могил”, может быть, слышали, если интересуетесь интернетом. Меня зовут Женя, моего напарника — Кир. Мы ухаживаем за старыми могилами, исследуем заброшенные дома и, если находим что-то интересное, распространяем об этом информацию, чтобы, так сказать, местные власти заинтересовались реставрацией архитектурных памятников. Например, эта церковь на скудельнице. Подписчик рассказал нам о ней и поделился фото — очаровательная деревянная постройка, даже удивительно, что она сохранилась до нашего времени. Сами посудите.

Девушка достала из кармана шорт смартфон и быстро показала отцу Николаю фотографию: тоскливый осенний туман, облетевшие лиственницы и среди них — полуразвалившаяся церквушка с проломленным куполом, без креста, глядит в суровый октябрь чернотой окон. При виде нее, несмотря на долгую прогулку и предгрозовую духоту, отца Николая продрало морозцем.

— Разве вам никогда не хотелось написать это милейшее здание?

Девушка приподняла короткие брови. Батюшка неловко поправил накрытый мешковиной холст, который нес под мышкой.

— Пожалуй, нет. Цель у вас хорошая, конечно… Ухаживаете за могилами, говорите.

— По правде сказать, это и есть наша основная цель. В конце концов, кто, кроме нас, позаботится о захоронениях, которые до сих пор не канули во тьму истории только потому, что вокруг этих мест ходят жуткие байки.

Девушка улыбнулась, и в этой улыбке скользнула тень укора. Говорила она быстро, с напором, активно жестикулируя тощими узорчатыми руками, и на шее у нее болтались кулоны на черных шнурках — сразу несколько штук, разглядеть их было невозможно. Они только гремели и сверкали в жарком вечернем свете — россыпь осколков на костистой груди, которую прикрывала только спортивная майка.

— Например, что над местными холмами постоянно видят какие-то сполохи по ночам. И что якобы здесь земля проклята настолько, что если скотина забредет на луг близ скудельницы и наестся там, то обязательно будет мор, — лениво, без всякого беспокойства или даже интереса, перечислил Кир. — Правду нам подписчики рассказали или у вас здесь таких поверий не ходит?

— Что уж греха таить, ходят такие поверья — и еще похуже байки люди выдумывают. Чем здесь еще развлекаться, если не байки травить? — все это уже начало раздражать отца Николая. Он не планировал сегодня беседовать ни с какими блогерами и, в целом, пора уже было торопиться в село: гроза подбиралась совсем близко. — Вас, конечно, я отговаривать не буду. Вы и сами, очевидно, разбираетесь, куда едете и чего хотите. Только сразу вам скажу: если вы мне наплели с три короба и собираетесь там мародерить, разрушать то, что и так уже почти разрушилось само, то лучше вам на душу грех такой не брать.

— Не беспокойтесь на этот счет, отец, — снова улыбнулась девушка Женя и снова улыбкой, в которой ощущалась снисходительность, будто говорила она не со священником, а с человеком ни в чем не сведущим и приземленным. — Мы не из тех, кого развлекает увеличение энтропии. Мы стремимся к упорядочиванию, как и вы.

Она чуть склонила голову набок. В ее левом ухе покачнулся и блеснул серебряный крест — правда кольцо, с которого он свисал, крепилось не к мочке, как это обычно бывает с женскими серьгами, а прямо к хрящу.

— Так что, правильную дорогу мы выбрали? — Кир рассматривал тучи через зеркало заднего вида. Вопрос прозвучал двусмысленно и завис в тяжелеющем воздухе.

— Прямо по этой дороге, — все еще хмурясь, произнес отец Николай. Злиться на блогеров он отчего-то не мог: слишком противоречивое впечатление они производили, чтобы можно было четко понять, вызывают они неприязнь или любопытство. Но усталость и растерянность, которую вызывал весь этот разговор, брали свое, — Доедете до поля с валунами, а там через лесок — и в низовье, где травы цветут. Прямо в долинке и будет Ополье, его издалека видно: дома там до сих пор стоят, черные, как будто обугленные. Только оставаться там в грозу, еще и на ночь, я бы на вашем месте не стал, дети мои.

Он еще раз бросил взгляд на них обоих, прикоснулся двумя пальцами к кресту и, не дожидаясь ответа, пошел домой. В спину донеслись благодарности, затем двигатель рявкнул, и джип укатил дальше по дороге, раскидывая камешки и поднимая облака желтой пыли. Когда он отъехал подальше, отец Николай все же остановился и обернулся незнакомцам вслед.

Встреча с ними оставила в душе то труднообъяснимое щемящее чувство, которое всегда безошибочно указывало отцу Николаю на то, что беседа не была последней. Дороги еще переплетутся. Подсказки Всевышнего — в совпадениях и синхронизмах, которые только поначалу могут казаться случайностями. “Пути Господни неисповедимы” — лишь оправдание для тех, кто боится или ленится искать закономерности и ответы.

-2-

Всё было в точности как сказал священник.

Высунувшись из окна, Женя делала подсъемы со склона, откуда Ополье можно было разглядеть целиком: ни улочек, ни оград, только пара почерневших и осевших в землю домов, утопающих в бесконечной луговой зелени и фиолетовых да голубых цветках. В общем-то, если бы не церковь, видная издалека и в действительности неплохо сохранившаяся для здания, которому больше двух веков, заподозрить в долине существование деревни было бы нельзя.

Бормоча под нос, что пора бы выпить кофе, Кир припарковал машину среди колеблемых ветром пырея и мятлика, подальше от лиственниц, чьи тонкие силуэты в несколько рядов отделяли церковь и скудельницу от деревни. Здесь предстояло переждать грозу и провести всю ночь, поэтому место выбиралось тщательно, так, чтобы оставаться в безопасности и при этом быть достаточно близко к объекту изучения.

Выключив камеру, Женя выбралась из джипа.

На волнующихся травах, густо покрывающих холмы, лежали полосы рыже-янтарного света, безостановочно меняющиеся, зыбкие. Горячий воздух был удушливо-сладок от нектаров, распыляемых множеством цветов.

— Надо бы записать вступление, — подумала вслух Женя, чувствуя, как растения щекочут ее оголенные татуированные ноги. Она не переносила жару и потому была одета только в шорты и майку, а теперь с наслаждением подставляла воздушным потокам покрытое знаками и рисунками тело, — Только ветрено очень. В машине не хочу. Терять такие виды…

— Надо бы кофе выпить для начала, а потом уже думать, — Кир как обычно говорил о своем. После стольких часов дороги — а ехать пришлось из другого региона, десять часов на колесах, с перерывами на заправочные хотдоги и “Доктор Пеппер”, потому что нигде, как назло, не было даже растворимого кофе — Кира уже трясло. Кофеинозависимый, он не выносил и полдня без дегтярно-черной амброзии, которая, пожалуй, уже текла у него в венах вместо крови. — Нам здесь всю ночь куковать. А виды никуда не денутся.

И они вдвоем забираются в открытый багажник джипа, где на туристической газовой плитке варят кофе в турке и разогревают еду под всё сгущающейся темнотой, в которой мошкара вилась безумными тучами, а пространство незаметно сдавливалось, как сжатая пружина, и что-то странное, тягостное росло в нем, на уровне шестого чувства. Перед грозой всегда бывает так, и сейчас, подняв глаза к тучам, почти можно было разглядеть то огромное и невесомо-летучее, что готовилось взорваться звоном нервов, воем ливня, рисуя водой и электричеством фигуры, скрытые от глаза, но ощущаемые — в легком дуновении холода по спине, в чувстве неподвижного присутствия.

Ополье, в отличие от многих мест, в которых побывали “Искатели могил”, не казалось Жене жутким или печальным. Может быть, оттого, что вокруг был июнь, самое начало лета, и ничто не говорило о том потустороннем холоде, который сочился из прошлого в настоящее, прямо из земли, из пустых полостей в ее темном нутре.

Зеленые святки расцвели над Россией — над ее далью, изрезанной безымянными могилами — и в этом колдовском цветении праздновали свой шабаш синие полуденные тени. Тени тех, кто умер неправильной смертью и потому был поруган церковью, не похоронен, а закопан, не отправлен домой, к предкам, а изгнан из мира живых и предан забвению.

Искатели видели много скудельниц. Божедомками еще называли эти места — овраги или равнины, где закапывали тех, кто ушел “нехорошо”: был убит или сам наложил на себя руки. Непричащенные, нераскаявшиеся перед последней минутой мертвецы лежали в земле, чаще всего даже без гробов, перевернутые лицом вниз, с отрубленными головами или кольями в груди, заложенные камнями — чтобы не встали и не вернулись к живым уже в облике упыря или мавки. Потому таких покойников испокон веку называют “заложными”. Не заслужили они ни похорон, ни памяти — и до сих пор эта странная и мерзкая традиция сохранилась в стране: не просто так самоубийц до сих пор не отпевают и не поминают в храмах, а порой и хоронят за кладбищенской чертой, так, что даже хранитель кладбища не поможет этим несчастным душам.

И каждый раз, приезжая на такое место, неприметное, чаще всего ничем не отличающееся от окружающего леса или равнины ничем, кроме какого-нибудь каменного или деревянного столба, Кир ставил перед Женей камеру на треноге, а Женя, чувствуя спиной взгляды, холодные от горя и обжигающие от тоски, произносила одну и ту же вступительную речь:

“Всем привет. Я — Женя Долохова, а со мной Кир Галлер, это канал “Искатели могил”. Мы путешествуем по России в поисках заброшенных поселений, захоронений и кладбищ. Наша задача не только придать огласке существование архитектурных сокровищ, затерянных на просторах Необъятной, но и позаботиться о тех, кто лежит в земле без могилы и креста, забытые поколениями. Помните наше кредо: живые должны заботиться о своих мертвецах”.

Это была неплохая речь — для блога. В реальности же — лишь упрощенный и выхолощенный пересказ того, чем на самом деле была их работа. А может быть и вся жизнь.

“Живые должны заботиться о своих мертвецах”. Женя помнила, как впервые написала эту фразу в дневнике, после похорон подруги Лили, которую знала с детства. Та ушла по собственному желанию, родители похоронили ее без отпевания, за кладбищенским забором, а потом отреклись и забыли — в семье и до Лилиной смерти было слишком много проблем и внутренних распрей, которые после случившегося не растворились в скорби, а лишь слиплись в один безобразный ком. Мать, пьяная до того, что едва стояла на ногах, ругалась и клялась, что больше никогда не придет к дочери на могилу.

Женя была там на похоронах — и бессчетное количество раз после. Осень, ноябрьский мороз, глубокая зима, солнцестояние, февраль, оттепели, весеннее цветение. Незадолго до Троицы Женя случайно наткнулась в интернете на информацию о заложных покойниках, когда искала, как можно почтить память самоубийцы. Ей казалось, Лиле там плохо из-за того, как ее закопали, из-за того, что говорила мать, из-за хмельной слюны, которая впиталась в свежеразрытую землю.

Так Женя узнала о Семике — дне, когда поминают заложных. О том, что день этот приходит на седьмой четверг после Пасхи и называется еще Навской Троицей — и что только в это время можно успокоить неупокоенных. Дать им почувствовать, что и их здесь любят и помнят, что и они заслуживают вернуться домой — туда, куда уходят все души.

Навская Троица, в самом сердце Зеленых святок, лучезарным летом, когда Солнце сильно, когда жизнь торжествует — когда нужно вспомнить о тех, кто проклят.

Совсем скоро начало лить. Женя сидела на пассажирском, рядом с Киром, и бессмысленно прокручивала выцветшую пленку воспоминаний, словно хотела найти там подсказки для расшифровки, что происходило с ней в последние пять лет. А последние пять лет были “Искатели могил”, начавшиеся со случайной встречи на кладбище.

И продолжающиеся — на кладбищах.

Над головой разламывалось небо. Кир клевал носом, откинувшись в водительском кресле. Фары были выключены — сразу перед капотом начиналась стена акварели, сквозь которую смутно проступали темные пятна домишек и деревьев. Церкви совсем не было видно.

Женя чувствовала себя, как в камере сенсорной депривации: говорить было не о чем, да и не хотелось, все чувства отключились, звуки тонули в бархатном шуме дождя и ударах грома.

Один из них был таким сильным, что Жене показалось, будто машина застряслась. Когда раздался следующий, вздрогнул и покачнулся на зеркале талисман — славянский знак Родимич на красной нити. Женя схватила Кира за предплечье, встряхнула, напряженно вглядываясь в пелену снаружи.

— Похоже, началось.

— Землетрясение? — Кир вынул видеокамеру из бардачка, открыл и направил вперед, туда, где за дождем колебались размытые тени. — Что-то я не припомню ничего похожего.

— Беснуются, неприкаянные, — Женя вздохнула. Достала портативную мини-камеру, на которую обычно снимала дорожные влоги, проверила заряд. — Главное, чтобы футажи получились не как в прошлый раз. Майор сказал, что мы наснимали “Ведьму из Блэр” и это на совещании показывать стыдно.

— Категорически не согласен, — Кир стянул с зеркала оберег и, намотав нитку на ладонь, позволил полуулыбке проступить на губах, — Мы работаем профессионально.

-3-

Вспышка прорвалась сквозь морок грозы и рассеялась. Для себя Кир решил, что это молния, но свет мелькал, не угасая, и сгущался, сужался до тех пор, пока не стал лучом. На маленьком экране видеокамеры запечатлелось, как он прорезал ливень по дуге, превращая струи воды в искрящиеся плети, и замер, прожигая объектив.

Рядом застыло абсолютно белое лицо Жени.

Как и в тот чертов день, когда они впервые узнали, что такое неупокоенные души, ее зрачки были сужены в точку и неподвижны, но в них не читалось ужаса. Одно только любопытство, желание заглянуть за изнанку реальности и узнать, из чего соткан тот мир.

— Я не боюсь смерти, — обыденно произнесла Женя, когда они высадились из их прошлой машины, простенькой “Нивы”, в заброшенном поселке Лесной близ Новосибирска, — Но мне не хотелось бы умирать как-то по-глупому.

Она жевала мясные джерки. Тогда тоже стояло лето, Женя была в футболке, и на ее еще не покрытых рисунками предплечьях поблескивали золотистые волоски. Девушка, не теряя времени, пошла по единственной дороге, которая пролегала между покосившимися избами и заросшими бурьяном двориками. В Лесном тоже была скудельница, совсем крохотная и без опознавательных знаков — просто овраг у краешка тайги.

— А что, есть глупые смерти? — спросил Кир, открывая ту же самую камеру, с которой они будут ездить и пятью годами позже.

— Ну да. Подавиться джерками, например.

Они искали среди развалин удачное место, чтобы снять вступление, и тогда потратили на это почти полчаса. В резком полуденном свете все казалось неприятно плоским, очертания впивались в глаза, окружение было детализировано до того, что от обилия контрастных мелочей начинала болеть голова. Жара давила на затылок. Прищурившись, Кир смотрел на обливающуюся потом Женю через объектив и размышлял о холодном американо с крупными кубиками льда и сиропом. Рот наполнился слюной при мысли о запотевшем стакане и прохладе, текущей по горлу, но греза прервалась, когда взгляд Кира зацепился за что-то на заднем плане.

Оно было невозможным — даже в записи. Невозможным для восприятия, как петля Мебиуса, как суперпозиция, может быть, оно и было воплощением суперпозиции, потому что, глядя на это, мозг ловил сбой: разлом в знойном мареве, принявший облик человека, трещина в пространстве, из которой сквозило инфернальным холодом, или просто игра света и тени там, у оврага. Оно существовало и не существовало одновременно — и даже хуже: не могло существовать, но виделось яснее и четче всего вокруг.

Самое плохое было то, что стоило моргнуть — оно приближалось.

Кир увидел, как дрожит его собственная рука, держащая камеру, а маленькая Женя на экране как-то ссутулилась и побледнела.

— Что это? — спросила она ослабевшим голосом. — Почему я вижу это? Я ведь даже не смотрю туда… Оно там, да? Что это такое, Кир?

Кир не помнил, что ответил тогда — и еще слабее помнил, как они оттуда выбрались. Неприкаянные жаждут лишь одного: дожить отпущенные им годы — а потому, почуяв живых, стремятся отнять то, что считают своим. В их ужасающих обликах — обида и ядовитая злоба, страх внезапной и несправедливой смерти, физическое страдание, оттого они так уродливы, кровожадны и непредсказуемы. Кир очнулся в машине, которая неслась на огромной скорости по трассе где-то на тоскливых, истерзанных солнцам просторах России, уже тогда бесприютной и непредсказуемой, как духи, населяющие ее заброшенные места. Костяшки пальцев, сжимающих руль, были синюшными от напряжения и потустороннего холода, наполнявшего тело изнутри.

Только потом Кир понял, что у него что-то забрали, но до сих пор не разобрался, что именно. Иногда казалось, что страх, но страх порой просыпался — если Женя на очередной вылазке уходила слишком далеко и не откликалась. В тот день она сидела рядом с ним на пассажирском сидении так же, как и сейчас: с отсутствующим выражением лица и широко распахнутыми глазами, зрачки в которых были узкими, совсем не заметными на фоне стальной серости радужек.

Они выложили первую запись, не отсматривая ее до конца, потому что смотреть было слишком больно. Подписали: “Необъяснимое явление на скудельнице в поселке Лесной, Новосибирская область”. И это было самым глупым их поступком — пожалуй, даже глупее, чем когда они, еще учась заботиться о неприкаянных, остались ночевать на братской могиле заключенных где-то на Колыме.

Кир не спал всю ночь, Женя осталась ночевать у него в квартире: боялась ехать домой, не хотела быть в одиночестве даже пару минут. Они сидели в тишине на кухне, при включенном свете, до самого утра, пока в дверь не позвонили.

На лестничной площадке стоял майор и его помощники. Все трое — в гражданском, чтобы не пугать несведущих мирных граждан. Чтобы не нарушать благопристойности. Правда Кира с Женей засунули в машину без любезностей и уж совсем не благопристойно держали в допросной часами.

Видео из интернета, конечно, изъяли и подтерли все следы. Повезло, что канал “Искатели могил” еще не был популярен тогда.

Кир помнил, как, сидя перед майором, с запястьями, натертыми наручниками, с затекшей спиной и усталостью, от которой все тело ныло, как от высокой температуры, думал лишь об одном — о чашке гребаного эспрессо.

И о том, чтобы поскорее увидеть Женю и убедиться, что с ней не сделали ничего плохого. В конце концов, она младше Кира на семь лет, и он чувствовал за нее ответственность. В конце концов, это он предложил ей снимать замогильный блог с уборкой на кладбищах и пропагандой своей философии.

Так их и завербовали.

И сейчас Кир снова чувствовал себя так, будто что-то в жизни повторяется. Он еще в юношестве заметил эти циклы: происходит событие, а через пару лет повторяется в какой-то извращенной форме — насмешка судьбы, может, или подкол от Вселенной. Игрища Бога. И вот сейчас опять.

Кир ждал, следя за медленными движениями Жени. Она аккуратно вынула из кармана шорт крохотное зеркальце и, подняв его к лицу, повернула. Блик лизнул Кира по щеке и устремился вперед, туда, откуда на них обоих лился невозможный свет.

Это была простая уловка — неприкаянные не выносили отражений. А еще они не выносили, когда от них отводят взгляд, поэтому смотреть приходилось, не моргая. Киру повезло: между ним и отпечатком чужих смертей всегда была камера. Женя же смотрела на них без защитных барьеров и порой даже в безопасных местах видела всякое — чего не должен видеть человек, у которого все в порядке.

Люди, которые не работают на структуры, вообще многого не видели и потому были счастливыми, абсолютно счастливыми, даже как-то по-детски. Наверное, потому что они еще могли доверять себе, своим глазам и тем, кто призван защищать их, добропорядочных простых смертных, от всего-всего и даже от них самих.

Нечто огромное переместилось наверху, приближаясь — этого не было видно, но было слышно по тому, как менялось звучание дождя. Свет стал ярче, и от него зачесалось во лбу, между глаз.

— Предполагаю категорию Р1-Р2 по шкале Кроули. Нам капец, хорошая моя, — констатировал Кир. — Там в бардачке должен быть новый тонгенератор.

— Р1 — это ты загнул. Сейчас глянем…

Но не успела Женя сунуть руку в бардачок, как все его содержимое вдруг хлынуло ей на колени: тонгенератор, дохлые аккумуляторы, скрутки белого шалфея, колокольчики, пустые стаканчики из-под кофе… Нос джипа оторвался от земли и резко ударился о нее, выбрасывая обоих пассажиров с насиженных мест.

По лобовому стеклу поползла трещина, яркая, как молния.

Кир и Женя одновременно открыли двери и выпрыгнули в ливень за мгновение до того, как стеклянная крошка хлынула в салон.

-4-

Трава облепила лицо, в ней, как в водорослях под водой, запутались конечности. Женя задохнулась, вывалившись в холодную, хлещущую по спине темноту, зиявшую теперь там, где мгновение назад был поток яркого света. Но тонгенератор — устройство размером с ладонь, напоминающее телефонную трубку из прошлого века — она все еще сжимала в руке, а это значило, что все под контролем.

На худой конец у нее всегда есть свисток для отпугивания собак в заднем кармане шорт.

Полоса света, в которой сверкали и вскипали струи дождя, уползала в сторону, преследуя что-то. Женя вскочила, отфыркиваясь, скользнула вдоль джипа, попыталась сориентироваться в том, куда направлять ультразвук. В отличие от обычных тонгенераторов, инструмент, который она держала в руке, создавался специально для защиты от неупокоенных. Маленький динамик — направленный звук, перекрывавший низкие вибрации призраков, излучающих тон ненависти, ужаса и боли.

Их музыкой был инфразвук, вызывающий животный страх, от которого скручивало желудок и гудело в висках, ватную слабость в ногах, тошноту и бессилие. Он вгонял в ступор. Его антагонист — ультразвук — напротив, заставлял мысли течь быстрее, а сердце заходиться в тревожном стуке. Для живых это было одинаковым стрессом, но неупокоенные ощущали разницу так, как любой человек ощущал разницу между ружьем, которое он держит в руках, и ружьем, направленным ему в лицо.

Диссонанс позволял сражаться на равных, а чтобы не навредить себе, использовались такие звуковые “пушки” — тонгенераторы с направленным воздействием. Маленькая и на вид безобидная штука, способная свести с ума, если “стрелять” из нее в ничего не подозревающего человека, чей слух даже не способен уловить такие высокие частоты. Или парализовать — если “стрелять” в призрака.

Именно это Женя и собиралась сделать, но глаза никак не могли привыкнуть к мелькающему свету и непроглядной грозовой черноте. Только когда луч понесся, поджигая пространство, прочь, она увидела то, откуда он изливался.

Гигантский человеческий силуэт — тощий настолько, что был виден позвоночник и просветы между ребрами, обтянутыми полупрозрачной кожей. Если бы не пучок молний, полыхнувший вдали, оно так и осталось бы скрытым во тьме. Женя замерла, задрав голову, продолжая видеть высоченную фигуру, сгорбленную, с вытянутой шеей и зияющими белой пустотой глазницами — даже во вновь нахлынувшей темноте. Не меньше десяти метров, а может и выше, оно было размером с многоэтажное здание и уходило так далеко вверх, что от развертывающейся перспективы кружилась голова.

И оно искало Кира. Где-то там, в мокрой траве, он ползал, как насекомое, уклоняясь от выжигающего рассудок света.

Женя подняла тонгенератор, мизинцем нажала кнопку снизу и направила его туда, откуда исходили лучи. Безымянный палец плавно передвинул ползунок на частотах, выкручивая их до максимальных значений. Тонкий писк резанул слух и тотчас стаял: человеческий слух не способен уловить такие высокочастотные колебания. Но вместо звука пришло другое — нарастающее в груди давление, зуд в костях и бессмысленное, удушающее беспокойство, заставляющее бежать, даже если в этом нет смысла.

Если бы тонгенератор был направлен в саму Женю, она бы сейчас уже билась в конвульсиях и пускала пену изо рта, а в мозговой ткани у нее росли бы гематомы.

В первое мгновение ничего не произошло, как это бывает порой и с неупокоенными менее опасных категорий. Некоторые даже успевали броситься или направить на оператора волну инфразвука, пытаясь проникнуть в сознание, но их быстро сносило. Однако на этот раз все просто замерло. Замерло — и тотчас разорвалось низким, рокочущим гулом, от которого засосало под ложечкой.

Из травы неподалеку показался Кир. Женя направилась к нему, держа неупокоенного “на мушке”, но ее сбила с ног и подбросила сама земля, задрожавшая так, будто прямо под ногами разламываются тектонические плиты. Лучи света, мерцая, метались по тучам и спускались все ниже, пока нечто издавало чудовищный нутряной рокот и раздирало твердь. Затем свет погас, опустившись в траву, и на мгновение стихли все звуки.

— Что это, вашу мать, было?! — в голосе Кира смешался гнев и крайнее изумление. Страха не было. Женя отключила тонгенератор, когда наконец добралась до напарника и ощутила его руку у себя на плече. Зудящее беспокойство улеглось. — Я впервые такое вижу, нихрена это не Р1, это самая настоящая Z!

— Зет по шкале Кроули… Интересно, что на это скажет майор. И весь их умный совет из дядечек-спецслужбистов, которые неупокоенных наблюдают только на бумагах и в видео.

Она хотела сказать что-то еще, но по земле вновь пробежала вибрация. И с каждой секундой она становилась все сильнее: нечто приближалось, передвигаясь в толще почвы.

Женя щелкнула кнопкой, направила тонгенератор туда, откуда шел гул. Но он лишь слегка замедлился, обогнул направленный звук и… продолжил движение.

Женя и Кир сорвались с места — как происходило уже множество раз. Им не нужно было сговариваться, что-то обсуждать, строить планы: они давно уже поняли, что в этом деле можно доверять только интуиции, только выработанному чутью и тому резонансу, который они создавали вместе, привыкшие друг к другу, научившиеся понимать друг друга без слов после множества ссор и желания разойтись, чтобы больше никогда не вспоминать ни блог, ни эту ужасную работу в органах (и в этих органах они были скорее аппендиксом, который использовали, пока он не выйдет из строя и не самоликвидируется), ни весь этот кошмар с неупокоенными.

Каждый неупокоенный — рана на теле времени и пространства, нанесенная самими людьми. Живыми людьми. Поэтому живые и должны это исправлять. Так успокаивала себя Женя раньше, так она успокаивает себя и сейчас. Главное — не позволять привычным паттернам мышления заглушить голос шестого чувства, не вгонять себя в рамки логики, потому что логики здесь нет. И не будет. Все началось с убийства и предательства — действий, в которых нет здравого смысла. Значит и в последствиях этих действий его искать не нужно, размышлять общепринятыми моделями здесь — ошибка. Смертельная.

На бегу Женя вызвала в памяти образ Лили. Миниатюрная девушка с прямыми рыжими волосами, в джинсах и косухе, как в тот день, когда она бросилась с балкона. Она подняла руку и безучастно указала куда-то вперед и в сторону, где, кроме темноты, физически Женя ничего не видела, но теперь ощутила: там безопасно. Там теплился сгусток тепла, пока вся остальная земля была мерзлым плато, прожигающим ступни инфернальным холодом, несмотря на то, что в реальности здесь цвел луг.

Осталось только не наткнуться на развалины домов по пути.

Одновременно с этим Кир поднял ко лбу Родимич, коснулся им кожи и — схватив Женю за локоть, потянул туда же.

Дрожь земли нагоняла их. И звуковая стрельба наугад не помогала. Но что-то звало впереди — и Женя не думала ни о чем, стараясь лишь не упустить эту легко протянувшуюся нить, в которой было тепло и странное чувство печали. Это была не Лиля, она так не разговаривала, от нее шли совсем другие энергии, даже сквозь толщу нечеловеческой тоски и боли — всего, что от нее здесь осталось.

Зов был незнакомым. И только вблизи Женя поняла, что это старая церковь, прямо за которой и находилась скудельница. В нескольких метрах от скрытого плющом и покосившегося забора Женя ощутила это — страшный провал в земле, без дна, бездна, из которой сочилось и лилось, ползло то жуткое и больное, что оставляет после себя любое надругательство над человечностью.

Церковь ждала их. Не пришлось светить перед собой, чтобы нырнуть в разверстую пасть портала.

Женя продолжала нацеливать тонгенератор за спину, туда, где разверзалась и выла земля, но теперь это было ни к чему: все прервалось, в очередной раз застыв и погрузившись в глухую тишину. Женя отключила инструмент. Кир все еще судорожно сжимал ее локоть, хотя и пытался другой рукой протереть объектив камеры о футболку, мокрую насквозь. С бородки его струйкой стекала вода и мешала протирать. Камера была водонепроницаемой, так что никто ни о чем не беспокоился, как минимум в этом плане.

Женя вновь вспомнила тот день на кладбище. Она шла по обледенелой тропинке, среди надгробий, прикрытых крупкой ноябрьского снежка, и ее колотило от мороза. Кира она заметила издалека: черные взъерошенные волосы, напряженный и даже обиженный взгляд, направленный на чью-то могилу. Его губы были плотно сжаты.

— Сейчас бы чего-нибудь горяченького бахнуть, — пробормотал он, снова направляя камеру вперед.

И не ошибся.

Лоно земли раздвинулось, рождая то, смотреть на что было болезненно даже сквозь зерно ночного видения на экране камеры.

-5-

Кир видел ковры из дышащей плоти, устилавшие землю на кладбищах. Он видел сотни теневых людей, поднимавшихся медленно в небо, освобожденные обрядом очищения и изгнания. Видел, как на черных стенах в заброшенных зданиях раскрываются глаза, беспокойные, воспаленные, глядящие сквозь изнанку реальности. Видел вечно гниющие трупы тех, кто стал жертвой серийного убийцы, видел ревущих монстров, порождаемых расстрельными местами, многоножек из плоти на батальных полях, воплощенную агонию, сочащуюся с фотографий концлагерей.

Чем чаще взаимодействуешь с потусторонним, тем больше начинаешь видеть. И это не радует.

Но то, что рождалось из бездны под церковью, заставило Кира попятиться, покрывшись ледяными мурашками, впервые за долгое время. В спину ему уперлись теплые ладони Жени, из-за его плеча заглядывавшей в экран камеры.

Тела вырастали из-под земли. Лохмотья сморщенной кожи и старые бурые кости, обнаженные волокна мяса, иззелена-коричневого, в редких местах красноватого — все это вырывалось из почвы, собираясь в нечто, имеющее омерзительно знакомые очертания. Оно собиралось в тело — исполинское тело мертвеца, разложившегося почти полностью, истекающего червями и гнилостными жидкостями. Падали вниз комья земли и насекомых. Это не было полной копией человека, скорее извращенным подобием, химерой, как случалось всегда в случае неупокоенных. Они крайне редко оставались в своей изначальной человеческой форме, когда являлись перед долгожданными на их безымянных могилах гостями для того, чтобы вернуть свое.

Свои годы. Свои чувства.

Это было нечто новое. Кир поднял камеру вверх, к провалу в крыше церквушки, и на экране появился череп. Нижней челюсти у него не было, а из черного провала на ее месте вываливался длинный, испещренный отверстиями язык. По профессиональной привычке Кир навел зум на язык — и да, это были глаза. В каждой из влажных дыр вращалось глазное яблоко.

Неупокоенные любят наблюдать. Жадно смотрят, выискивают. Сверлят взглядом, уже одним им забирая частичку жизненной силы — еще бы, под таким взором тяжело оставаться в хорошем настроении. Попасть в ловушку зрительного контакта с ними — самая распространенная ошибка новичка.

Именно поэтому следить за ними всегда лучше через камеру.

Когда в пустых глазницах черепа затеплился свет, Женя схватила Кира за плечи и оттащила к стене, в тень. Сверху через пролом хлынул свет — снова засверкал дождь, и лужи на полу превратились в кипящие зеркала.

За порталом металась из стороны в сторону гигантская рука, ладонь которой, раскрываясь и царапая костяными фалангами стены снаружи, обнажала роящиеся головы. Они вращались без цели и смысла, создавая внешний вид дрожащей и пульсирующей опухоли из множества мелких наростов. Постепенно в церковь начал проникать едкий и приторный запах гнили.

— Это же гасядокуро, — пробормотал Кир, осознавая, что вместе с шоком и отвращением испытывает… восторг. Он впервые видел настолько сложносочиненную и крупную сущность. — Это точно категория Z, а может и Z2, хотя таких вроде не бывает? Теперь будет.

— Что ты говоришь? Гасякомоцу? Гася… что?

— Гасядокуро. Японский монстр, который собирается из тел мертвецов на братских могилах. Что за адская хрень здесь произошла?..

В самом деле, если обычно по внешнему виду неупокоенных можно было, следуя методу индукции, простроить все обстоятельства, окружавшие их при жизни и при смерти, то теперь у Кира совершенно не было предположений.

— Насколько я помню, про Ополье писали, что в начале прошлого века оно уже было заброшено и славилось, как крайне скверное место, — Женя загремела своими многочисленными талисманами. — А еще, заметь, в церковь оно залезть совсем не может. Хорошая защита. Такие бывают только у тех церквей и храмов, где еще остались реликвии. Может, икона какая спрятана. Нужно не забыть написать об этом в отчете.

Как обычно в моменты, когда происходил кромешный абсурд и кошмар, Женя стала отстраненной. Кир оглянулся через плечо: она отошла чуть дальше и перелезала через завал из камней и досок, по-видимому, уже ища подходящее место для обряда.

— Ну или не икона. Такая защита бывает еще, если в стенах церкви умирает священник, — Кира немного трясло. — Судя по всему, здесь и такое могло быть. Не удивлюсь, если в Ополье еще и какие-нибудь мистики из царской России проводили свои шизофренические ритуалы. Нагадили, бездари и дилетанты, а нам разгребать.

Он усмехнулся. Пошел за Женей — она, очевидно, искала алтарь. Снаружи раздавался низкий гул, но здесь он не заставлял внутренности переворачиваться в животе и сливался с раскатами грома.

— Всё как всегда, — голос Жени звучал глухо в тесных, заполненных обломками помещениях. — Придурки, которые мнят себя сведущими в оккультных практиках, всегда только добавляют работы. Еще сдохнут прямо на месте ритуала, а ты потом с их неупокоенными духами дополнительно разбирайся.

Алтаря не было. В отличие от многих заброшенных церквей и часовен, которых бывали Искатели, здесь почти ничего не сохранилось — относительно целой оставалась только лестница, ведущая в колокольню, все остальные проходы и конструкции либо лежали под завалами, либо тоже были разрушены до неузнаваемости.

Найдя в темноте более или менее чистое место на полу, подальше от неупокоенных, все еще воющих снаружи и пытающихся проникнуть внутрь за тепленькой плотью, решили проводить обряд прямо сейчас.

Работа на месте состояла всего из трех этапов: наблюдение и сбор информации, присвоение местным призракам категории по шкале Алистера Кроули и определение средств воздействия на них, ну и, конечно же, обряд изгнания. Кир давно уже привык носить все нужно с собой: в карманах штанов у него всегда лежало несколько зажигалок, колокольчик, огарок церковной свечи и крохотная записная книжка, страницы которой уже были порядком испачканы и местами порваны. Женя же носила на шее амулеты, большая часть из которых использовалась, как ключи для взаимодействия с пространством, а остальные были маленькими футлярами для мела, игл, соли и стиракса.

Для изгнания неупокоенных из мира и присоединения их обратно к Роду обычно хватало нарисованной на земле печати (обычно рисовалась ножом по почве или мелом по камню) и активации ее при помощи сожженных растений или стираксовой смолы. Это действовало до категории М, то есть до тринадцатой категории по шкале Кроули — дальше уже шли тяжелые случаи, для которых приходилось делать различные смеси трав, использовать собственные волосы или слюну для того, чтобы насытить печать живой энергией, даже иногда раскапывать саму скудельницу или заброшенные могилы для того, чтобы достать сырую землицу, контактировавшую с телом.

В этот раз все было гораздо сложнее. Кир готовился обращаться к предкам, готовился к тому, что придется пускать себе и Жене кровь. Складничок уже начинал неприятно жечь бедро через штаны: чем дольше Кир думал о том, сколько крови, возможно, понадобится для активации печати и призыва силы Рода, тем хуже ему становилось. Женя сидела на полу и, расчищая руками пыль да мелкие камни, чертила огромную схему, гораздо больше, чем раньше.

Кусочек мела в ее пальцах стремительно уменьшался.

Все равно эти же узоры и знаки придется повторить красным по белому. Чистовик поверх черновика.

Кир установил камеру на одной из ступенек лестницы, так, чтобы обряд был виден в деталях. Женя закончила с рисунком, погасила зажигалку, которой подсвечивала пол вокруг, и положила ладонь в центр печати. На кисти было вытатуировано перевернутое дерево, уходящее корнями к символам четырех основных измерений: Яви, Нави, Прави и Ирия.

В Яви жили люди. В Нави были заперты неупокоенные. В Прави пребывали свободные души, соединенные с Родом. Ирий был недоступен для познания людей.

Кир со щелчком раскрыл нож. А потом произошло что-то странное. Положение его тела резко изменилось, при этом никакого движения или физического воздействия он не ощутил, кроме болезненного удара позвоночником о пол. Воздух выбило из легких. Лезвие ножа увязло в чем-то, Кир дернул, и оно обломилось, оставшись в том, что нависало сверху, невесомое, неощутимое, несуществующее.

Над лицом из тьмы выросла морда. Собачья морда, обтянутая человеческой кожей, с пигментными пятнами, морщинами и запавшими человеческими глазами, в которых была только неизбывная печаль. Нечеловеческая, нездешняя печаль, которой никогда не познать живым, но в которой, как насекомые в янтаре, застывают неупокоенные.

Вместо страха Кира объяла усталость. Захотелось спать, стало так спокойно и грустно, что все дела и вся жизнь потеряли смысл, стали плоскими воспоминаниями об историях, услышанных от кого-то, а не прожитых на собственной шкуре. Руки Кира, помимо его воли, легли на пол в пыль. Под правой ладонью оказался оберег Родимич — он жег кожу ледяным огнем, от его безумного холода болели кости в пальцах, и только это еще удерживало Кира в сознании.

Он вспомнил, как в тот день, под сумасшедшим солнцем, призрак протянул руки к его душе и забрал что-то. Вынул часть мозаики — оставил пустоту, из которой сквозило смертным морозом.

Но что он забрал? Кир сдвинул брови, силясь вспомнить. Песья морда все еще нависала над ним, сразу четыре руки-лапы, такие же морщинистые и розовато-серые, прижимали его к полу, а сверху вились кожистые хвосты, напоминавшие толстый кишечник: полые, они дрожали, извиваясь, и на их концах ритмически раскрывались и закрывались отверстия, напоминавшие рты.

Сквозь темноту проступил зыбкий и чуждый силуэт Жени. Она вытянула вперед руку с тонгенератором, но что-то случилось — вместо тонкого писка раздался треск, и инструмент взорвался, обжигая ладонь и впиваясь в нее осколками пластика.

Кир отстраненно отвел взгляд.

Нужно было вспомнить.

Ощущение потери. Ощущение пустоты. Но что было до?

До пустоты была вина. Ядовитая, нестерпимая вина.

Кир закрыл глаза.

Но не успел уснуть: слабость отступила, а на ее место пришел отупляющий ужас и боль от того, с какой силой Женя вцепилась в Кира, поднимая его и таща за собой вверх по лестнице. Позади над печатью бесновалось и билось существо — нечто, между собакой, человеком и клубком змей — издавая не вой, но неслышную для уха низкочастотную вибрацию, от которой кровь сворачивалась в венах.

Во рту у Жени был ультразвуковой свисток для отпугивания бродячих псов, и она неустанно дула в него, делая лишь короткие перерывы на вдох. По правой руке ее текла кровь. На собственной правой ладони Кир заметил круглый ожог, оставленный оберегом — черные коросты в виде пылающего солнца и переплетающихся линий-корней внутри него.

Тоже напоминает червей, впрочем. Для одной ночи слишком много червей.

Реальность вновь обрела глубину, цвет и звуки, только когда Женя кровью нарисовала на листке из записной книжки Кира знак Алатырь и вложила ему в рот.

На этот раз ничего не забрали, но Кир чувствовал себя странно. Будто вместо того, чтобы отнять, этот неупокоенный вложил обратно то, чего просила пустота внутри него. И это тягостное чувство вины теперь плескалось в сердце, как отрава.

Вокруг было тесное пространство колокольни. Пол был наклонен под крутым углом, отчего сидеть на нем получалось, только упершись ногами в борт, за которым уже виднелись луга и лиственницы внизу. Над головой висели черные колокола, покрытые пылью уже Бог знает сколько времени.

Вокруг разливался яркий белый свет. Далеко внизу в нем качались и дрожали цветы левкоя. Гроза уже ушла, но беспросветные ночные небеса продолжали извергать из себя потоки воды. На затылок капало, но свет внутрь колокольни не проникал. Впервые за всю ночь Кир ощутил, что замерз.

Рядом сжалась Женя.

— Нужно начертить еще одну печать, прямо здесь, — процедила она сквозь сжатые зубы, вынимая из ладони осколки тонгенератора, — Как раз и кровь есть. Ты как?

— Никак. Я вспомнил кое-что.

Женя подняла голову и посмотрела на Кира. Тот лишь пожал плечами, понимая, что она вряд ли заметит в полутьме такое незначительное движение.

— Не зацикливайся. Ты уже усвоил этот урок, пережил свою вину. Ты ее искупил, — ее влажная от крови рука сжала предплечье Кира. Тепло, даже горячо. — Та девочка на тебя не злится.

— Откуда тебе знать?

— Я видела ее, она приходила ко мне вместе с Лилей. Она простила тебя.

В горле защипало. Кир тяжело сглотнул.

— Ладно, рисуем печать или что ты там говорила, — сипло пробормотал он и повернулся набок. — Я, кстати, камеру ухлопал. Зато нож на месте.

Нож и вправду до сих пор лежал в ладони, как приклеенный. Обломком лезвия Кир прочертил линию у себя на запястьи, неглубокую, но достаточную для того, чтобы щедро пустить кровь.

Перед глазами у него встал тот ноябрьский день. Кладбище, свежая могила ребенка. На надгробной плите фото — девочка в новогоднем костюме снежинки обнимает плюшевого белого медведя. Улыбается в камеру. Вечная, нетающая снежинка.

Кир не заметил, как сбоку подошла девушка: короткая стрижка, голова утопает в шарфе, тело упаковано в огромное пальто мышиного цвета. Глаза в окаймлении темных кругов, но не скорбящие, а задумчивые. Она долго смотрела издалека, потом приблизилась.

— Мои соболезнования, — негромкий голос.

Женя тогда почти прошла дальше. Кир уже смотрел на ее спину и вдруг выпалил, без выражения, монотонно, как диктор:

— Я случайно сбил ребенка насмерть, и теперь она преследует меня.

Ночная дорога, частный сектор, ливень в ноябре. Скользкая дорога и не такая уж большая скорость, которой, впрочем, хватило для того, чтобы толкнуть маленькое тело и бросить его головой на бордюр. Кир на руках занес ее в машину, в ту самую “Ниву”, и поехал в ближайшую больницу, потому что знал, что если вызвать скорую, сюда она доедет только через сорок минут, если не позже. Девочка была почти раздета, в какой-то ночной сорочке, без обуви. Как потом выяснилось, тот медведь был ее единственной игрушкой, а дома ее любила только престарелая бабушка, уже почти выжившая из ума. В тот вечер отец, допившись до психоза, крушил дом, в очередной раз избил мать до того, что на похоронах половина лица у нее была черно-синяя — Кир сам это видел, хотя, конечно, больше смотрел на глаза, в которых плескалась такая страшная ненависть, от которой не хочется жить.

Закончил с матерью — принялся за дочь. Та выбежала из дома. Так все и закончилось.

Он был на похоронах той девочки, ее звали Ксюша. Ему пожелали смерти. Он сам себе пожелал смерти — еще когда вез остывающее тельце к врачам, которые пытались. Они всегда пытаются, но не всегда побеждают — и тогда либо Род забирает упокоившуюся душу к себе, либо душа навсегда остается в операционной, обозленная на всех живых. Потихоньку сосет из врачей жизнь, ползает вдоль глухих стен. Бывало, работали и в операционных, правда Жене в больницах совсем не нравится, лучше уж на старых кладбищах.

Так все закончилось. А потом началось — у той же могилы.

Окровавленной ладонью Кир вытер слезы, стекавшие по лицу на шею.

Вместе с Женей в две руки они нарисовали печать заново.

И ничего не произошло.

-6-

Всю ночь отец Николай спал плохо и по большей части лежал в кровати, прислушиваясь к шуму снаружи. Ему казалось: где-то в долине, над которой бесновались молнии, что-то плакало низким невыносимым плачем, от которого холодела сама земля. Но наутро все так же бушевало неудержимое лето. Июнь подходил к празднику Великой Троицы.

В селе не было электричества: опять из-за непогоды случилась авария на подстанции. Отцу Николаю хотелось поискать в интернете что-нибудь об Ополье — раз уж об этом знают городские блогеры, то почему батюшка должен оставаться в неведении? Но компьютер безмолвствовал, а у телефона сел аккумулятор.

За распахнутым окном таял прозрачный утренний сумрак. Яблоньки стояли в цвету — белые облака, осевшие с неба на зелень сада. Отходили последние нарциссы, дурманный запах которых поднимался к окну, пока отец Николай сидел за чашкой чая и пытался избавиться от мыслей о тех незнакомцах, Ополье и о той странной тоске и тревоге, которые охватывали его ночью.

Когда в конце улицы показался почтальон — бодрый старик Виктор с клочковатой бородой и в вечной тельняшке — батюшка не выдержал: быстро оделся и вышел из дома.

Воздух снаружи был сладок и упоительно свеж. На таком воздухе да в поле среди камней писать маслом сонные пейзажи и это нежное золотое свечение, льющееся не от солнца, а будто со всей поверхности неба. Божья благодать. Только совсем не этим были заняты мысли отца Николая.

— Доброго утра тебе, Виктор Иваныч, — поздоровался он еще издалека.

— Доброго утра, батюшка, — заулыбался почтальон редкозубой, но сердечной улыбкой. — Письмо какое ждете?

— Нет, спросить у тебя кое о чем хотел. Ты на свете дольше меня живешь, и в этой местности с рожденья, знаешь наверняка все байки да старые истории, которые здесь травят. Расскажи мне про Ополье. Чем эта деревня славна, почему бросили ее вместе с церковью. Негоже так поступать с храмом Божьим.

— Ой, негоже, батюшка, это правда, — остановившись у калитки и положив на нее крупные ладони, закачал мохнатой головой старик, — Да только история там мутная. Я вам соврать боюсь да присочинить чего: сам слышал об Ополье в последний раз еще юнцом, а после в селе нашем и вовсе перестали об этом месте вслух говорить. Вы уж лучше к Силантию сходите.

— Кто таков Силантий? Не слышал о нем и в приходе не видал, — отец Николай нахмурился: за годы службы здесь он знал по именам почти всех селян, кроме самых нелюдимых или тех, кто приезжал сюда только летом, на дачи. Да и тех хотя бы пару раз видел в лицо.

— Конечно, не слышали, — Виктор невесело усмехнулся. — Язычник он, отшельником в лесу живет. Ему, наверное, уже лет сто, не меньше. Зато про Ополье он точно знает: видели его близ той долины раньше, пока он совсем не состарился и из леса выходить не перестал. Сходите к нему, батюшка, поспрашивайте. Может, сумеете спасти заблудшую овечку, душу к Богу повернуть, пока не поздно.

Отец Николай не знал, что и думать. С одной стороны все это выглядело чересчур авантюрно для священника, но с другой — слишком уж жгло изнутри любопытство, слишком сильно было беспокойство, которое вызывали размышления о покинутой церкви на Ополье и о тех двоих, что поехали туда в грозу и в ночь.

— И где же живет этот Силантий? — после паузы спросил он.

— За полем с валунами, куда вы рисовать ходите, батюшка, — снова расплылся в улыбке старик Виктор. — Там, где лесочек такой, нужно с холмика спуститься — и сразу избу увидите. Маленькая она, черненькая, у ручья стоит, ее не просмотришь.

— Спаси Бог твою душу, Виктор Иваныч.

— И вам не хворать, батюшка.

Через четверть часа отец Николай уже ехал прочь из села. На этот раз он решил не тратить время и достал из сеней велосипед, на котором частенько совершал прогулки в теплое время года.

Полы рясы развевались по ветру. Лужи в колеях отражали полную облаков лазурь, а по обочинам качались душистые травы. Кругом цвели деревья, но в пении птиц и в полнокровии летних красок ощущалось дурное предчувствие, будто веселость и торжество жизни скрывали под собой нечто страшное. Ведь у всего есть антагонист: у света — тьма, у радости — несчастье. И в это утро во всем проявлялась натужность и чрезмерность, а это значило, что за чрезмерно цветущей жизнью крылась смерть — жаждущая, готовая вырваться из-под покрова света и захлестнуть собою всё.

Чем выше поднималось солнце, тем резче становились очертания и глубже — тени. Яркость из радующей глаз превращалась в невыносимую, и совсем скоро отцу Николаю стало тяжело: жара начала давить, голова болела. На валунах велосипед пришлось оставить и дальше идти самому, продираясь сквозь растения: к избе Силантия не вели никакие дороги. Уже спускаясь по холму и видя ту самую избушку — точно такую, как ее описал почтальон — батюшка почувствовал ногами дрожь, вдруг пробежавшую по земле.

“Что такое?”

Послышался скрип. Из избы выбрался отшельник, тяжело передвигая конечностями, согбенный, медленный и с длинными вьющимися волосами, полностью серебряными, но не блестящими, а тусклыми, как солома. Старец остановился, опираясь на клюку и неподвижно глядя в сторону долины. Отец Николай и сам невольно замер, вскинув голову — впереди простирались холмы, и по ним бежали синеющие тени облаков. Стоял сладкий запах сырости и влажных трав.

Отшельник обернулся.

Его лицо выглядело моложе, чем можно было ожидать: не мумия, а скорее почтенный старец. Взгляд прозрачно-голубых глаз был тверд, хоть и блуждал словно в тумане, зрительно ощупывая темный силуэт батюшки.

— Пришел про Ополье спрашивать? — негромко и хрипло проговорил Силантий. — Дурное там творится.

Обливающийся потом, слегка отупевший от жары и слепящего света, под взглядом язычника отец Николай чувствовал себя бабочкой, приколотой иглой к пробковой доске. И все же он ответил:

— Доброго дня вам, Силантий… Уехали туда вчера двое из города. Уж не знаю, чего они там делают, да только ощущения у меня скверные. Вроде не вандалы какие, может, случилось с ними там чего?

— Случилось, еще как случилось. Лечить они землю приехали, да только не знали, что это место злее, чем Навское царство. Скверная там земля — земля палачей и пытателей. Если б не хранитель церкви, не спаслись бы, наивные дети…

— А вы все это… откуда знаете?

Силантий мрачно посмотрел на отца Николая. Затем развернулся и побрел по крохотному дворику, к камню, что лежал у ручья. Батюшка спустился и остановился рядом.

— Это тебе неоткуда знать, — отшельник достал из кармана выцветших штанов мешочек с камнями и потряс его. На нем была старая льняная рубаха без пуговиц, и пояс, на котором висел нож. Только сейчас отец Николай заметил это и хотел было сделать шаг назад, но сдержал себя. — Ты здесь недавно. Те ваши священники, которые знали, тоже быстро сбежали — не хотели иметь с этим дело, думали, это происки Дьявола, грех какой. Ну или умерли. Решили, что они не хуже вашего Иисуса. Спасители выискались. Ничего не зная, поперлись в Ополье, да там и сгинули. Не рассказывал тебе никто об этом?

Развязав мешочек, Силантий достал из него три камешка и разложил на дрожащей ладони: это были руны. Присмотревшись к ним, отшельник помрачнел еще больше, быстро плеснул на камешки водой из ручья и убрал их обратно.

— Не слышал ничего такого, — озадаченно произнес отец Николай.

— Само собой, — Силантий наконец снова посмотрел на него. — Ополье — проклятое место. Была здесь в царские времена деревня, где жили сокрыто язычники, чтили старых богов, ставили меж холмов идолы деревянные да старались быть в гармонии с природой. А потом пришли царевы прихвостни и сделали здесь кровавую баню. Сами поселились, стали охотиться на колдунов да колдуний во всей округе. Стаскивали их в избу на окраине деревушки, пытали там, а потом закапывали в землю. Полно народу загубили — даже тех, кто колдовством не занимался. По навету, по доносу добрых соседушек. А потом опомнились кровопийцы. Чтоб грехи отмолить, поставили церковь на божедомке — прям на месте той избы. Да только не помогло это. Жуть стала делаться в Ополье: деревенские стали пропадать и погибать от мора, находили их тела разбросанными по всей долине. Тогда местные священники и решили хранителя создать.

Голос отшельника стих. Он глядел куда-то сквозь отца Николая, все еще сжимая в тощих старческих пальцах мешочек с рунами.

— Создать хранителя церкви? Разве его не призывают с небес, Силантий? Ангела небесного для покровительства, — мягко направил батюшка.

— Нет. Ничего ты не знаешь, Николашка, — оборвал его старец.

Отец Николай осекся. Сжав челюсти, он потянулся рукою к наперстному кресту, но металл ожег пальцы. Отдернув их, батюшка взглянул на кисть в ожидании увидеть красные полоски ожога, но вместо этого подушечки пальцев побелели.

— Не бойся, ничего я тебе не сделаю, — с досадой проговорил Силантий. — Знать тебе надобно, что ангела небесного ты просить сколько угодно можешь, да только не явится он сюда. Кто мы, чтоб до нас ангелы нисходили? Глядишь, не пророки. Чтобы защитить церковь, хранитель делается. Из собаки, к примеру, или из змеи. А если совсем дело худо, то кто-нибудь из служителей жертвует собою, чтобы спасти остальных… Закапывают его заживо в землю вместе с черной собакой и с клубком лесных змей и читают молитвы трое суток. И тогда становится он хранителем, да только для того, чтобы верно и долго служить и защищать храм вашего Бога, нужен ему сосуд с живой водой.

Старец неторопливо вынул нож из ножен, положил рядом руны и, окунув лезвие в воду, полоснул себя по запястью. Густая темная кровь закапала в ручей и понеслась прочь, в сторону долины.

— Оттого я и знаю, что там творится сейчас. Идти тебе нужно, Николашка. Ребята там крепкие, да только плохо им сейчас. Загнали их угол, измотали. Хотят мертвецы крови их испить, а хранитель церкви принял их за врагов из-за магии, которую они творили. Хорошая магия хотя. Только не там они ее взялись делать, надобно на земле, в церкви нельзя такое… Бог ваш супротив того, чтобы неупокоенных мертвецов обратно к Роду отправляли. Бог ваш решил, что раз уж постигла их такая смерть, значит должны они мучиться и дальше, вину свою искупать… — старец умолк, сжимая дрожащей рукой рану. Губы его беззвучно шевелились, произнося какие-то слова. Затем он вынул из кармана тряпицу и перевязал себе запястье. — Да только какая на них вина? Разве ж в том их вина, что не отпели их и не похоронили, как нужно?

Отцу Николаю нечего было ответить на это. Еще не до конца понимая, что происходит, он одновременно верил отшельнику и не верил ему совсем, хотя внутреннее чутье подсказывало, что все это — правда. Может быть, он просто был слишком молод и нервы его были слишком шатки, потому он верил безогладно и в Бога, и во все те странности, что происходили в мире земном. Слова старца заставили батюшку испытать укол жгучего стыда.

— И что мне делать? Как помочь мертвым покинуть Чистилище? — тихим голосом спросил он.

— Дам я тебе все, что нужно. Сделаешь, как я скажу. А потом — обещай, что придешь к моей избе и похоронишь меня.

Дышать стало тяжело, словно отец Николай все еще шел куда-то через нескончаемые луговые травы.

-7-

— Я почему-то знала, что сегодня ты вспомнишь об этом, — глухо проговорила Женя. — Думала о нашей встрече. О том, как ты стоял там и смотрел на могилу. У тебя был такой вид, будто ты и сам собирался умереть.

— Я собирался. Передумал, когда тебя увидел.

Они сидели под колоколами и смотрели на то, как внизу по цветам и разросшимся кустарникам ползли тени облаков. Время превратилось в мед солнца, медленный и жаркий. Ощущалось, как минуты переходят одна в другую, но это не имело смысла: все сливалось в один безликий поток. Гигантское чудовище скрылось под землей еще до рассвета, но порой напоминало о себе волнами вибрации, от которой покосившаяся колокольня испуганно скрипела и грозила сверзиться на землю. Собакоголовый так и сидел внизу у лестницы, и в мертвой тишине иногда было слышно его быстрое дыхание.

Он ждал, терпеливый: у него было все время мира. Как у гасядокуро. Они знали, что людям рано или поздно придется спуститься, тем или иным путем.

— Что это за НЁХа? — безразлично спросил Кир. Лицо у него было белое, как полотно, а кровь на руках свернулась и почернела. — Там, внизу. Я таких еще не видел. Не знал, что они в церквях тоже бывают.

— Это церковный грим. По морде видно, — у Жени кружилась голова. Становилось жарко даже здесь, в тени, воспоминания об изматывающей ночи отдавались болью и слабостью во всем теле. Перед глазами плыло, и раны на ладони отвратительно ныли, пульсируя. В них скапливалось болезненное тепло. — Раньше делали таких, чтобы у церкви или храма был покровитель. Закапывали в землю черную собаку, например. Тут, видимо, одной собакой не обошлось.

— Ну и местечко. Пока по ощущениям напоминает место казни или какой-нибудь расстрельный пункт. Столько трупов, а сверху — церковь, — Кир вяло усмехнулся. — Как вишенка на торте. Из дерьма.

Женя повернула к нему голову. Между ними чернела печать — заранее бесполезная. Печати работают только на земле, где лежат останки мертвых. В воздухе ее не активируешь, даже если выльешь на нее литры живой крови.

На душе стало невыносимо горько. А когда Кир, почувствовав на себе взгляд, тоже повернулся к Жене, сердце у нее сжалось.

Половина его бороды была седой, как и правый висок. С той стороны, с которой к нему припал церковный грим, медленно проникая в его человеческую сущность и переворачивая там все вверх дном. Если бы не собачий свисток, кто знает, чем бы все закончилось. Да и сейчас Жене становилось страшно от мысли о том, что могло произойти за ту секунду, которая ей понадобилась, чтобы достать свисток.

Ультразвук гасит инфразвук. Кажется, сейчас сами Искатели излучали скорее низкие частоты, чем высокие.

— Ты поседел.

— Рано или поздно это все равно случилось бы, — Кир пожал плечами. — Стоп… Что это там?

Согнув колени, он сполз вниз. Сделав то же самое, Женя сквозь головокружение и боль в уставших глазах разглядела темный силуэт, направляющийся в Ополье.

Священник на велосипеде спускался с холма в долину.

Кир засмеялся. У Жени же загорелись уши от внезапно нахлынувшего возмущения.

— Какого хрена он здесь забыл? Возомнил себя героем-экзорцистом или просто помереть хочет?!

Доски под спиной снова застонали. В земле нарастало движение, а вместе с ним ускорялось биение сердца: с каждым мгновением становилось ясно, что человека на велосипеде вот-вот опустошат, и он пополнит ряды неупокоенных. Это был тот самый батюшка, которого, с мольбертом и рюкзаком, искатели встретили на пути сюда.

— Твою мать, да прекрати ты уже смеяться! — Женя не сдержалась. У Кира, похоже, окончательно сдали нервы: глядя на священника на велосипеде, он все хохотал и хохотал, пока по лицу у него снова не потекли слезы.

Дрожь становилась все сильнее. На затылок Жене посыпалась пыль… и тогда она поняла.

— Мы же на колокольне!..

Она выпрямилась, как могла в тесном пространстве, ухватилась за оборванные нити и стала дергать без ритма и цели — только для того, чтобы просто издавать звук. Звонницы и колокольни, органы в католических храмах, даже хоровое пение — все это издавна использовалось людьми для того, чтобы создать источник высоких вибраций и защититься. И почему только Женя не догадалась об этом раньше? Впрочем, сбежать бы это все равно вряд ли помогло.

Раздался страшный вой. Земля вновь разверзлась, поглощая остатки руин и изрыгая из себя трупы, которые соединялись в уже знакомую исполинскую фигуру, но на этот раз она росла не ввысь, а горизонтально, и была объята какими-то страшными судорогами. Чудовищный мертвец бился в припадке, оставляя в земле кратеры и борозды, и все же пытался дотянуться до священника, который, упав с велосипеда, сначала покатился вниз, а потом вдруг вскочил и побежал, но не прочь. А в сторону церкви. Гигантские ладони тянулись за ним, но стоило ему поднять над собой что-то и сделать незаметное движение, как руки отдергивались, словно от огня.

— А мужик, похоже, знает, что делает, — Кир прищурился, вглядываясь в происходящее.

Внизу забеспокоился и забегал кругами грим. Скуля, он царапал лапами пол, а потом вдруг сорвался с места и побежал наружу.

Женя и Кир переглянулись.

Она не думала, что сможет так быстро спуститься, да еще и пуститься бегом по траве, после всей этой ночи. Тело ныло, в голове был туман, солнечное утро казалось невыносимо, до тошноты, ярким, но адреналин заставлял бороться.

Грим бессмысленно метался у церкви, взбирался на нее и выл, но за забор выйти не мог, да и догонять искателей не собирался: его заставляло мучиться то, что происходило на поляне. Он рвался туда, но не мог покинуть церковный двор, и его лай, полный тревоги и тоски, разносился в воздухе.

Как только смолкли колокола, исполин начал подниматься.

Священник, завидев искателей, махнул им рукой, а сам снова воздел над головой какую-то маленькую вещицу и сделал движение, которое повторял уже несколько раз.

Гасядокуро над ним покачнулся и издал протяжный, душераздирающий рев. Его глазницы не вспыхивали: вместо света из них лились черви и осыпали дождем цветущую поляну.

Женя потянула за собой Кира. Тот с открытым ртом снимал неупокоенных на камеру, которую успел схватить с пола в церкви: при свете дня монстры выглядели еще жутче и прекраснее в своей извращенной потусторонней красоте.

— Возьмите это и идите на могилу! — надрывая луженую поповскую глотку, перекрикивал рокот и лай священник. — Найдите там камень! И проведите обряд на нем, а я помогу отогнать демонов!

Он метнул крохотный сверток. Женя поймала его — это был мутный стеклянный флакон с кровью, завернутый в тряпицу. На мгновение она остановилась, сжимая вещицу в кулаке. Священник, тем временем, снова поднял над головой что-то — теперь Женя видела, что это серебряный колокольчик на белой, вероятно, костяной ручке.

Колокольчик слегка покачнулся, раздался еле слышный, тонкий и мелодичный звон.

В ответ на это гасядокуро взвыл и с оглушительным грохотом полез обратно под землю, но та не принимала его, исторгая обратно вместе с кореньями и камнями.

Тотчас сорвавшись с места, Женя и Кир снова пересекли поляну и, обогнув церковь по длинной дуге, приблизились к месту, которое ощущалось, как огромный провал, из которого лился холод. В реальности это было небольшое продолговатое углубление в земле — в прошлом овраг, который засыпали. Теперь на его месте расстилался нежный ковер клевера, посреди которого лежал плоский серый камень размером с тарелку. Скромное надгробие, вероятно, оставленное здесь совсем недавно.

— У тебя остался еще мел? — спросил Кир.

— Нет. Нарисуем землей, а кровь, — Женя подняла флакон, — Используем, как активатор. Не зря же священник нам ее дал.

Она упала на колени и впилась пальцами в землю под бархатом клевера. Земля была ледяной и колючей, все еще достаточно влажной после грозы, чтобы ею можно было начертить печать.

Кир, продолжая снимать, покачивал Родимичем над местом, и кулон из серебра постепенно становился красноватым.

— Вот это энергетика здесь, — присвистнул он. — Надеюсь, нам разрешат покопаться в архиве. Я же спать спокойно не смогу, если не узнаю, что это за место такое. Гнилое.

— Выговор нам дадут, а не доступ в архив, — Женя заканчивала последние знаки. Всем телом она чувствовала, как гасядокуро до сих пор пытался спрятаться обратно в землю и как его мучил этот неслышный звон, в каком ужасе пребывала каждая отдельная душа, запертая в этом монстре. Слух терзал надрывный лай церковного грима, переходящий в хриплые человеческие вскрики, в которых временами будто бы слышались слова. Солнце жарило спину и затылок. Руки же дрожали от холода. Женя усмехнулась. — Майор ведь и премию нам за это задание хрен выпишет.

Она передала флакон Киру, тот взял его в руку, на которой висел оберег.

— Майор, майор… Мы для него просто инструмент. Игрушечные солдатики, которых он бросает то туда, то сюда, — Женя положила ладонь в середину камня. Руку до самого плеча пронзил такой холод, что кости заныли, а раны вспыхнули нестерпимым жаром. — Если бы мы здесь сгинули, он бы даже бровью не повел, хотя и наш наставник.

Кир поднял руку с флаконом вверх.

— Не наставник, а начальник. Мы — лёд под ногами майора, Женечка, — он отвел камеру в сторону от лица и ухмыльнулся, — Мы — лёд.

На последнем слове он опустил флакон на кисть Жени. Без единого звука стекло и кровь брызнули из-под пальцев.

В следующий миг камень поразила молния, ударившая из чистого голубого неба.

Когда Женя проснулась, она уже лежала на задних сидениях джипа. Через разбитое лобовое стекло было видно, как Кир и священник стояли над кучей тряпок, о чем-то негромко переговариваясь. Рядом журчал ручеек, посвистывали птицы и… шумно дышала собака.

Женя встрепенулась, едва не ударившись головой о потолок в салоне. Рядом с ней и в самом деле сидела собака, крупная, абсолютно лысая, с темной морщинистой кожей и редкой кучерявой шерстью вдоль хребта.

— Господи…

Собака, впрочем, выглядела обыкновенной, если не считать отсутствия шерсти. Батюшка, тем временем, перекрестился, вздохнул и вместе с Киром поднял ворох тряпья, оказавшийся телом старика с длинными седыми волосами и такой же длинной бородой. Лицо старика было безмятежным, и от его трупа исходило умиротворение.

Женя проследила глазами за тем, как его грузят в открытый багажник, а затем Кир устанавливает над ним тент.

— Ну все, поехали, — бодрым голосом сказал он, садясь за руль. На место штурмана уселся батюшка, — Сейчас с отцом Николаем отвезем упокоившегося в храм, а потом можно и домой. Кстати, пес теперь будет с нами. Этому братишке нужно дожить на земле еще как минимум лет пятнадцать, за своего хозяина — того священника, который пожертвовал собой и своим питомцем, чтобы стать церковным гримом. Так что придумывай имя, Женя.

— Что здесь вообще происходит? — простонала она, скривившись и глядя на пса, который, высунув язык, пускал слюни ей на колени. — Я надеюсь, кто-нибудь собирается объяснить мне, почему собака лысая и что за тело у нас в багажнике? Простите за грубость, отец Николай, но я себя неважно чувствую.

— Ничего страшного, — мягко улыбнулся батюшка и, обернувшись, потрепал собаку за ухом. — Если не хотите брать пса, он может остаться у меня. Назову его Лазарь.

— Вы прямо с языка сняли, — усмехнулся Кир, завел джип и по привычке включил музыку.

Заиграла песня Гражданской Обороны — “Ангел устал”.

Машина тронулась с места и покатила между залитыми солнцем холмами. Женя растерянно смотрела на зелень за окном. Пока ее вдруг не отвлекло прикосновение — пес перевернул ее изрезанную ладонь и ласково лизнул раны.