Обложка Исчезающий человек

Исчезающий человек

Анатолий Федоров

0% прочитано
Стандартный
Анатолий Федоров

Исчезающий человек

1. Исчезающий человек

Переезд в Аркхем был вынужденной мерой. После смерти отца и последовавших за ней финансовых трудностей, я не мог позволить себе оставаться в Бостоне. Университет Мискатоник предложил мне скромную должность преподавателя английской литературы, и я, не раздумывая, согласился, не подозревая, к чему приведет меня этот шаг.

Первые недели в городе прошли в повседневных хлопотах. Я снял небольшую комнату в пансионе миссис Уэзерби на Крейн-стрит, разложил книги, познакомился с коллегами. Поначалу Аркхем казался типичным университетским поселением Новой Англии – немного провинциальным, со своими причудами, но вполне обыденным.

Однако вскоре мне стало казаться, что город усеян древними зданиями, чьи искривленные фасады, казалось, насмехались над законами евклидовой геометрии. Остроконечные крыши и узкие окна, похожие на прищуренные глаза, создавали впечатление, будто сами дома наблюдают за прохожими.

Постепенно я начал замечать и другие странности. Они были настолько незначительными, что я списывал их на усталость от переезда и новой работы. Например, мне казалось, что расстояния между знакомыми местами иногда менялись: путь от пансиона до университета то занимал пятнадцать минут, то растягивался почти на час, хотя я шёл привычным маршрутом.

На третий месяц моего пребывания в Аркхеме начались дожди. Они были необычайно затяжными даже для этих мест, и город словно изменился под их влиянием. Старые здания потемнели от влаги, а в их очертаниях появилось что-то неуловимо тревожное. Я стал замечать, что некоторые дома будто бы меняли свой облик, когда я проходил мимо них во второй раз – окна оказывались чуть выше или ниже, чем я помнил, двери располагались не там, где должны были быть.

Люди вокруг тоже начали вести себя странно. В университетской библиотеке я часто ловил на себе изучающие взгляды других посетителей, но стоило мне повернуться к ним, как они уже были погружены в свои книги. На улицах я заметил, что многие горожане совершали странные ритуальные жесты, проходя мимо определенных домов или выходя на перекрестки. Они словно отгоняли от себя невидимую угрозу, хотя на их лицах не отражалось ни тени беспокойства.

Особенно неприятным было общение с продавщицей в бакалейной лавке на углу Черч-стрит. Каждый раз, когда я приходил за покупками, она словно не могла вспомнить меня, хотя я посещал магазин регулярно. "Чем могу помочь, сэр?" – спрашивала она таким тоном, будто видела меня впервые, хотя всего день назад мы обсуждали погоду.

Постепенно я заметил, что это происходит всё чаще. Люди, с которыми я регулярно общался, казалось, начинали забывать меня. Даже миссис Уэзерби, моя квартирная хозяйка, иногда смотрела на меня с лёгким недоумением, словно пытаясь вспомнить, кто я такой и почему нахожусь в её доме.

Улицы города становились всё более запутанными. Я начал избегать выходить из дома в сумерках, потому что именно в это время город словно переставал подчиняться законам геометрии. Знакомые переулки вели не туда, куда должны были, а некоторые улицы, казалось, существовали только в определённые часы, исчезая без следа при следующей попытке их найти.

По ночам из-под земли доносились глухие удары, словно что-то огромное билось в глубинах под городом. Никто из местных жителей, казалось, не обращал на это внимания, но для меня эти звуки стали источником постоянного беспокойства.

В университетской библиотеке я наткнулся на любопытный фолиант, написанный на неизвестном мне языке. Символы на его страницах, казалось, двигались, когда я не смотрел на них прямо. После того, как я провел несколько часов, пытаясь расшифровать текст, мои сны наполнились видениями древних городов и существ, не поддающихся описанию.

Дожди не прекращались. Они создавали странную игру света и тени, в которой лица прохожих приобретали жуткие, нечеловеческие черты. Я стал замечать, что некоторые люди появляются, словно из самого дождя, материализуясь из капель воды, и также внезапно исчезают, растворяясь в белесой мгле.

Мне стало все труднее читать лекции, они становились всё более путаными. Студенты смотрели на меня с растущим непониманием, а однажды я услышал, как одна девушка спросила своего соседа по парте: "Кто этот человек? Я не помню, чтобы он вёл у нас занятия раньше". Это было после трёх месяцев регулярных лекций.

Я чувствовал, как невидимая стена растет между мной и остальным миром. Даже когда я разговаривал с людьми, их голоса доносились словно издалека, а их лица казались размытыми, будто я смотрел на них сквозь толщу воды.

Разбирая старые бумаги отца, я обнаружил, что он тоже когда-то жил в Аркхеме. В его дневниках я нашел записи, пугающе похожие на мои собственные наблюдения. Неужели то, что происходит со мной, - это какое-то семейное проклятие?

Вчера произошло нечто, окончательно убедившее меня в том, что я теряю рассудок – или, что реальность вокруг меня действительно искажается каким-то непостижимым образом. Просматривая старые записи в своём ежедневнике, я обнаружил, что не могу прочитать собственное имя – буквы менялись, складываясь в какие-то незнакомые символы, пугающе похожие на те, что я видел в странном фолианте из библиотеки.

Сегодня утром я попытался позвонить своей сестре в Бостон, но телефонистка сказала, что такого номера не существует. Когда я назвал своё имя, чтобы оформить новый звонок, она переспросила трижды, но так и не смогла его правильно записать.

Я пишу эти строки в своей комнате в пансионе, пока за окном льёт бесконечный дождь. Только что я посмотрел в зеркало и с ужасом понял, что едва узнаю собственное отражение. Черты моего лица медленно расплываются, как и всё вокруг.

Кажется, я начинаю понимать – это не город меняется. Это я сам становлюсь чужим для этого мира, медленно теряя связь с реальностью. И самое страшное – я не знаю, могу ли что-то сделать, чтобы остановить этот процесс, или уже слишком поздно, и Аркхем поглотит меня, как он поглотил многих до меня, оставив лишь смутные воспоминания о человеке, которого никогда не существовало.

2. Трамвай номер 1852

Сырой ноябрьский ветер пронизывал до костей, проникая сквозь неплотную ткань моего пальто. Я поежился, застегивая его на все пуговицы, и окинул взглядом окрестности. Тусклые фонари едва пробивались сквозь плотную пелену тумана, окутавшего Кинг-стрит. Название этой остановки давно вызывало во мне странную тревогу, словно напоминая о чем-то давно забытом, о чем-то, что лучше было бы не вспоминать. Вдалеке, за мутной завесой, смутно угадывались силуэты домов, походивших больше на склепы, нежели на жилые строения.

Наконец, в конце улицы показался силуэт трамвая. Это был старый, обшарпанный вагон, каких уже давно не встретишь в Провиденсе. Его бока были покрыты слоем въевшейся грязи и ржавчины, а краска местами облупилась, открывая древесную основу, прогнившую от времени. Окна, тусклые и запыленные, больше напоминали темные провалы, чем прозрачное стекло. Откуда-то изнутри доносился скрип и скрежет, словно старые механизмы, давно отжившие свой век, еле справлялись со своей работой. Он двигался медленно и неуверенно, подрагивая на старых, давно не ремонтированных рельсах. Зачем-то я запомнил его номер: 1852.

Несмотря на одолевавшее меня чувство тревоги, я поспешил к подъехавшему трамваю. Меня мучило опоздание на встречу с профессором Гесснером, и я не мог позволить себе упустить эту возможность. Сердце стучало в груди, но я подавил чувству гнетущего беспокойства, и вошел внутрь.

Внутри вагона стоял густой, спертый запах – смесь затхлой пыли, плесени и чего-то невыразимо мерзкого, органического. Освещение было тусклым, создавая длинные, дрожащие тени. Лавки были покрыты грязью и пылью, а деревянные перегородки были испещрены глубокими царапинами. Я был единственным пассажиром.

Впереди, возле кабины водителя, стоял кондуктор, ожидающий отправления. Он был одет в засаленную форму трамвайной компании, которая выглядела так, словно ее носили еще в начале столетия. Его лицо было бледным и восковым, а глаза – тусклыми и неживыми, казалось, лишенными всякого выражения. Один из его зубов, торчащий наружу, был желтым и неестественно длинным. Он стоял неподвижно, словно манекен, еле слышно покашливая, и в этом чувствовалась некая зловещая напряженность.

Трамвай тронулся, и кондуктор повернулся ко мне. Он двигался медленно, словно механическая кукла. Его взгляд, тусклый и пустой, прошелся по мне, и протянул руку, которая больше напоминала клешню. Я дал ему свой билет. Он долго и внимательно изучал его, и это молчание казалось тягучим и неправдоподобным. Потом провел по билету пальцем, словно видит его в первый раз в жизни, затем вернул мне его, издавая при этом какой-то булькающий звук.

Я посмотрел в окно. И тут меня охватило острое чувство ужаса. Улица, которую я видел за окном, не была Кинг-стрит, и не была улицей Провиденса. Дома вокруг выглядели искаженными, их фасады были украшены какими-то странными, чуждыми символами. Небо над головой было не привычным серым ноябрьским, а какого-то гнилостно-зеленого оттенка. Вместо обычных прохожих по тротуарам бродили сгорбленные, исхудавшие фигуры, одетые в лохмотья, а их бледные лица казались лишенными всякого выражения. Они походили на тени из другого мира, призраки из кошмарного сновидения.

И тут меня пронзила мысль – я сплю. Все это похоже на какой-то нелепый, абсурдный кошмар. Тусклый свет, жуткий запах, этот странный кондуктор, зловещие пейзажи за окном – все это не может происходить на самом деле. Когда-то я должен проснуться.

Но тут же меня охватило сомнение. А если это не сон? А если все это – какая-то кошмарная реальность? Неужели я попал в иной мир, чуждый и зловещий? Эти вопросы пульсировали в моем мозгу, появляясь и исчезая снова. Это было невыносимо.

Трамвай ехал дальше, и окружающая обстановка становилась все более тревожной. За окном мелькали руины каких-то древних сооружений, с которых свисали гирлянды зловещих наростов, напоминавших плесень. На горизонте виднелись силуэты гор, их вершины напоминали гигантские клыки, готовые вонзиться в небо. Все вокруг дышало злом и запустением.

Я решил отвести взгляд от окна и обратил внимание на водителя. Полностью его лицо я не смог рассмотреть, так как на месте головы у него был конус, прикрепленный к кроваво-красному щупальцу, которое медленно покачивалось из стороны в сторону. Он также не издавал ни звука.

Внезапно я почувствовал небольшой толчок, и трамвай со скрипом остановился. Я посмотрел в окно и увидел, что мы находимся посреди какого-то мерзкого, болотистого места. Повсюду торчали останки деревьев, скрюченных и почерневших. Кондуктор не произнес ни слова, просто кивнул в сторону двери, словно намекая на то, что мне пора выходить.

Прошла пара минут. Трамвай номер 1852 сдвинулся с места. Он плавно покатился по ржавым рельсам, уходя в неизвестность.

Я запаниковал. Я должен был выйти, у меня же была такая возможность! Я попытался встать, но тело не слушалось. Словно парализованный, я был прикован к своему месту. Внутри все сжалось от страха. Меня охватило чувство отчаяния. Я чувствовал, что происходит что-то невообразимо ужасное.

В последний момент я помню, как трамвай, громыхая и дребезжа, промчался мимо меня, растворяясь в тумане. Его зловещее гудение стихло, а я остался стоять посреди мрачного болота, абсолютно один.

И вот я стою тут, не помня, как вышел из трамвая. Как я здесь оказался? Где я? Я не могу вспомнить, как выбрался из этого проклятого вагона. Я ничего не понимаю, мои мысли путаются.

Меня зовут Говард Филлипс, и, боюсь, я навсегда застрял в этом ужасном, сюрреалистическом месте. И чем дальше, тем острее чувство, что это не сон, а нечто другое, чего я не могу представить и, тем более, описать.

3. Сектор Газа “Носки” в пересказе Говарда Лавкрафта

Смутные воспоминания и кошмарные образы терзают мою многострадальную душу, впиваются в нее, словно призрачные когти демона. Века, кажется, прошли с того рокового дня, когда я, юный и неискушенный в жестокостях мира, подобно обреченному паломнику, ступил на порог зрелости. Но вновь и вновь отголоски той зловещей ночи преследуют меня в вечном сумраке бессонницы.

Милая Марджери… Мы покинули "Мюзик-Холл Гранта" – мрачную цитадель из покрытого копотью кирпича, которую невежественные смертные по глупости своей именовали местом развлечений. Там, под сводами, пропитанными запахом дешевого табака и пота, звучала какофония, которую обыватели, ослепленные модой, называли "оркестровыми импровизациями" в стиле "джаз". Эти ритмы проникали в наши сердца, оставляя лишь смутное беспокойство и тревогу.

В этом притоне собирались толпы, ищущие мимолетного забвения в хмельном угаре и непристойных плясках. Это место, казалось, источало не только земную скверну, но и саму сущность гниения, как если бы злой колдун обращал посетителей в бледные тени былой человечности. Рядом шествовала Марджери – её образ, некогда вызывавший во мне трепетное томление, ныне кажется искаженным и бесплотным, подобно призрачному отражению в мутном зеркале.

"Пойдем со мной, Джереми", – её голос прозвучал как заклинание, произнесенное с пугающей отрешенностью. Уже через мгновение, полный неясными, но многообещающими предчувствиями экстаза, с безрассудной поспешностью, словно мотылек на яркое пламя, я последовал за ней.

По узкой, скрипучей лестнице, подобной позвоночнику какого-то допотопного гиганта, мы поднялись в час, когда луна, этот изъеденный молью саван, тускло взирала на нас с небосвода, предвещая беду. Марджери вставила ключ в замочную скважину, и я услышал скрежет, похожий на стон несчастной души, мучимой в геенне. И тут… как разверзшаяся бездна, меня пронзило осознание ужаса, который поглотил все мое существо.

"Нет... Я не могу, Марджери", - пробормотал я голосом, звучащим неуверенно и приглушенно. - "Я не могу переступить порог твоего дома…"

"Но почему, Джереми? Почему ты медлишь?" – спросила она.

И тогда, как ядовитые испарения из самых глубин преисподней, слова сорвались с моих губ, обжигая меня и разверзая врата в вечную погибель: "Ибо... на мне... на мне..." – я едва мог произнести это, отчаяние сдавило мое горло, словно костлявая длань смерти. "Носки, пропитанные потом и грязью!"

Как будто проклятие, сошедшее с древних манускриптов, эти слова повисли в воздухе, отравляя все вокруг. Я ощутил, как отвращение, неземное и всепоглощающее, овладевает моим жалким естеством. То не были обычные носки, запыленные дорожной грязью. То были мерзкие отбросы, источающие невыносимое зловоние из бездн потустороннего мира, где обитают древние боги и чудовища.

Если бы я осмелился, подобно безумцу, переступить порог её святилища, то кошмарный смрад, источаемый этими реликвиями тьмы, несомненно, осквернил бы её невинный разум, извратил и поработил бы его, трансформировав в ужасное подобие самой себя. Он бы раздавил её хрупкую сущность, обратив в нечто отвратительное и бесформенное, служащее чудовищной воле невидимых сил, что дремлют в глубинах хаоса.

"Я не омывал их целый год", – прошептал я, будто кающийся грешник, сознающий своё вечное проклятие. - "Мирские заботы поглотили меня, и мне было некогда помышлять о чистоте бренной плоти…" – но слова звучали лишь эхом в склепе, где столетиями тлеют кости усопших.

Дверь захлопнулась, и этот звук был более похож на жалобный вопль раненого зверя, чем на стенание юношеского сердца, разбитого проклятой судьбой.

Эти обноски были истинным воплощением грядущей катастрофы, предвестниками вечной тьмы, которая поглотит этот мир. Они разверзли предо мной пропасть зловонных миазмов, и подобно смертоносному яду, отравили саму сущность моего ничтожного бытия.

Милая Марджери… Прошло уже три десятка лет, которые показались мне вечностью. Наш мир изменился настолько, что я уже не уверен, что смогу принять его таким, каким он стал. Ныне правительство сулит, будто мы скоро ступим на поверхность Луны, но по сему поводу меня терзают тяжкие предчувствия и сомнения.

Мои волосы, некогда черные, как крылья полуночного ворона, поблекли и покрылись сединой. Моя мужская сила иссякла, оставив лишь тлеющие угли былой страсти и сожаления. И все же, даже на пороге смерти, это воспоминание мучает мой разум, как заклятие, наложенное Старшими Богами, которые смотрят на нас свысока, упиваясь нашими страданиями. Ибо я помню, с леденящей ясностью, как эта жалкая, но страшная деталь определила мое последующее бытие.

Обречен ли я вечно терзаться этими вопросами, в то время как они, разлагающиеся на моих ногах, все еще существуют? Окаянные тряпицы… Мой разум блуждает в бездне отчаяния, и в непроглядном сумраке, коим окутана моя падшая душа, я с ужасом постигаю, что, возможно, сам являюсь лишь жалким орудием в руках неведомых сил, которые плетут свои сети в самых темных уголках мироздания. И, возможно, это событие – всего лишь незначительное звено в цепи грядущих катастроф, которые, несомненно, ввергнут этот мир в пучину вечного мрака и ужаса.

4. Х. З. "Подмога" в пересказе Говарда Лавкрафта

Холодный туман, пропитанный гарью и тлением, медленно клубился над нами, подобно погребальному савану. Этот последний год братоубийственной войны будто вырвал меня из юношеской беспечности и погрузил в трясину беспросветного ужаса. Я, Мортимер Давенпорт, некогда гордый защитник Конфедерации, ныне – лишь тень, иссушенная не только недоеданием, но и тем злом, что просочилось в самый воздух, точно пагубный мор.

Моя артиллерийская позиция, жалкое подобие укреплений из земляного бруствера, стояла на подступах к Ричмонду, последней преградой наступающей тьме. Здесь, на краю этой безжизненной равнины, я проводил дни и ночи, чувствуя, как нечто чуждое подбирается все ближе, словно хищный зверь. Нас осталось двое – я и старина Сайлас, мой наводчик. Остальные… их больше нет. Они не были достойны возвращения. Они остались в земле, на которой уже не должно было произрастать ничего, кроме гнили.

Изо дня в день я слушал, как в нескольких сотнях футов то возникала, то стихала снова чья-то невнятная речь. Я не знаю, это были наши солдаты или наши противники, или нечто иное. Ветер приносил с собой лишь приглушенный вой, шепот чего-то нечеловеческого. Лица моих товарищей, ушедших в землю, давно уже стерлись из памяти. Я не помнил их имен, но помнил их страх, что, словно наваждение, преследовал меня во снах, принимая обличья немыслимых тварей.

Наше полевое орудие, покрытое гарью и ржавчиной, замолчало, будто устало от всего этого ужаса. Когда-то эта пушка была гордостью нашей артиллерии, грозной и смертоносной. Ныне это был лишь мертвый кусок металла, содрогающийся от каждого удара близкой канонады, словно раненая скотина. Я ощущал ее кончину, как чувствовал и свою собственную. Ибо она – часть меня, часть сей обреченной земли, часть того безумия, кое нависло над нами, словно дамоклов меч.

Я помню, как в самом начале 60-х, когда все только начиналось, нас переполнял пыл и энтузиазм, сиявший как яркое пламя. Мы верили в наше дело, в правоту Юга, в независимость. Мы шли на войну с гордостью в сердцах и песнями на устах, подобно благородным рыцарям, идущим на священную войну. Мы были уверены в нашей победе, в том, что сражаемся за свою землю, за свой уклад жизни, за свои идеалы. Но сейчас... Сейчас это казалось столь далеким, столь нереальным, словно грезы давно минувшего дня. Слова о чести и долге – они звучали как пустой звук, как нечто, что потеряло всякий смысл в сей клоаке безумия и смерти.

Разве это мы? Разве это те самые юноши, что так стремились в бой, жаждая славы и победы? Куда подевалась наша храбрость, наша вера, что, казалось, была столь незыблема? Где она, наша слава? Ныне мы лишь жалкие призраки, бредущие по краю пропасти, подобно отблескам угасшего костра. Мы защищаем уже не идею, а лишь собственное выживание, в то время, как тень смерти поджидает нас за каждым углом. Но даже это, похоже, скоро станет бессмысленным.

В эти дни, когда, казалось, сама земля пропитана ужасом, я начал замечать в небе неестественные явления. Странные огни, пульсирующие туманности, шевелящиеся облака, словно огромные живые существа. Небо стало похоже на гниющий кусок плоти, что вызывало отвращение и тоску. Порой, в момент затмения разума, я задавался вопросом, а не является ли эта война лишь ширмой для чего-то более зловещего, чего мы не можем постичь? Не является ли наше поражение следствием не только военного превосходства Севера, но и более темных сил, подобно паукам, плетущим свою паутину вокруг нас, и заманивая в ловушку?

Сайлас молчал. Он давно уже не походил на человека, но лишь на его жалкое подобие. Его глаза потухли, а в движениях сквозила какая-то кукольная неестественность, словно он стал марионеткой в чьих-то злых руках. Я чувствовал, что он понимает. Он знает правду, которую я еще не могу постичь. Настоящую, ужасную правду. Может, он уже узрел то, что скрывается за туманом? Может, он уже сам стал частью сего кошмара, что надвигается на нас?

С патронами было худо. И с провиантом. Все запасы быстро иссякали, подобно моей жизни и разуму. Мы остались лишь вдвоем на краю безжалостного мира, с сознанием, что подкрепления не будет, ибо все наше подразделение кануло в лету. Что нас забыли. И сие не было самым страшным. Самое страшное – это то, что на нас надвигается. И наше поражение – это не проигрыш в войне, это нечто большее. То, что поглотит нас целиком, и, быть может, навсегда.

Я зажег еще одну самокрутку, глядя в туман. Кажется, что-то движется, как призрак из старинных готических романов. Я чувствую это, но не могу узреть. Это что-то нечеловеческое. Где-то в глубине души я все еще пытаюсь обмануть себя, что это лишь отряд янки, что это последний бой, но внутренний голос шепчет, что это не так. Это нечто другое, нечто, что явилось из иных миров.

Последние выстрелы. Все патроны израсходованы. Мои руки дрожат, не от стужи, но от страха, что сковал меня до самой глубины души. Пушка замолчала, будто не выдержала сего безумия. Последний оплот защиты пал, подобно тому, как падут наши надежды. Я чувствовал, как ужас подбирается ближе, точно щупальца Кракена, проникая в мою душу.

Я знал, что помощи ждать не стоит. Что нас предали, как и всех остальных из нашего подразделения, коих более не осталось, как их и не было никогда. Но в сей миг осознание этого меркнет на фоне того кошмара, что превосходит все, что мне когда-либо приходилось видеть. Я делаю самокрутку, словно это последнее, что я могу сделать в своей жизни. Сайлас рядом со мной, и я чувствую, что мы не одни. В небе открывается нечто, что не имеет ни формы, ни подобия. Но оно есть, и оно приближается.

Смерть, казалось, уже не страшна, но то, что будет потом, пугает меня до глубины души, как неведомая бездна. И вот это осознание, что мы сражались за проигранное дело, осознание нашего бессилия, терзало меня, как червь, пожирающий плоть, доводя до полного отчаяния. Мы были лишь пешками в сей гнусной игре, и ныне настало время платить по счетам.

Я смотрю вдаль. В тумане проглядываются бесформенные фигуры, которые медленно идут в нашу сторону, без единого звука. Их невозможно описать. Они не от мира сего, они не похожи на творения Господа. Глаза Сайласа наполняются ужасом, и в них отражается моя собственная погибель. Но уже поздно. Туман разверзается, и ...

5. Мистериум

Затхлый воздух кабинета детектива Смита казалось, весь пропитался горечью табачного дыма и гнетущим предчувствием. Кожаные переплеты пыльных дел на полках мрачно поблескивали в тусклом свете настольной лампы, отбрасывая длинные, зловещие тени, играющие на стенах. Сам кабинет, расположенный в глубине мрачного полицейского участка, походил на пещеру, отгороженную от яркого света внешнего мира.

Эбенезер Смит, высокий, жилистый мужчина с острым, словно лезвие бритвы, взглядом, сидел за массивным дубовым столом, окруженный грудами бумаг, исписанных неровным почерком. Его движения были резкими, отрывистыми, как у хищной птицы, следящей за своей добычей, а от его накрахмаленной сорочки веяло холодной, бездушной правильностью.

Теодор Армитадж, напротив, выглядел жалким и потерянным. Его лицо, бледное и изможденное, покрылось испариной. Он сидел на самом краешке жесткого стула, словно боясь запятнать этот священный для законности предмет своим присутствием. Его помятая шляпа, которую он нервно теребил в руках, казалось, была единственным убежищем от тяжелой атмосферы кабинета. Его одежда, хотя и опрятная, была поношенной и выдавала его скромное положение. Глаза его метали беспокойные взгляды, то и дело возвращаясь к угрюмому лицу детектива.

"Мистер Армитадж", – медленно начал Смит, и голос его был низким и хриплым, словно исходил из глубины колодца. Затягиваясь сигаретой, он выпустил струю дыма, которая закружилась в полумраке, напоминая собой ползущий призрак. "Нам известно, что вы имеете связи с этой… группой, которую возглавляет некий Мордохей. И я не понимаю вашего доверия этому нигеру. Он, как мерзкий, гниющий плод, которому давно место в петле. Как вы, белый человек, можете быть связаны с подобными отбросами?"

Смит наклонился вперед, его лицо, и без того уродливое, приобрело еще более зловещее выражение. "Он не просто контрабандист, Армитадж. Он занимается чем-то куда более зловещим. Этот выродок, торгует не простыми товарами. Он промышляет артефактами, пропитанными дыханием древних, богомерзких культов. Поговаривают, что он владеет запретными знаниями, способными открыть врата в иные измерения, в черные бездны, которые он называет Мистериумом. Это слово он произносит с каким-то болезненным благоговением. Мордохей бредит, что наш мир – лишь бледная тень, иллюзия, созданная, дабы скрыть от нас истинное лицо ужаса. Мне докладывали, что он даже научился проникать в этот Мистериум, с помощью каких-то пилюль".

Смит резко выдохнул дым прямо в лицо подозреваемому. "Итак, говорите начистоту, Армитадж. Что вам известно об этом безумии? Как вы оказались втянуты в этот клубок змей?"

Теодор вздрогнул, словно от удара. Его лицо покрылось липким потом, а руки задрожали. "Я… я не понимаю, о чем вы! – пролепетал он, его голос звучал сдавленно и неуверенно. – Я всего лишь банковский клерк, я не имею никакого отношения к контрабанде или каким-то культам!"

Смит презрительно хмыкнул, и его взгляд, казалось, пронзил Армитаджа насквозь. "Бросьте эти детские отговорки, Армитадж. Мы знаем о вашей связи с этой… Табитой. Сообщницей Мордохея. Она одевается не так, как обычные богобоязненные женщины, ее облачения наводят на мысли о каких-то языческих ритуалах. Вас обоих видели в районе доков, в темное время суток, там, где пришвартована его проклятая паровая яхта, "Небюкаднеццар".

Есть информация, что вы работаете на него, и он называет вас Ноах, так ли это?" – его голос стал еще более жестким. – "Может, мне стоит арестовать вас, как соучастника всех его грязных деяний? Выбор за вами, Армитадж. Говорите, или я заставлю вас пожалеть о том дне, когда вы связались с этой мерзостью!"

Ослепляющая вспышка боли пронзила сознание Теодора, словно удар молнии. Он с трудом открыл глаза и огляделся. Он лежал на мягком диване, в какой-то странной комнате, которая одновременно казалась и уютной, и пугающей. Повсюду стояли высокие шкафы, заполненные книгами и манускриптами в потемневших переплетах. На камине, украшенном зловещими горгульями, потрескивали дрова, бросая пляшущие тени на стены.

В потрепанном кожаном кресле у камина сидел человек, которого Теодор никогда прежде не видел. Его черная кожа отливала глянцем в отблесках огня, а на лице покоились круглые темные очки, скрывавшие его глаза. На нем был надет камзол XVIII века, расшитый золотыми нитями, и поношенный галстук-бабочка. Выглядел он одновременно элегантно и устрашающе.

"Ноах, – проговорил он мягким, бархатным голосом, от которого по коже Теодора пробежал холодок. – Ты наконец-то проснулся". Его голос был полон скрытой силы и загадочности. "Я Мордохей. И ты - Ноах, твой старый мир, твои старые рамки - это Мистериум. Пришло время узнать правду".

Негр указал на небольшой столик перед собой, на котором лежали две маленькие пилюли, одна красная, другая - синяя.

"Это не обычные таблетки, Ноах. Красная - она откроет тебе глаза на истинную природу реальности. Она покажет тебе Мистериум во всей его ужасной красе, раскроет, каким кошмаром является все вокруг. Но помни, ты уже не сможешь вернуться обратно, в свою уютную ложь. Синяя же - она позволит тебе забыть все это, вернуться к твоей прошлой жизни, где ты лишь бессильный винтик в огромном механизме, но, возможно, это и будет для тебя благом", - Мордохей говорил спокойно, словно рассказывал сказку, а не предлагал погружение в бездну. "И выбор остается за тобой, Ноах".

Армитадж, словно загипнотизированный, смотрел на эти две пилюли, а потом вдруг его охватило безумное желание. Он схватил обе и, не раздумывая, проглотил их, запив стаканом воды со столика.

В тот же миг, мир вокруг него начал расплываться, подобно краскам на испорченном полотне. Он почувствовал, как его разум словно вырывается из своей темницы, а привычная реальность рушится на тысячи осколков. Перед его мысленным взором мелькали невероятные пейзажи, иные измерения, переливающиеся всеми цветами радуги, и в то же время пронизанные жутким, пульсирующим мраком.

Он видел гигантских сущностей, тянущих к нему свои щупальца, плавающих в чернильной пустоте, слышал голоса, звучавшие на языках, неподвластных человеческому пониманию, которые рассказывали про мир, который запер их в рамках нашего пространства, он увидел, как сквозь тонкую пленку реальности прорываются когтистые лапы, сверкающие глаза и зубастые пасти…

И только голос Мордохея, глубокий и уверенный, звучал в голове Теодора: «Проснись, Ноах, проснись. Мистериум поглотил тебя…»

6. Забытая поэма Михалкова: Дядя Стёпа и Ми-Го

История литературы знает немало трагических судеб произведений, не дошедших до широкой публики по причинам цензуры или идеологического давления. Но одна из самых необычных и загадочных страниц в этом списке – это история несостоявшейся поэмы Сергея Михалкова "Дядя Стёпа и Ми-Го". Произведения, чье существование долгое время оставалось лишь слухом, а обрывочные свидетельства о нем бережно собирались немногими исследователями.

Ключом к этой истории являются свидетельства Габриэля Уреклянца, известного под псевдонимом Эль-Регистан, близкого друга и коллеги Сергея Михалкова. По словам Уреклянца, в апреле 1945 года, в предвкушении скорой победы над фашистской Германией, Михалков получил посылку от своих американских друзей – несколько свежих номеров литературных журналов, среди которых выделялись "Weird Tales" и "Astounding Stories". Этот подарок, как пишет Уреклянц в своих неопубликованных мемуарах, произвел на Михалкова неизгладимое впечатление. Он был очарован мирами, полными таинственных существ и древних ужасов.

Вдохновленный этим, Сергей Владимирович загорелся идеей перенести своего знаменитого героя, Дядю Стёпу, в эти непривычные и фантастические декорации. Так родилась замысел поэмы "Дядя Стёпа и Ми-Го". Согласно словам Эль-Регистана, которые приводит в своей работе "Мифы и реальность советской литературы 1940-х" исследователь Владимир Петровский, сюжет поэмы был поистине дерзким: Дядя Стёпа, пересекает океан, оказывался в Вермонте, где местным коммунистам приходилось сражаться с инопланетными существами – Ми-Го. Эти твари, похожие на огромных космических крабов, обладали пугающими технологиями, позволяющими перемещать человеческий мозг на огромные расстояния, заключая его в специальные цилиндры. Степан Степанов сражался с ними, используя свою нечеловеческую силу и находчивость, освобождая мозг людей и вновь соединяя его с их телами.

Решив поделиться своим новым творением, Михалков, по свидетельствам очевидцев, в хорошем расположении духа прибыл на прием к Сталину. Он начал читать первые строки поэмы, которые, если верить мемуарам, звучали примерно так:

Добрый вечер, тетя Монте,

Как ты там, в своем Вермонте?

Однако, радость Михалкова длилась недолго. По мере того, как он читал, Иосиф Виссарионович становился все мрачнее. Прервав чтение на полуслове, он с гневом заявил: "Что это за ересь? Что ты нам тут про каких-то инопланетян! Империалисты могут использовать это в своих коварных целях, чтобы опорочить нашу великую Родину!"

Далее последовал суровый приказ: немедленно забыть об этом "безобразии", а рукопись – уничтожить. На возражения Михалкова Иосиф Виссаринович угрожающе помахал своей трубкой, дав понять, что ее можно использовать и в других целях. После этого, лично вызванный Лаврентий Берия, вместе со взводом автоматчиков, принудил писателя съесть рукопись прямо на месте, чтобы не осталось никаких следов, как гласят архивные документы, пока недоступные широкой общественности.

Так закончилась трагическая судьба необычной и по-своему гениальной поэмы "Дядя Стёпа и Ми-Го". Опубликованные в более позднее время отрывки из дневников Эль-Регистана позволяют предположить, что Сергей Владимирович был глубоко потрясен этим происшествием, а его творческий полет был надолго скован страхом перед возможной реакцией "сверху". Остается лишь гадать, как бы развивалась советская литература, если бы эта поэма все же увидела свет, и какой след она могла бы оставить в культуре. И, может быть, где-то в архивах все-таки сохранился черновик, ждущий своего часа, чтобы поведать миру о столкновении советского героя с непостижимым космическим ужасом.

7. Мискатоник

Широка река

Мискатоника,

Переплыть ее

Нету дурака,

Ну а мы с тобой

Будем храбрыми

С кожей-чешуей

Дышим жабрами.

Поплывем со мной,

В дальние края,

Вот она любовь,

Земноводная.

Видишь, клен стоит

Над речной волной?

Говори скорей

О любви со мной.

Обниму тебя,

А потом нырну,

Вместе поплывем

Мы на глубину.

Где живет Дагон

И его друзья,

Только там любовь,

Земноводная.

23.01.2025

8. Песня глубоководного

Хей! Хей! Хей!

Ла-ла-ла-ла-ла-ла,

Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла.

Хей! Хей! Хей!

Ла-ла-ла-ла-ла-ла,

Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла.

Я ежу не покажу,

Как я в море ухожу,

Оставайтесь, мутные,

Крысы сухопутные!

Ярко-желтые глаза

Улыбаются во тьме,

Полуночная гроза –

Это знак тебе и мне.

И в штормы, и в штили,

В любую погоду

Я ухожу,

Ухожу под воду.

И в штормы, и в штили,

В любую погоду

Я ухожу,

Ухожу под воду.

Там, где Древних призывал,

Провели мы ритуал,

Помню твои тонкие

Пальцы с перепонками.

Я постиг один закон,

Ластами пошевеля:

Гидра – мать, отец – Дагон,

До свидания, земля!

И в штормы, и в штили,

В любую погоду

Я ухожу,

Ухожу под воду.

И в штормы, и в штили,

В любую погоду

Я ухожу,

Ухожу под воду.

29.01.25

9. Тень над Иннсмутом А. С. Пушкина

Представляю вашему вниманию черновик поэмы “Тень над Иннсмутом А. С. Пушкина” который содержит примерно треть предполагаемого текста. Работа над ним началась в середине ноября 2024 года, и приостановилась спустя несколько недель. Когда она будет закончена, и будет ли закончена вообще – неизвестно, поэтому могу предложить всем желающим ознакомиться с данным фрагментом.

I

О том, что видел в Иннсмут-граде,

Спешу поведать я скорей,

Рука дрожит при каждом взгляде

На строки, полные скорбей.

Но должен я, презрев сомненья,

Поведать странные виденья,

Что душу мучают мою,

Пока в рассудке я стою.

И может быть, рассказом этим

Спасу кого-то от пути,

Что получилось мне пройти,

Иль послужу предупрежденьем

Тем, кто подобно мне влеком

В край, где печаль царит кругом.

II

Я рос мечтательным ребёнком,

Археологией пленён.

И в детстве раннем, в мире тонком,

Искал следы былых племён,

Меня манили тайны мира,

Забытые ориентиры,

Загадки прошлых тысяч лет,

Исчезнувших культур завет.

В читальне университета

Я дни и ночи проводил,

И пыльные тома любил,

Искал в них мудрые ответы,

И грезил тем, как в некий час

Найду я то, что скрыто с глаз.

III

В тот год я степень получил

И стал профессор-антрополог,

Исследовал, что было сил

Малейший каменный осколок.

Мой путь лежал по городам

Новоанглийским, где годам

Подвластно всё, но память места

Поведать может без протеста

Легенды, мифы и сказанья

Что пребывают с давних дней,

И с каждым слоем все древней,

Копни поглубже, и не сетуй,

Что недоволен жизнью этой.

Она сюрприз преподнесёт

Что был храним из рода в род.

IV

Я фолиант в библиотеке,

Где множество старинных книг,

Листал. Мои слипались веки,

Как вдруг, передо мной возник

Сей мимолетный призрак странный,

Познавший города и страны,

Он указал своим перстом

На лист последний в томе том.

"Порт Иннсмут", - что мне это имя?

Я очарован был другими,

Но все ж вниманье уделил.

Меня внезапно привлекло,

Как будто время там текло

Иначе... Я нашёл заметки

О золотых монетах редких,

О смелых гордых рыбаках,

Что в дальних мира уголках,

Знакомства странные водили

С людьми, кто плыл по-крокодильи.

V

Я стал искать в других томах

Истории об этом граде,

Шкафы осматривал впотьмах,

Где манускрипты и тетради

Немного приоткрыли лик.

Он был и раньше невелик,

Но ныне опустел изрядно,

И это было непонятно.

Не помню города пустей

Посереди морских путей.

Но что особо привлекало -

Архитектурные следы,

На берегу морской воды

Что отражала как зерцало,

Не то барокко, не то смесь

Того, чему названья несть.

VI

И я решился: вот предмет

Моих учёных устремлений!

Здесь тайн немало, спору нет,

И я раскрою их без лени.

К тому же город небогат,

Пришельцев и гостей немного,

Взяв ассигнаций на дорогу

На месяц жизни без затей -

Как раз для участи моей.

Собрав немногие пожитки,

Блокнот и старое пенсне,

Решил отправиться к весне

В тот край, где утром грёзы зыбки,

Где море бьётся о гранит,

Где время прошлое хранит.

VII

До Аркхема добрался быстро,

Но дальше я не знал маршрут,

Из глаз моих летели искры,

В попутчики-то не берут.

Прохожий рассказал мне это:

Большая старая карета

С четверкой серых лошадей

Везет до Иннсмута людей.

Перекрестился троекратно,

Как будто призрачная тень,

Немыслима, невероятна,

Пред ним читала бюллетень.

Меня ж сильней влекло к пределу,

Где тайна древняя созрела,

Где волн неистовый прибой

Гремел над бездной голубой.

VIII

Карета тронулась в дорогу,

Скрипя, как старый часовой.

Возница, сгорбленный и строгий,

Качал косматой головой.

В окне мелькали сосны, ели,

И птицы в небе не летели,

Лишь море слышалось вдали,

Где небо сходится с земли.

Дремота странная объяла,

И в полусне я различал

То блеск чешуек, то оскал,

То плеск волны у пьедестала

Какой-то древней красоты,

Что поднималась из воды.

IX

Вдруг резкий звук прервал виденье -

То дилижанс остановил

Свое унылое движенье,

Как будто кто-то запретил

Катиться далее в пространстве.

В каком-то призрачном убранстве

Предстал пред взором городок:

Домов облезлый потолок,

Церквушки шпиль, причал увечный,

И запах рыбы, и туман,

Что как дырявый сарафан

Окутал площадь. В бесконечность

Тянулся берег, где прибой

Вел с камнем разговор глухой.

X

На площади, средь лавок сонных,

Где время замерло давно,

Встречали путника колонны

И лица странные в окно.

Глаза навыкате, безбровы,

Большие, словно у коровы.

И шеи толстые кривы,

Как у лягушьей головы.

Гостиный дворик "Гилмен-хаус"

Манящий вывеской своей,

Но у распахнутых дверей

Застыл я, ощущая хаос

Неведомых морских глубин,

Где дремлет древности рубин.

XI

Хозяин, сгорбленный и хмурый,

Ключи нащупал в тишине.

Под низкой каменной фигурой

Он указал покои мне.

В них пахло водорослью прелой,

И занавес, когда-то белый,

Был движим, но без ветерка,

Как будто чья-то там рука

Его качала еле-еле.

Невидима и далека.

Лёг на кровать в изнеможеньи,

Но сон бежал моих очей:

То сверху слышалось движенье,

То шорох за стеной моей.

И в темноте, почти незримы,

Вдруг проступали пилигримы

Полузабытых прошлых вер,

Что прятал сумрачный партер.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге