Исчадье

Глава 1

Прекрасны Карпаты в летнюю пору, когда величаво греются они в лучах золотого и кроткого солнца, что тихо льётся с высоты небесной и озаряет и вершины горные, и глубокие долины, и тёмные леса, укрытые вечной тенью. Тогда не шелохнётся почти ни один лист, и только лёгкий ветер, едва слышный, перебирает вершины смерек, будто ласкает их, не смея нарушить великого покоя. Широко раскидываются хребты один за другим и уходят вдаль, теряясь в синей дымке, словно сама земля уходит там в неведомую глубину.

И дивно становится человеку среди этих гор: куда ни кинь взгляд — всюду простор и тишина, и вся эта тишина не мертва, но полна жизни, сокрытой и глубокой. В долинах лениво блестят реки, извиваясь меж камней, словно серебряные нити; над ними стоит тёплый воздух, напоённый ароматом цветущих трав — густым, сладким, будто сама земля дышит.

И разливается над всем этим пение птиц — звонкое, чистое, не зная ни усталости, ни конца; и кажется, будто не птицы это поют, а сама радость, разлитая по горам, нашла себе голос и звучит меж небом и землею.

Ни одна кисть не изобразит их так, как они сами стоят под небом, раскинув свои тёмно-зелёные хребты, словно волны, застывшие в вечности. Широко легли они под небом, как могучее воинство, вставшее на вечную стражу земли, и нет им ни конца, ни края.

Идёшьты меж склонов, — и не знаешь, куда глядеть прежде: на синие долины или на высокие вершины, теряющиеся в дымке. Здесь воздух иной — свежий, звонкий, будто рождается он из самого камня и леса.

А на суровых вершинах одиноко растут гордые эдельвейсы. Шёлковыми косицами называют их жители карпатских гор. Не терпят они тяжёлого дыхания долин и не склоняются к земле; только в чистом, хрустальном воздухе высоты раскрываются они в своей строгой красоте.

Стоят они, словно стражи, не знающие ни страха, ни усталости, и белеют среди камня, как звёзды, упавшие на землю. Лишь горные орлы, вольные хозяева высоты, пролетают над ними и созерцают их немую прелесть. Долго нужно человеку карабкаться по крутым тропам, чтобы удостоиться одного лишь взгляда на эти дивные создания.

А в долинах бегут быстрые реки, сверкая на солнце, словно закалённая сталь; рвутся они меж камней, шумят и пенятся, и слышится в их голосе не покой, а сила — будто сама земля говорит через них.

Чудно бывает в час, когда солнце клонится к закату. Тогда ложится мягкий свет на горы, и каждая ель, каждая трава словно оживает; вершины же вспыхивают огненным светом и стоят величаво, как древние исполины. Донесётся издалека протяжный звук трембиты — и снова всё смолкнет, будто сама тишина слушает себя.

Но не всегда так тихи и кротки Карпаты. Бывает, поднимется над ними тяжёлое облако, нахмурится небо, и потемнеют вершины, словно нахмурили они свои каменные брови. Замрёт воздух — и всё затаится, как перед словом грозным.

И вдруг ударит ветер; зашумят леса, застонут смереки, и пойдёт по горам глухой рокот. Сорвутся тучи, сверкнёт молния, загремит гром — и отзовутся ему горы многократным эхом. Побегут потоки, вздуются реки — и уже не тихо блестят они, но мчатся с силой неудержимой.

И страшны тогда Карпаты в своей красоте. Не покой в них слышится, но мощь; не тишина, но голос силы, которой не перечить человеку.

Но пройдёт гроза — и вновь очистится небо, и снова засияет над горами солнце, будто ничего не было. Только глубже станет тишина, чище воздух и ещё величавее поднимутся Карпаты.

Прекрасны Карпаты и в зимнюю пору. Не тем тихим светом, что ласкает глаз летом, но суровой, строгой красотой стоят они под тяжёлым небом, укутанные снегами. Глубоко лежит снег на их хребтах, и крепко сковал мороз и лес, и камень, и воду.

Безмолвны становятся горы. Не слышно ни трав, ни рек — всё скрыто под ледяной корой; только ветер проносится меж вершин, завывая. Стоят смереки, согнувшись под снегом; лишь изредка сорвётся снежный ком — и глухо упадёт в тишину.

Но и в этой суровости есть дивная красота. Когда выходит на небосклон величавое солнце, вспыхивают вершины холодным светом, и искрится каждая снежинка, словно рассыпан драгоценный камень.

А в ясную ночь ещё чуднее становятся Карпаты. Тихо стоит воздух, звёзды горят высоко, и кажется — близки вершины, как будто можно коснуться их рукой. И в этой тишине чувствуется не пустота, но сила, дремлющая до весны.

И стоишь тогда среди этих гор — и понимаешь: не ты здесь хозяин, а они. И долго будут стоять Карпаты, как стояли прежде и как будут стоять после, не ведая ни суеты, ни времени.

Глава 2

Есть среди этих гор, в укромной долине, скрытой от ветров и людской суеты, село, о котором не всякий знает и не всякий найдёт к нему дорогу. Зовётся оно Срибнолисся (Сребролесье по-русски) — и не напрасно носит имя своё.

Окружено оно кольцом серебристых елей, и никто не может сказать, откуда взялись они в этих местах. Не растут такие ели в горах Карпатских. Обычные — да, те, что тянутся к небу тёмно-зелёными вершинами, — те здесь испокон веков. А эти — иные. Будто не отсюда пришли. И ведь не сажал их никто. Попробуй-ка высади такой лес — дело не на один век. А люди помнили бы. Но не помнили. Сколько ни расспрашивай стариков — лишь плечами пожмут: — Всегда были.

Густы были те леса так, что даже в ясный день лежал в них мягкий сумрак, словно серебряная тень. И когда ветер проходил по вершинам, иголки вспыхивали холодным светом, будто кто рассыпал по ветвям тонкие нити металла.

Идёшь ли ты по тропе к Сребролесью — сперва не веришь, что есть там людское жильё: так дики, молчаливы и величавы окрестные склоны. Но вдруг расступается лес — и открывается долина, где стоит село, тихое и живое, словно спрятанное самой природой от людского взгляда.

Тихо лежит село среди этой серебристо-зелёной глубины. Стоят дома с деревянными фасадами и черепичными крышами, уходит от них в лес узкая дорога, и кажется, будто само село выросло из земли — как трава, как камень, как часть этих гор.

Когда-то была здесь и церковь. Небольшая, деревянная — да и село ведь не велико. Там крестили младенцев, венчали молодых, отпевали стариков. Всё шло своим чередом, как и в других церквях христианских.

Но пришла в горы Советская власть — и не стало церкви. Закрыли её. Сняли крест. А здание переделали под амбар — хранить зерно.

Долго стоял тот амбар, пока однажды ночью не вспыхнул. Говорили потом, что загорелся сам. Говорили — проводка. Говорили — молния. Но грозы той ночью не было. Амбар выгорел почти дотла. Хорошо ещё, что зерна там было мало — не успели засыпать. И никто не поехал тушить: далеко было Сребролесье, да и дорога к нему — одна грязная колея после съезда с трассы. Село вообще будто забыли. Ни сельсовета здесь не было, ни фельдшера. Все дела решались в соседнем селе, туда же ездили и лечиться. И всё же люди не уходили. Бывало, уезжали — в город, на заработки, к детям. Но многие возвращались. А кто и вовсе никуда не трогался. Жили — и жили. Будто держало их здесь что-то.

Когда ушла Советская власть, стали поговаривать: надо бы церковь восстановить. Скинуться всем миром, поставить новую — на старом месте. И деньги начали собирать. И архитектора искали. Да только не суждено было тем планам сбыться. Случились события, после которых уже не до строительства стало.

Жила в Сребролесье бабка старая. Парашкой её звали. Чем-то вроде знахарки она была. Родилась она в этом селе или пришла откуда — никто уже не помнил. И кто родителями её были — тоже не знали. А церковные книги, где записывались рождения, крещения, венчания и смерти, сгорели вместе с церковью.

Парашка лечила людей — то травами, то заговорами. Лёгкие болезни могла снять, боль унять. Но не всегда помогало. Тяжёлые хвори ей не давались. Ходила она по лесам и долинам, собирала травы и коренья, готовила снадобья.

Одно время повадились девки к ней бегать — гадать, привораживать, отворожить и прочее. Но тут Парашка была бессильна. Гадания не сбывались, привороты не удавались, и прочие заговоры ни к чему хорошему не приводили. Хотя подношения за свои услуги она принимала исправно. За счёт этих подношений и жила. Одинокой женщине трудно хозяйство вести: и дом прибрать, и еду приготовить, и в огороде поработать. А сил у неё на всё это не хватало. Мужа у неё отродясь не было.

Жила она в хате неухоженной, почти запущенной. В огороде кое-что росло — но больше само по себе, чем по её заботе.

В колхозе она не работала ни дня. Пенсия у неё была самая малая — на неё не проживёшь. Скотины и птицы она не держала — не было ни сил, ни возможности.

А за лечение и обряды приносили ей люди молоко, сметану, яйца, иногда курицу — так и перебивалась. Со временем стали реже к ней ходить: в соседних сёлах появились фельдшеры, а в райцентре — и врачи с больницей.

Так и доживала Парашка свой век — ни шатко ни валко, тихо, незаметно, словно тень на краю села. И, казалось, так было всегда и так будет впредь.

Но что-то в последнее время стала беспокоится Парашка. Слова какие-то бормотать странные: “Ох, грядет, грядет лихо. И чего сюда? Я ж тихо жила, не грешила особо”.

Люди спрашивают: “Ты чего бормочешь, Парашка? Какое лихо? При чём тут ты?”. А Парашка так странно посмотрит и скажет: “Да грядет что-то. Кабы ж я знала, что!”. Начинают люди уточнять да выспрашивать, так Парашка что-то ещё невразумительное набормочет, либо отмахнётся и замолчит.

Или подойдёт к речке и палкой по воде лупит, и опять бормочет: “Пошли, пошли, окаянные! Ишь прилезли! Беду чуете, на зло приползли? А-ну пошли отсюда!”. Люди опять к бабке: “Ты чего, Парашка? Кто сюда прилез? На какое зло? Нет же ничего, вода как вода”.

Ага, вода, отвечает Парашка. А ты раньше жаб этих поганых видел тут? Река наша быстрая да студёная, отродясь тут жабы не водились. А эти враз приползли, беду злую смаковать. А-ну, пошли отсель, окаянные! И опять палкой по воде лупит.

Люди задумываются. Действительно жабы никогда не водились в речушке местной. Форели там всегда вдоволь было. Как летом речушка горная обмельчает, так даже руками форель ловили из-под камней. А могли и в сети загонять. Всем хватало. А лягушек никогда не было.

Увещевали Парашку: “Да природа-то меняется. Заводится то, чего не было раньше и исчезает то, что было. Везде так”.

Не так, отвечает Парашка, речка наша как была студеной и быстрой так и осталась. Эта погань просто так сюда не приплыла бы.

Ну что там со старой Парашкой спорить? Поди из ума уже выживает на старости-то лет. Махнёт человек рукой и уйдёт по своим делам. А Парашка дальше бормочет: “Эх, стара я стала, чтобы вас, жабьё поганое извести. Быть беде, быть беде. Не зря вы, поганые приползаете”. И опять палкой по воде хлоп, да хлоп. Да только что палкой жабам сделаешь? Только замахнётся Парашка старушачьей рукою своей, так и жабы все в стороны.

А тут возле села заметили Парашку, по земле палкой лупит. Убирайтесь, землерои поганые! Вон отсюда! Чтобы вы выздыхли по всему свету. Ишь приползли, горе чуют, лакомство им подавай.

Опять люди к Парашке: “Ну ты совсем сдурела, старая? Чего по земле стучишь, кого проклинаешь? Нет ведь никого. Что тебе померещилось опять?

А где ты видел, отвечает Парашка, чтобы поганки к селу пришли? Раньше их никогда не было. А тут смотри, целыми стаями прилезли, горем питаться.

Смотрят люди и действительно на окраинах села бледные поганки растут целыми грибницами. Раньше их никогда возле села не было. В лесу то были. Но то в лесу, подалече от села. И там больше съедобных грибов было. Посторонние грибники редко до Сребролесья добирались грибы искать. Далековато это было. А местные грибы вёдрами собирали. Ежели белые, то на продажу. Остальные себе. То сушили, то солили, то мариновала. А бледные поганки даже не замечали, обходили. А тут они возле села стали целыми полянками расти. И с чего это?

Старики заволновались, никогда Парашка себя так не вела на их памяти. Всегда спокойная была, не спорила ни с кем, не предрекала ничего. Чем могла, тем и помогала. Что давали, то и брала. А тут как подменили её. Заволновалась.

А потом и вовсе ум за разум зашёл. Всё на дорогу, что от трассы в село приводит, смотрела и бормочет: “Ох, грядёт лихо. Близко уже. И мне на погибель, и людям на беду”.

А если и спрашивали её, то уже не отвечала ничего, не объясняла. Вздохнёт так тяжело, махнёт рукой и в избу уйдёт. А потом опять выйдет и опять на дорогу смотрит.

Глава 3

Как-то вышел из леса по грунтовой дороге и прямиком в село пошёл человек не знакомый. В руках нет ничего. А ведь в Сребролесье с пустыми руками не ходят. То покупки из города несут, то гостинцы родственникам или знакомым. Но всегда что-то да есть — сумка, баул, хоть что-нибудь. А у него — ничего. Из одежды на нём джинсы, рубашка, кроссовки. Голова голая. Но летом мало кто головные уборы носит.

Выглядел он лет под сорок. Поджарый, высокий. Чувствовалась в нём сила и ловкость, и гибкость змеиная. Шёл как скользил. Волосы чёрные, и глаза такие же тёмные — не разберёшь, то ли карие, то ли вовсе чёрные. Говорят, что совсем чёрных глаз не бывает, да кто там в Сребролесье знал это.

Со встречными он здоровался приветливо, но не по-местному, не по-карпатски. Здесь говорили: «Дай Боже счастья» или просто «Дай Боже», — и в ответ следовало сказать: «Дай Боже и вам». Или, более официально: «Слава Иисусу Христу» — «Слава Богу навеки». А Демьян так никогда не говорил. Ограничивался обычным: «Добрый день», «Доброе утро», «Добрый вечер» — и всё. Ни слова о Боге.

Правда иногда, если что-то не по нутру ему было, то мог брови нахмурить и исподлобья таким взглядом зыркнуть, что душа замирала. Тут уж и о добром утре, ни о добром дне не подумаешь. Но это так, на секунду. Потом опять нормально смотрит, улыбается даже иногда.

Сразу, как пришёл, зашёл он прямиком в старую, обветшалую хибару Парашки — и остался там. И не выходил. Слух по селу быстро разошёлся: пришёл к Парашке какой-то мужик… и всё сидит, всё не выходит. Потянулись к Парашке любопытные — узнать, что там незнакомец так долго делает. Ведь снадобье купить или обряд справить — дело недолгое, и пяти минут хватит. А он всё сидит и сидит.

Вот и пошли ходоки: кому лекарство понадобилось, кому спросить что, а кому и погадать вдруг приспичило — хоть и знали все, что гадалка из Парашки никакая. И видят — сидит у Парашки мужик. Внуком её называется. И имя своё говорит – Демьян. Потом уже старики говорили, что демон это был, а не Демьян. Но это потом было. А сейчас удивилялсь все. Какой ещё внук? Сроду не слышали, чтобы у Парашки родня была. Парашка объясняла путано: дескать, двоюродный, от племянницы. Говорила коротко, неохотно. И видно было — не по себе ей. А присмотришься — так и вовсе: боится она его. Только не говорит об этом.

Демьян так и остался у неё. И что странно: харчей у Парашки самой едва хватало, а он никуда не ходил, ничего не покупал, ничего не приносил. И всё же ни он, ни Парашка голодными не выглядели.

Опять же, сидит Демьян в хате, никуда не выходит. И Парашка не ходит уже никуда. Зайдут люди — те сидят, ничего не делают. А хата с каждым днём всё чище становится. Пол вымыт, окна засверкали, будто их перед свадьбой отмыли, занавески — чистые, выглаженные, без дырок, словно новые. Только ни Парашка, ни Демьян из хаты не выходили — купить-то негде. Откуда всё это — непонятно.

То же самое и с землёй возле дома. Раньше росли там какие-то овощи вперемешку с бурьяном. А потом понемногу исчезли и бурьян, и овощи. И вместо них пошло расти другое — странные кусты, травы. Волчья ягода, например. Да кто ж её сажает у себя во дворе? Какой в ней прок? Появились и тисовые деревья — красивые, но с ядовитыми плодами. А волчья ягода — вовсе ни к чему. И казалось: не сами они выросли. Будто ночью кто-то приходит и сажает. Только никто этого не видел.

Дальше больше. Стала изба Парашки будто сама собой в порядок приходить. Раньше то скрипела, то шаталась, крыша облезала. А тут с каждым днём все эти неполадки словно исчезали. Убираться в доме или в земле копаться ночью — дело тихое. Но избу чинить — без шума не получится: и прибить надо, и поправить, и на место поставить. А у Парашки — тишина гробовая. Не сразу всё это случилось. Понемногу, ночь за ночью. Но становилась хата всё чище и лучше — словно сама себя чинила и в порядок приводила.

Тут оказалось, что Демьян тоже умеет лечить. Да не просто лучше чем Парашка лечила, а намного лучше. Из таких болезней вытаскивал, о которых и говорить страшно. И гадать Демьян соглашался, и обряды всякие делать. Гадания у него сбывались — будто наперёд всё знал. Обряды же почти сразу давали нужный результат.

И потянулись бы к Демьяну километровые очереди — как к какому-нибудь карпатскому мольфару, — если бы не одна особенность. Деньги он за свои услуги драл как для села, то несусветные. Пытались его курочкой отблагодарить или яичками — не тут-то было. Летела еда со стола на пол, а он со злостью кричал: — Я тебе такую хворь вылечил, а ты этим говном от меня откупиться хочешь? Или деньги плати, или забирай и сам жри!

Если спрашивали люди, какую сумму надо заплатить, так назывались такие несусветные числа, что сельчанам и представить их было трудно. А Демьян-то как делал? Сразу цену не называл, если не спрашивали, а лечить брался. И лечил. И вылечивал. Но попробуй потом не заплати, сколько он скажет. Через несколько дней — то дом сгорит, то корова внезапно сдохнет, то болезнь новая придёт. Ещё хуже первой. А то, не дай Бог, не к тебе придёт, а к детям или внукам. Тут хоть волком вой — а неси Демьяну плату.

Поэтому перестали люди к Демьяну ходить. Лучше уж лечиться хуже, зато доступно: к врачам ездить, таблетки покупать. Пробовали снова к Парашке обращаться, но та вдруг стала отговариваться: стара, мол стала, сил уже нет лечить, своё отжила — и всё в таком духе.

А Демьян рядом сидит: — Давай я вылечу, — говорит. — А сколько это стоить будет? — спрашивает больной. И как назовёт Демьян сумму — так человек сразу отступает: — Нет у меня таких денег. А Демьян либо усмехнётся, либо скажет тихо: — Есть у тебя деньги. Думаешь, я не знаю? И называет — и сумму, и место, где тот деньги прячет. Есть у карпатских людей обычай — держать на чёрный день. Банкам не доверяют. Почти никто. И самое страшное — Демьян не ошибался. Ни в сумме, ни в месте. Словно сам туда их положил.

Стали люди бояться, что Демьян как-нибудь эти деньги украдёт. Некоторые даже перепрятывать начали. Но страхи оказались напрасными. Ничего не пропадало, ничего не исчезало. Всё оставалось на своих местах.

А вообще Демьян был человеком общительным. Где парни собирались поговорить или в карты сыграть — он сразу там. Если за бутылкой шли, Демьян всегда в долю входил. Пили — а он почти не пил. Другим больше доставалось. Думали, бережётся, что пьянеет быстро. Пробовали его подпоить — без толку. Он мог пить сколько угодно, а самогонка в него шла как вода. И никто никогда не видел его ни пьяным, ни даже слегка навеселе.

Но пьяные разговоры других людей Демьян любил. Только вот почему-то так получалось, что почти каждый такой разговор заканчивался дракой. Подвыпившие парни подраться любят, это да. Но когда друзья вместе выпивают, ссоры редко случаются. А тут — почти всегда, когда Демьян есть. И Демьян вроде ни при чём. Ни провоцирует, ни подзуживает, ни стравливает — а ссора всё равно вспыхивает.

На следующий день, проспавшись, парни вспоминали, с чего всё началось, — и удивлялись: повод-то пустяковый. И никто уже не помнил, что делал Демьян. А он ничего — сидел в сторонке да улыбался.

Друзья своих друзей дерущихся разнимали, а Демьян — никогда. Видно было: нравилось ему это. Только мало кто замечал. Куда там выпившим на такие мелочи смотреть.

По этому же поводу Демьян очень любил карточные игры. Часто парни в селе на столиках, на брёвнышках в картишки перекидывались — и он сразу рядом возникал. Как будто чуял. Если звали — присоединялся. Играл нормально, никто его ни в чём не упрекал.

Иногда, правда, казалось, что он все карты насквозь видит и в руки ему идут именно те, что нужны. Но это было только ощущение. Потому что Демьян постоянно не выигрывал: раз выиграет, раз проиграет — не придерёшься.

А вот ссоры во время игры почти всегда случались. Кому-то покажется, что его обманули, кому-то ещё что — и пошло. Карты в лицо летят, мат льётся пятнадцатиэтажный. А Демьян в сторонке сидит, голову опустит, чтобы лица не видно было, и ухмыляется себе потихоньку. Кому кино, кому музыка, кому театр — а Демьяну ссоры да скандалы по душе.

И на свадьбы Демьян любил приходить, хотя никто его туда не приглашал. Но в селе так заведено: кто бы ни пришёл на свадьбу — всем рады. И накормят, и выпить дадут. Так что поначалу на Демьяна особого внимания не обращали. Пришёл — так пришёл.

Надо отдать должное: с пустыми руками Демьян никогда не приходил. Всегда приносил конверт с деньгами — в подарок. Сумма была небольшая, но его еду и выпивку покрывала с лихвой. Да и сам он пил и ел мало. Его цель другая была — среди людей затесаться.

И ещё одно было заметно: никогда Демьян не произносил тостов и не желал молодым ни счастья, ни удачи. Когда другие это делали, он тоже выпивал со всеми. Если требовалось подняться — вставал и пил наравне со всеми. Но от себя никакой доброй инициативы не проявлял.

Только потом другое люди заметили: стоит Демьяну прийти — на свадьбе обязательно ссоры да драки начинаются. На свадьбы ведь и из других сёл парни приходили. Да и свои почти все собирались. Выпьют крепко — и в драку. И поодиночке, и стенка на стенку. А Демьян опять в сторонке сидит да улыбается, нравится ему это.

Тут уж не могли не заметить. Людей много, не каждый дракой занят — попадались и наблюдательные. Вот они-то и подметили странность: никто во время драки не улыбается. Только Демьян.

Но по-настоящему задумались об этом только после трагедии. Жил в Сребролесье парень — Дмитрий. Крепкий, сильный, как молодой бычок. Цену себе знал, держался дерзко. Слабых, правда, зря не обижал. Но попробуй ему поперёк слова скажи. Поэтому и не спорил с ним никто, себе дороже было с таким сцепиться. Уж больно быстр был на расправу, а рука тяжёлая.

И вот как-то подрался на свадьбе Дмитрий с парнем из соседнего села. Тот тоже крепкий был, не из робкого десятка. Стали драться. Люто дрались — никто уступить не мог. И тут Дмитрий взглядом зацепился за короткую доску. Откуда она на свадьбе взялась — никто потом не вспомнил. Схватил он её — и соперника по голове огрел. И наповал.

Сначала Дмитрий застыл — будто не понял, что сделал. Потом бросил доску на землю. А люди уже кричат, женщины плачут. Не до свадьбы стало. Тут он опомнился. Подошёл к убитому, поднял его на руки, понёс и на лавку положил. Ещё и под голову что-то мягкое подложил — будто живого человека укладывает. Сам сел рядом на табурет, локти на колени поставил, голову в руки уткнул — и сидит. Полицию, конечно, сразу вызвали. Как ни крути — убийство. И тяжёлое преступление, и грех страшный.

Вот тут-то Демьян и показал себя. Подтащил табурет, сел рядом с Дмитрием — и сидит, улыбается. Широко, во всё лицо. Аж дрожит от радости. И начинает утешать: — Ты не бойся. Не так всё страшно. Судимости у тебя нет — первоходом пойдёшь. Оба пьяные были, кто начал — никто не вспомнит. Значит, оба виноваты. Много не дадут. Посидишь — и выйдешь. И не заметишь, как срок пролетит. А вернёшься — героем будешь. Уважать будут. И говорит это — радуется.

Дмитрий, не поднимая головы, тихо так сказал, словно простонал: — Уйди.

А Демьян словно и не слышит. Всё дальше тараторит: — Да не переживай так. С каждым может случиться. Ты же не хотел убить — в драке силу не рассчитал. И в тюрьме не так уж плохо. Родители тебе и масло, и мясо, и сало присылать будут. А с хорошим хавчиком там никто не пропадал. И говорит — не замолкает.

— Да оставь ты меня, — устало стонет Дмитрий. А Демьян будто не слышит — всё утешает и сияет, как начищенная копейка.

В другое время Дмитрий не стерпел бы — одним ударом через столы да стулья Демьяна бы пустил. Но теперь сил не было. Ни злости, ни решимости. Понимал, что сделал. Сидел с опущенной головой и только просил Демьяна отвязаться.

Гости на свадьбе к Дмитрию не подходили. Между ними и убийцей словно стена выросла. На этом фоне ещё явственнее было видно дикое удовлетворение Демьяна — он будто смаковал содеянное, будто питался страданиями Дмитрия.

Подошли отец с матерью Дмитрия, стали его ругать: — Что ж ты наделал-то? Что теперь с тобой и с нами будет? Как людям в глаза смотреть?

А Демьян к ним лицо поднял — довольный, счастливый — и говорит: — Да ничего особого. Ну отсидит пару лет. А потом вернётся, работать будет. Женится ещё. Внуков своих увидите.

Восемь лет потом Дмитрию суд присудил отсидеть. Нехорошее впечатление произвело на людей поведение Демьяна. Вспомнились и его улыбочки при драках и ссорах, и то, как он неизменно появлялся перед каждым конфликтом. И словно глаза у людей открываться стали.

Стали парни Демьяна сторониться. Захотят выпить — так в доме у кого-нибудь запираются. И в карты тоже там играют, при закрытых дверях. И заметили: ссоры всё реже стали случаться. Посидят, выпьют, закусят, про девок поговорят, футбол обсудят. Иногда и в картишки перекинутся. И всё нормально, спокойно — без конфликтов, без жульничанья, без подозрений.

Но не только гулянки парней да свадьбы притягивали Демьяна. Стоило людям начать говорить о строительстве новой церкви — он тут же появлялся. Сам молчит, только слушает. А у людей словно что-то меняется: инициатива пропадает, каждый начинает думать, что работать придётся ему одному, а другие хотят на его горбу в рай въехать. И начинаются размолвки, недомолвки. Всё стопорится — и церковь не строится.

Даже в чужие дома стал заходить Демьян. Сидят люди, обсуждают строительство храма — а он уже тут как тут. И каждый раз повод находился. Принесёт вещь, которую хозяин якобы потерял: зажигалку, пачку сигарет, ещё что-нибудь. И странное дело — только что вещь была на месте, а через минуту её уже Демьян приносит. — Ты потерял, — говорит, — а я нашёл. На вот, держи. И после этого не выгонишь его — остаётся, садится рядом, слушает. И снова всё рушится: разговор глохнет, желание строить храм исчезает.

Не сразу поняли это люди. Заметили лишь, что уж больно часто Демьян чужие вещи находит. Но ведь не крадёт, не берёт себе — возвращает. А то, о чём до этого говорили, словно выветривается из головы. Вспомнят потом: ведь собирались храм обсуждать — а не обсудили. Как будто что-то сбило.

Но настоящая ненависть к Демьяну возникла не из-за этого. Всё это вызывало лишь подозрение, неприязнь, настороженность. Последний случай изменил всё.

Жила в Сребролесье семья одна — Павел и Наталья, муж и жена. Двое малых деток у них было. Хорошая это была пара: трудолюбивые, доброжелательные, аккуратные. Всё у них ладилось. Эх, все бы так жили!

Детки уже в школу ходили. Учились хорошо — не отличники, но ниже хороших оценок не получали. И одноклассники к ним тянулись. Да и другие родители своим детям советовали с ними дружить.

Но со временем Наталья стала чувствовать себя не так, как обычно. Что-то мешало ей, что-то будто болело. А может, и не боль это была — что-то другое. Но что-то было не так. Она терпеливая была, сначала внимания не обращала. Мало ли какое недомогание — само пройдёт. Молодая ещё, крепкая, организм сам справится.

Но не проходило. И вскоре стало заметно, что Наталья начала меняться. Похудела как-то непривычно, взгляд стал утомлённым. Цвет лица изменился, румянец исчез. Глаза потускнели. И как ни хорохорилась Наталья, родственники и муж решили отвезти её в район — врачам показать. Мало ли что. О Демьяне даже не подумали — знали, какие он суммы заламывает.

Повёз Павел Наталью в район, к врачам. Но те как-то заосторожничали. Сказали, что непонятно что это, и отправили в область — там и врачи получше, и аппаратура есть. А в районе какая аппаратура? В области обследовали основательно, профессионально. Но и там тоже молчали, отводили глаза. Павлу, правда, главврач сказал: ситуация крайне тяжёлая. Канцерома четвёртой степени, с метастазами. Неоперабельная. Химиотерапию они, конечно же, проведут. Может, поможет. Но лучше ехать в Киев — там, возможно, сделают лучше. И при этом глаза отводит, сторонится.

Понял Павел: приговор вынесен, обжалованию не подлежит. Вышел к Наталье, а та уже чует своим бабьим чутьём — дело безвыходное. — Ну что? — спрашивает. — Что сказали? А слёзы так и текут. — Ну что сказали? И плачет.

— Да подожди ты, — отвечает Павел. — Дай разобраться. Они сами ничего толком не знают, только предполагают. А что именно — я и сам не понял. — Так, может, в Киев ехать надо? — спрашивает Наталья. — Не надо в Киев, — отвечает Павел. Он уже всё понял. И решение принял. — Домой возвращаемся, — говорит.

А Наталья в слезах. И не так себя жалеет, как деток своих. Кто их вырастит, кто выпестует, кто на ноги поставит? И болит от этих горьких мыслей бедное сердце её, и слёзы так и текут без остановки.

Приехали они в Сребролесье, детки им навстречу выбежали, давай обниматься. Наталья быстро слёзы вытерла, чтобы дети не расстроились, обняла их. Но дети почуяли. — Что случилось? Мама, что случилось? Почему ты такая грустная? А Наталья через силу улыбается, говорит, что просто устала с дороги. Никакая она не грустная. И давай деток подарками одаривать — что из областного центра привезла. Внимание у детей сразу на другое переключилось.

Родственники тоже прибежали, расспрашивают. Но Павел собрался с силами. — Врачи сами ничего не знают, — отвечает. — Посмотрим, что дальше будет.

Почуяли родственники неладное. И грусть Натальи заметили, и глаза её красные. Но Павел стоял на своём: врачи сами не знают. И вскоре так, ненавязчиво намекнул, что им с Натальей после дороги отдохнуть бы.

Как только родственники ушли, Наталья стала ужин готовить. А Павел собрался, привёл себя в порядок и пошёл к Демьяну. Пришёл — а тот сидит, улыбается. — Что, насчёт Натальиной хвори пришёл? Иначе бы тебя сюда и трактором не затащить. — А ты откуда знаешь, спрашивает Павел. — Да я давно вижу, как рак её изнутри жрёт, — отвечает Демьян. — Недолго ей осталось.

«Что ж ты сразу не сказал про рак?» — хотел спросить Павел, но не спросил. Не хотел злить Демьяна. Сейчас всё зависело от него. Судьба Павла и всей его семьи была теперь в руках Демьяна. После приговора врачей Демьян стал последней инстанцией надежды.

— Ты знаешь, Демьян, что с Натальей, — говорит Павел. — Сможешь ли ты её вылечить? И если сможешь, то во что мне это обойдётся? Слышал, что деньги ты берёшь немалые. Потому и спрашиваю: не знаю, хватит ли у меня. Обманывать тебя и обещать лишнего не хочу. Мне это дороже выйдет.

— И правильно, — отвечает Демьян. — Тебе бы это куда дороже обошлось, если бы пообещал да не заплатил. — А стоить это будет… И назвал сумму такую, что у Павла потемнело в глазах. Чтобы её заплатить, нужно было продать весь дом, всё, что в доме есть, — и то не факт, что хватило бы.

Взять такие деньги Павлу было негде. И родственники с обеих сторон помочь бы не смогли. Значит, продавать дом надо. И всё, что в нём есть. И скот, и птицу, и инвентарь, и технику, и мебель — всё подчистую. И то, может, не хватит. Тогда придётся ещё занять — у друзей, у родственников.

А дома лишаться так не хотелось. Хороший дом был — новый, просторный, чистый, ухоженный. Его две семьи строили — и Павлова, и Натальина. И деньгами сложились, и сами участвовали. Хороший дом получился. Каменный. Таких в Сребролесье немного было.

Окна большие, крыша оцинкованная. Не дом — а прямо вилла по местным меркам. И как хорошо им с Натальей в нём жилось. Стены будто грели. И деток из роддома они сюда привозили. И ходить те учились — в этом доме.

Но Павел очень любил Наталью. Она была его первой и единственной любовью. Ещё в школе они друг другу понравились, а потом и по-настоящему полюбили. Не видел Павел других женщин, кроме Натальи, и не представлял, что кто-то может быть на её месте. И детей своих безумно любил. Не мог их с мачехой представить. Он скорее сам бы из жизни ушёл, чем допустил бы, чтобы Натальи не стало, а дети остались без матери. Больше жизни он любил их — Наталью и детей. Для него они были всем.

— Хорошо, — говорит. — Продам дом и расплачусь с тобой. Тогда и лечи её, Наталью мою. Нет мне без неё жизни.

— Да нет, — отвечает Демьян. — Долго ждать нельзя. Не протянет твоя Наталья, пока ты дом продавать будешь. Завтра к полуночи придёшь ко мне за лекарством. А как лечиться начнёт — дом и продавай. Всё равно рассчитаешься. Сам знаешь, что будет, если что не так. — Знаю, — ответил Павел. — Знаю. И пошёл домой.

На следующий день, после полуночи, приходит он к Демьяну. А тот даёт ему трёхлитровую банку. А в банке — мерзость. Смотреть противно, не то что в руки брать. В спирту гадюка дохлая плавает, мёртвые жабы, грибы поганые — такие, что и близко к ним не подойдёшь.

— Пусть пьёт на ночь по одной столовой ложке, — говорит Демьян. — Ни больше, ни меньше. Выпьет — здорова будет. — А точно выздоровеет? — спрашивает Павел.

Сверкнул страшным взглядом Демьян, да как расхохотался — дико, будто не человек смеётся. — Ты слышал когда-нибудь, чтобы от моего лечения кто-то не выздоравливал? Да я и мёртвого из могилы подниму, если захочу. И плясать заставлю. На, держи. Смотри только - не разбей по дороге.

Взял Павел банку и пошёл домой. Шёл осторожно, почти на ощупь — темень стояла кромешная. Оступиться, упасть, разбить банку или пролить снадобье ему никак нельзя было.

Пришёл домой, банку на стол поставил, рассказал Наталье, как лекарство принимать. Стала она на ночь по одной ложке пить. Поначалу ничего не заметно было. А потом стала хорошеть, поправляться. Глазки заблестели, лицу прежние краски вернулись, румянец появился. В общем, видно стало — пошла Наталья на поправку.

А дом Павел на продажу выставил. Только не продаётся дом. Будто не хочет от хозяев уходить. Они же его своими руками строили — и убирали, и начищали, и ремонтировали, и берегли. Любил дом их. И они его любили. Семейное гнездо своё.

Сыграло свою роль и то, что Сребролесье было далёким селом. Жить туда идти особо никто не стремился. Потому и цену нормальную давать не хотели. Если и предлагали — то такой бесценок, что и трети суммы, запрошенной Демьяном, не набралось бы.

Пошёл опять Павел к Демьяну. — Слушай, — говорит, — не продаётся дом. Цену не дают. Давай я его хоть за треть продам и тебе отдам, а сам за границу на заработки поеду, остальное заработаю и тебе отдам. Согласен на такое? А иначе мне никак.

А тут Демьян таким добреньким стал. — А зачем тебе, Павлуша, на заработки ехать? — говорит. — Зачем жену, детей оставлять? Зачем за гроши дом продавать? Перепиши его на меня — и в расчёте будем. Скотину свою и инвентарь можешь забрать, не нужны они мне. Ты же знаешь, я ни с землёй, ни с дерьмом скотским копаться не люблю. Так что двойная выгода тебе выходит.

Подумал Павел и согласился. А куда деваться? Других вариантов не было. Работу за границей, может, и найдёт, да кто знает, сколько там платить будут и сколько лет придётся вкалывать. А дети без него вырастут, отца забывать начнут. И Наталье одной с ними тяжело будет. Как бы опять не слегла.

Переписал Павел дом на Демьяна, продал всё — скот, инвентарь, птицу — и с семьёй в город подался. Сняли там маленькую квартирку на окраине, стали работать оба. Дети в городскую школу пошли. Жизнь уже не та была привольная и хорошая, что прежде. Но была. И Наталья выздоровела. Совсем. Врачи потом только руками разводили — не могли понять, как такая болезнь могла без следа исчезнуть.

А село после этого Демьяна возненавидело. Не за то, что он Наталью вылечил, а за то, что дом такой себе забрал. Ведь «лекарство» это ему почти ничего не стоило. Долго ли гадюк да жаб наловить, да грибов насобирать? И за это — целый дом получить, который не один год строился.

И Павла с Натальей, и детей их жалко было. Любили их, хорошо они жили, радовались люди за них. А теперь — в городе ютятся. И будто пропали. Какие-то молодцы даже избить Демьяна хотели. Выпили как-то крепко — и появилась у них идея его проучить, а может, и вовсе из села выжить.

Пошли к его новому дому вчетвером, палки взяли потолще — чтобы легче справиться. Да куда там. Демьян сам к ним навстречу вышел. Спокойный, улыбающийся. Один из парней размахнулся, чтобы Демьяну в лицо ударить — и вдруг руку его будто прострелило. Повисла она, как чужая, — парализованная, не слушается. Другого так скрутило, что он всё время ходил, согнувшись буквой «Г». Разогнуться не мог. Даже лечь на спину — и то не получалось. У третьего ноги отнялись — так он на землю и грохнулся. Домой его уже родичи на руках несли. А четвёртый ослеп.

Сначала повезли болящих к врачам. Те начали было лечить, но вскоре только руками развели. Лекарства — как вода, никакого толку. Прибежали родичи к Демьяну. Каялись, прощения просили, умоляли вылечить. А Демьян своё дело знал. Назвал такие суммы, что у людей руки опустились — и слов не осталось.

И тут Демьян вдруг «пошёл навстречу». Предложил: изобьёт всех четверых плетью — до полусмерти. Зато после этого выздоровеют. И всё — бесплатно. Ничего не поделаешь — согласились люди. И откуда у Демьяна такая сила и выносливость взялась? Так бил каждого кожаным кнутом, что не только кожа — мясо кусками слетало. И самое страшное — он улыбался. Делал это с явным удовольствием.

На всю жизнь у всех четверых страшные шрамы на спине остались. Но выздоровели. Ходить стали, руками работать, спины разогнулись, зрение вернулось. После этого Демьяна не только ненавидеть, но и бояться стали.

В тот же день, как он в дом Павла и Натальи перебрался, умерла Парашка старая. Отвёз её Демьян на кладбище сельское один. В простом гробу, некрашеном. Он да двое могильщиков-добровольцев были. Похоронили — и разошлись. Могильщикам Демьян заплатил хорошо, как и договаривались. А поминок не было. Словно скотину сдохшую схоронил — и забыл. А ведь говорил, что бабка его была. Да только сомневались уже люди к тому времени, что Парашка ему роднёй приходилась.

И сгустился над Сребролесьем невидимый мрак. Словно дышать трудно стало. И солнце светило, и ветерок дул, и речка текла — а всё уже не так было. Какая-то тревога в селе появилась, какая-то тяжесть. Стали люди подумывать, как бы из села перебраться куда-нибудь.

Невыносимо стало жить в селе. Даже дети перестали выходить во двор — сидели по домам. И взрослые лишний раз друг к другу не ходили. Никому не хотелось встретить этого вездесущего демона в человеческом облике.

Глава 4

Бормотание Парашки о грядущих бедах сбывалось — сперва тихо, будто издалека, а потом всё явственнее и страшнее. Сначала дошли вести о смуте в Киеве: шум, крики, выстрелы на майдане. Потом загорелся восток. Загремели пушки, засвистели пули, и пошла по земле кровь — без разбора, взрослым и детям. И потянулись люди — с востока на запад, с узлами, с детьми, с бедой своей, — беженцы, уносящие за плечами всё, что осталось от прежней жизни.

И они вышли из лесу — по той же грунтовой дороге, что некогда привела в село Демьяна. Только шли не налегке. В руках у них были сумки и баулы, тяжёлые, тянущие вниз, — да и не только вещи они несли с собой. Каждый шаг давался трудно, будто сама дорога не хотела пускать их дальше.

Дошли они до Сребролесья, вошли в село — и стали ходить от двора к двору, спрашивая, не сдаст ли кто угол или хоть комнату на время.

Поначалу селяне приняли их настороженно. Смотрели исподлобья, переглядывались, шептались между собой: мол, чего это они сюда подались — разве не свою землю им держать да защищать, а не по чужим углам скитаться?

Потом, правда, поостыли, одумались. Куда им там боронить? Женщина одна да ребёнок малый. Поняли это — да только легче от того не стало: жалость жалостью, а жильё сдавать всё равно никто не спешил.

Так ходили они от дома к дому, пока не добрались до нового дома Демьяна. Вышел он к ним, а женщина, немного смутившись, спросила: — А не сдадите ли вы нам с женою вашей комнатку? Мы тихо жить будем, не побеспокоим.

А Демьян спокойно ответил, что жены у него нет. — Ой, простите, — поспешно сказала женщина. — Я не знала, что вы один. К одинокому мужчине нам подселяться не с руки… ещё сплетни пойдут по селу. Ни вам, ни нам этого не надо.

И уже было повернулась она дальше хату искать, как окликнул её Демьян: — Подождите. У меня есть ещё одна хата — пустует пока. Могу вам сдать. Комната там всего одна, да вам хватит.

— А сколько вы с нас возьмёте? — спросила женщина, помедлив. — Мы люди небогатые… мужика в семье нет.

— Вижу я, что вы без мужа, — спокойно ответил Демьян. — Это сразу чувствуется. Только зачем же вы к нам так далеко забрели? Слышал, в области для таких, как вы, места делают: и кормят, и жильё дают, и одеждой помогают… детей учат. А у нас тут что? Село глухое — даже школы своей нет. Детям за три версты в соседнее ходить приходится.

— Да знаю я, — сказала женщина. — И что далеко вы, и добираться трудно, и школы нет, и жилья бесплатного. Только есть у вас другое — то, чего ни за какие деньги не купишь. Воздух ваш… горный. Мы из Донецка приехали, а там город тяжёлый, промышленный — не воздух, а гарь. А к вам шли — будто заново дышать начали. Он у вас словно хрустальный… и пьёшь его, и дышишь им.

Она на мгновение замолчала, потом добавила тише: — Да и думали, что в такой глуши жильё подешевле будет. Мы с дочкой люди небогатые… А ей молоко козье нужно. У вас ведь держат коз? Купили бы хоть понемногу.

— Ну, раз небогатые, — спокойно сказал Демьян, — так и живите пока так… бесплатно. Он чуть помолчал и добавил: — А там видно будет. Разживётесь — отблагодарите. Не разживётесь… значит, не судьба.

— Ой, да что вы… — поспешно сказала она. — Не надо бесплатно. У нас кое-какие сбережения есть. Заплатим, сколько сможем.

— Сначала пойдём, хату посмотрите, — сказал Демьян. — Понравится ли она вам. Он вышел из дому и повёл их к Парашкиной хате, что теперь стала его.

А хата за это время приукрасилась — стояла, как новенький пряничек: ладная, чистая, будто только что из рук мастера вышла. Так и тянуло войти в неё, остаться. И когда женщина с дочкой поняли, какую хату им дают, — не сдержались, засмеялись от радости.

Разумеется, они сразу согласились. Женщина даже попыталась сунуть Демьяну задаток, но тот только отмахнулся. — Сначала обживитесь, — сказал он спокойно. — А там и о цене поговорим. На том и порешили. Хотя и странно это было для женщины.

Отчего это Демьян, зло ходячее, вдруг так расщедрился — не сразу было понятно. Но стоило присмотреться к этим двум незнакомкам и многое становилось яснее.

Женщину звали Вита. Сельчане поначалу Викой её кликали — думали, от Виктории, имя нынче модное. Да только она всякий раз мягко поправляла: не Вика, мол, — Вита. Просто Вита. И недаром: в этом имени — жизнь. Так и переводится с латыни. И будто правда что-то живое, тёплое звучало в нём.

Была в ней какая-то тихая, нездешняя прелесть. Внешность её и вправду была изумительна — да не в том было главное. Главное — в движениях. В походке, в том, как она поворачивала голову, как поправляла волосы. Всё в ней было исполнено такой естественной, невиданной здесь грации, будто не училась она этому, а родилась с ней. И всё же словами этого не передать — это можно было только увидеть.

И взгляд её — особенный. Смотрела она на людей с тихой, неизменной любовью, будто не умела иначе. Лёгкая тень улыбки почти не сходила с её лица, и даже слова её звучали с той же мягкой теплотой. А глаза… в них была такая ласка, что невольно хотелось довериться.

Вообще от неё исходила какая-то особая, невиданная здесь женственность и нежность. Не та, что напоказ, а тихая, естественная. Сельские женщины были посуровее, покрепче — сама жизнь в горах к излишней мягкости не располагала.

Мужики и парни сразу понимали: не про них она. И не было в них ни дерзких мыслей, ни неуместных чувств — словно сама душа удерживала. И женщины не ревновали. Все чувствовали: не из их она круга, не к их жизни. Слишком иная… и каждый, что мужчина, что женщина, рядом с ней невольно казались себе проще, грубее.

Вита же никогда не пользовалась ни своей красотой, ни тем особым обаянием, что было в ней. Если просила о чём — то просто, без всякого кокетства. И всегда предлагала заплатить — сколько могла, по совести. Поэтому и приняли её сельчане с уважением и теплом, когда присмотрелись да узнали получше. И умом своим она не кичилась: слушала всех внимательно, в разговоре не перебивала, с советами без спросу не лезла. А если уж спрашивали — отвечала спокойно, без споров и настойчивости.

У дочки её было редкое имя — Камелия. Лет десяти, стройная девочка. И красива была, но всё в ней затмевали глаза. Большие, глубокие, удивительного фиолетового цвета — такого, какого и не встретишь в природе, разве что в цветах анютиных глазок. И стоило кому увидеть её впервые — и взрослые, и дети замирали, не в силах отвести взгляда. Было в этих глазах что-то такое, от чего становилось тихо.

Вита, едва разместив вещи в Парашкиной хате, сразу пошла искать молоко для Камелии. И тут же столкнулась с удивительной местной традицией. Надо сказать, люди здесь были прижимистые, копейку берегли — в горах деньги легко не даются. Но было у них одно твёрдое, испокон веков заведённое правило: молоко не продавать. Если попросят — дадут даром, а деньги не возьмут ни за что. И уговаривать бесполезно.

Правда, если в район ехали — там на рынке продавали всё: и молоко, и масло, и сметану. Но из дому молоко ни за что не отдавали за деньги — только даром. Остальное — пожалуйста, а молоко — нет.

Вите только этого и надо было. Козьего молока у Камелии теперь было вдоволь. Пила она его — и будто на глазах крепла, наливалась здоровьем. И без того хороша была девочка, а тут ещё и румянец заиграл на щеках. Расцветал ребёнок — от молока домашнего, от чистого горного воздуха, настоянного на густом аромате серебристых елей.

Камелия скоро освоилась среди деревенской детворы. Будто и не было в ней ничего чужого — так легко вошла она в их круг. Стала показывать им всякие городские забавы: новые игры, считалки, затеи, каких здесь прежде и не знали. Дети приняли её сразу. С ней было интересно — не только потому, что знала она многое, но и потому, что умела на ходу выдумывать новое. Играли с ней охотно, тянулись к ней, сами не вполне понимая отчего: было в ней что-то такое, от чего рядом становилось весело и интересно.

С Камелией детям никогда не было скучно. Да только не в одних играх было дело. Она не стремилась быть первой, не тянула на себя внимание, не пыталась верховодить. Не было в ней ни желания командовать, ни той детской важности, что иной раз появляется у тех, кто знает больше других.

Она просто была рядом — и предлагала. И в этом её простом, спокойном участии было что-то такое, от чего дети сами тянулись к ней. Играли с ней не потому, что надо, а потому что хотелось. И рядом с ней каждый чувствовал себя на равных. И, может быть, потому-то она вскоре и стала среди них главной — что вовсе к этому не стремилась.

Для каждого у неё находилось доброе слово — и для мальчишки задиристого, и для тихой девочки, стоявшей в сторонке. Она никого не выделяла, не сбивала вокруг себя тесный кружок избранных, как это часто бывает у детей. С ней все были своими. И рядом с ней никто не чувствовал себя лишним или вторым.

А вскоре и родители стали замечать в детях перемены. Куда-то сами собой исчезли грубые слова и брань. Дети стали вежливее — здоровались при встрече, прощались, благодарили, а если случалась неловкость, не стеснялись попросить прощения. И всё это приносили с собой домой — тихо, без назидания, будто так было всегда.

Старшие не сразу поняли, откуда это взялось. Но скоро приметили: тот самый ребёнок, что прежде и слова доброго не говорил по утрам — не потому, что был плох, а просто не водилось у них такого обычая, — стал вдруг каждое утро желать родным доброго дня. И делал это просто, без принуждения, от сердца.

Не меньше удивляло и другое: дети стали благодарить за еду — после завтрака, обеда и ужина. Прежде такого за ними не водилось — не потому, что были невоспитанны, а просто не было у них такого обычая. И Камелия их этому не учила. Она и слов лишних не говорила — просто сама всякий раз благодарила. Тихо, просто, как нечто само собой разумеющееся. И дети, глядя на неё, понемногу стали делать так же.

«Панское дитё», — стали за её спиной поговаривать взрослые. Да только не с насмешкой звучали эти слова, а скорее с тихим удивлением да уважением к её воспитанности. И вскоре Камелия стала желанной гостьей в каждом доме, где были дети. Её ждали, ей радовались — и не только дети, но и сами взрослые.

Виту сначала приняли с недоверием, да только быстро оно растаяло. Стали звать её на свадьбы, на дни рождения, на крестины. И странное дело: стоило Вите появиться — и в любой компании словно что-то менялось. Люди становились тише, внимательнее друг к другу, и разговоры шли чище. Крепкое слово или двусмысленность в её присутствии будто сами собой исчезали — не из стеснения, а потому, что и на ум не приходили.

Как-то на свадьбе Вита открылась ещё с одной стороны. Гости уже наелись, напились, натанцевались — притомились, разомлели после сытного стола. А приглашённый оркестр всё играл да играл, заводя новую плясовую, да только никто уже не спешил выходить — хотелось передохнуть.

И тут вперёд вышла Вита. И началось — не просто танец, а что-то иное, непривычное глазу. Так здесь не танцевали никогда. Да и нигде, казалось, не танцуют.

Она двигалась с невиданной дотоле гармонией, переходя от одного движения к другому — плавно, без усилия, будто тело само знало, как надо. Но что это были за движения, что за позы? Не деревенская пляска — скорее что-то далёкое, чужое, будто из иных краёв, восточных.

Поднимались руки, меняя очертания, талия текла медленно, с мягкой, змеиной грацией. Ноги то становились на носок, то разворачивались, рисуя на полу неведомый узор.

Невозможно было словами описать этот танец. Будто не для слов он был — только для взгляда. Глаза смотрели, а мысли смолкали. Оставалось одно — чистое созерцание.

Сначала музыканты играли привычную свадебную мелодию, но вскоре, заворожённые танцем Виты, сами не заметили, как перешли на другое. И уже не понимали, что играют — да и повторить потом не смогли бы. Из-под их рук рождалась какая-то неведомая, древняя музыка — неспешная, странно гармоничная, тягучая, словно из глубины времён. Казалось уже не то, что Вита танцует под музыку, а наоборот — музыка исходит от неё. И было в этом танце что-то от древних преданий — словно тот самый танец Саломеи, что некогда покорил Ирода. Не просто пляска — а движение, в котором таилась власть над жизнью и смертью.

Люди замерли. Смолкли разговоры, прекратилось жевание, затих звон бокалов. Все, будто зачарованные, смотрели на Виту, не в силах отвести глаз, а она всё так же неспешно и плавно продолжала свой танец.

Непривычно отреагировал Демьян. Обычно он был собран, ко всему готов — словно знал наперёд, как обернётся любое дело. Поведение его всегда оставалось выверенным, точным. И никто никогда не видел, чтобы он терял власть над собою. Люди смотрели на танцующую Виту — и уже ничего вокруг не замечали. А он преобразился. Глаза его впились в неё — широко раскрытые, чёрные, бездонные, словно в них вдруг распахнулась пустота. Лицо обмякло, челюсть чуть отвисла. И никто не видел этого.

Впервые Демьян не владел собой — ни лицом, ни взглядом, ни тем, что происходило внутри. Он словно впитывал её — жадно, без остатка.

Наконец Вита чётко поставила правую ногу, словно ударила носком о пол, — и замерла. Танец оборвался. Музыка стихла внезапно, как будто кто-то невидимый провёл рукой — и звука не стало.

В зале повисла гробовая тишина. Люди не сразу приходили в себя: сперва переглядывались, словно что-то спрашивая одними глазами, потом снова смотрели на Виту — уже спокойную, с той же лёгкой улыбкой. И только спустя мгновение кто-то выдохнул, раздались первые голоса, и вскоре они слились в общий шум.

И что было странно — никто не говорил о танце, не делился впечатлениями. Но глаза у людей сияли. Они чувствовали: увидели нечто такое, чему не находилось слов. Простые сельские души уловили в этом танце отзвук чего-то древнего, давно ушедшего и почти забытого.

А Демьян, казалось, уже принял решение. Лицо его вновь стало собранным, взгляд — прежним, холодным. И если бы кто присмотрелся к нему в тот миг, то понял бы: он что-то задумал, к чему-то готовится.

Что было странно — в этот раз на свадьбе не случилось ни споров, ни драки, хотя молодых, горячих парней собралось немало.

Будто после танца что-то улеглось в людях: ушла резкость, стихла злоба, и на её месте осталась тихая светлая радость.

Глава 5

После свадебного танца Демьян стал всё чаще наведываться в домик Парашки. И всякий раз приносил что-нибудь новое: то набор хороших столовых приборов, то какую-нибудь бытовую технику, то ещё какую полезную вещь для хозяйства. Особой нужды в этих дарах не было, однако некоторая польза от них всё же выходила.

Вита понимала, что всё это неспроста. Пыталась было отказываться, да только Демьян всякий раз удивлённо поднимал брови и с невинным видом говорил, что делает это не для неё, а для дома. Хитрил, конечно. Не дому предназначались эти дары, а Вите; только прикрывал он своё внимание заботой о собственном хозяйстве.

Приходилось принимать эти подарки, хотя сердце её не лежало к тому. Вита знала: за каждый такой дар Демьян однажды потребует ответного дара. И нетрудно было понять, чего именно он станет добиваться. Но дать ему того, чего он жаждал, не могла — самой своей природой не могла. Не могла — и всё же не находила способа отказаться от его непрошеных подарков.

А Демьян всё приносил и приносил вещи — с каждым разом всё более дорогие и всё менее уместные для скромной Парашкиной хаты. Сначала появилась электроплита, затем микроволновая печь. После того притащил он и современную стиральную машину. Мало того — сам установил электрический насос для колодца, провёл в дом воду и собственноручно подсоединил машину к новому водопроводу. Всё это было уже явным излишеством. Но как воспрепятствовать хозяину, если он вздумал благоустраивать собственный дом?

Тем временем приближалась зима. В Карпатах приходит она раньше, чем на равнине: ещё там стоят осенние дожди да серые туманы, а здесь уже начинает дышать холодом с горных вершин. Вот и теперь задул резкий ветер, закружил в воздухе первые снежинки. Лес ещё не успел укрыться белым покровом, но мороз уже подступал — тихо, властно, неотвратимо.

И в один из таких первых морозных дней Демьян явился уже с совсем иными дарами. Вите он принёс роскошную норковую шубу и к ней такую же шапку. А Камелии — лёгкую белую шубку из горностая и такую же шапочку.

Но и этим дело не ограничилось. К норковой шубе для Виты Демьян принёс ещё и роскошные итальянские сапоги, а Камелии — сапожки из шкуры белого оленя, мягкие и удивительно красивые.

Где он раздобыл такие вещи — оставалось загадкой. В райцентре о подобных товарах и слыхом не слыхивали. Да что райцентр — даже в области едва ли нашлось бы нечто подобное. Разве что в столице. Но когда бы он успел туда съездить? Демьян ведь день за днём был у всех на виду и надолго из села никогда не исчезал.

Это было уже слишком. Вита решилась поговорить с Демьяном. Отправив Камелию погулять, она осталась с ним наедине и, преодолевая внутреннее волнение, начала непростой разговор. — Демьян… я понимаю, сколько вы для нас сделали, — сказала она. — И понимаю, что в долгу перед вами. Но я догадываюсь и о том, чего вы от меня хотите. — Демьян, дело не в том, нравитесь вы мне или нет, — тихо, но твёрдо сказала Вита. — Я приняла решение: у меня больше не будет мужчины. Ни сейчас, ни потом. Всю свою жизнь я хочу посвятить Камелии. А потом — её детям. Стать для них бабушкой, и только этим жить.

— Кроме Камелии и её будущих детей мне никто не нужен и не будет нужен, — продолжила Вита. — Я не хочу вас обидеть. Может, я и ошибаюсь… но лучше предупредить сейчас и всё прояснить заранее, чтобы потом не было ни упрёков, ни недоразумений.

Демьян изменился в лице. С него будто разом сошла привычная уверенность. На секунду в его глазах вспыхнул жуткий, пронзительный блеск — тот самый, который появлялся крайне редко. Будто на мгновение в нём посмотрело что-то другое. Во всяком случае, Вита никогда прежде не видела этого холодного, почти нечеловеческого огня. Ей стало страшно.

Потом Демьян нахмурился. Лицо его стало жёстким, в глазах вспыхнуло подавленное, но уже не скрываемое бешенство. Он явно не привык к отказам. В его жизни слишком долго всё происходило так, как он того хотел. И теперь впервые что-то пошло иначе — не по его воле.

Собравшись и сохраняя видимость спокойствия, он ответил: — Что ж, не хотите — так не хотите. Пусть пока полежат у вас. Найду им применение позже.

И, резко отвернувшись, быстро зашагал прочь. Вита не нашлась, что ответить. Да и что тут можно было ответить. Вскоре вернулась Камелия. Увидев шубку своего размера, она радостно взвизгнула и тут же стала её примерять. Вита остановила её и попросила не спешить. Она сказала дочери, что вещи эти не для них — дядя Демьян просто оставил их на хранение в доме.

Вита аккуратно сложила шубку и убрала её подальше, будто так можно было убрать и саму ситуацию — вместе с неловкостью, тревогой и этим тяжёлым чувством, что всё выходит из-под контроля. Камелия ещё долго ходила рядом, то и дело бросая взгляд туда, где лежала обновка. Радость в ней не исчезла, она просто спряталась под послушанием. Девочка уже научилась чувствовать, когда лучше не спорить.

За окном тем временем зима окончательно вступала в свои права. Ветер с Карпат стал жёстким и сухим, как будто выскребал воздух до костей. Но Срибнолисся не темнело — серебристые ели вокруг села оставались светлыми, почти сияющими, и от этого всё вокруг казалось странно нереальным, словно мир задержался между осенью и настоящей зимой.

Демьян после того разговора больше не появлялся. Подарки так и остались лежать у них — шубы, сапоги, вещи, которые не вписывались ни в их жизнь, ни в их возможности.

Женщины, с которыми Вита общалась, сначала говорили осторожно, будто пробовали почву:

— Он, Демьян-то… не из тех, кто просто так помогает.

— Добрый он… да только доброта у него с расчётом.

А потом, видя, что Вита слушает, добавляли уже прямее, без обиняков:

— Такой ничего даром не делает. Сегодня шубу принесёт, завтра за неё спросит.

И смысл у всех этих фраз был один и тот же: за каждым его жестом стоит не щедрость, а ожидание. Она понимала, что слова эти не напрасны. Особенно теперь, когда Демьян исчез. Подарки остались, а он — нет. А Камелия жила в этом доме легко и по-детски. Для неё шубы всё ещё существовали — как красивые вещи, которые «почему-то нельзя носить», а Демьян оставался просто дядей, который когда-то приходил и приносил подарки.

Декабрь в Сребролесье всегда приходил резко, будто кто-то наверху просто поворачивал невидимый ключ — и сразу становилось по-настоящему зимно. В этот раз мороз ударил внезапно, плотный и сухой, как стекло. Ветер, спускаясь с карпатских склонов, не просто дул — он выдувал тепло из воздуха, из домов, из самих мыслей. Серебристые ели вокруг села стояли неподвижно, но казалось, что и они звенят от холода, не теряя при этом своего светлого, почти лунного оттенка.

Снег лёг жёсткой коркой, и дорога в соседнее село стала не просто трудной — опасной. Детям теперь приходилось собираться вместе ещё у первых домов и идти плотной группой, не отставая и не разбредаясь. Родители строго наказывали:

— Ни шагу в сторону. Всё время вместе. И сразу домой.

И в этих простых правилах чувствовалась настоящая тревога взрослых — не показная, а тихая, выстраданная. Впрочем, для села в этом действительно не было ничего необычного. У большинства детей всё было по-деревенски предусмотрительно: овчинные тулупчики, плотные меховые шапки — простые, но надёжные вещи, проверенные не одной зимой. Такой одежде мороз был не страшен, и даже резкий карпатский ветер редко мог пробиться сквозь неё.

А у Камелии была другая курточка — мягкая, аккуратная, явно не из местных «выносливых» вещей. Тёплая по-своему, но слишком лёгкая для тех вьюг, которые могли в любой момент сорваться с гор и закрутить дорогу в белую пустоту.

И вот в один из особенно морозных дней Камелия не выдержала. Утро было таким, что воздух будто звенел от холода, а снег под ногами скрипел резко и сухо. Ветер шёл с гор плотной волной, и даже привычная дорога до соседнего села казалась длиннее обычного. Камелия долго молчала, собираясь, а потом, уже на пороге, осторожно сказала:

— Мам… можно я сегодня одену ту шубку?

Камелия… — Вита колебалась. — Это не для нас.

— Но холодно же, — тихо ответила девочка. — Очень.

И в этом «очень» не было каприза — только детская честная оценка мира, который сегодня действительно был суровее обычного. Вита посмотрела на дорогу, на ветер, на детей, уже собирающихся группой у начала улицы. Потом — на дочь. И впервые за долгое время в её решении не было ни уверенности, ни опоры на страх или слухи. Только холодный утренний расчёт.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Только аккуратно. И ничего не теряй.

Камелия оживилась мгновенно, как будто мороз отступил на шаг. Она быстро переоделась, и вещи Демьяна вдруг «ожили» на ней иначе — стали не просто дорогими подарками, а действительно тёплой зимней одеждой, сделанной для такой погоды. И дело было даже не в слабости характера или сомнениях — просто реальность упрямо не оставляла Вите выбора.

Денег на новый тулупчик и тёплую шапку в райцентре у неё не было. А идти в долг — значило сразу повесить на себя ещё одно обязательство, ещё один узел, который потом придётся развязывать неизвестно как и когда. В деревне такие вещи всегда чувствовались особенно остро.

Эта мысль пришла к Вите не сразу — не как громкое озарение, а как медленно поднимающийся холод, который пробирается под одежду раньше, чем его замечаешь.

«Бойтесь данайцев, дары приносящих…»

Она слышала это выражение когда-то давно, ещё в школе, и тогда оно казалось чем-то из книжного мира — далёкого, почти театрального. Но сейчас, в их маленьком доме на краю Сребролесья, оно вдруг приобрело неприятную плотность, будто стало ближе к реальности, чем ей хотелось бы.

Получив разрешение, Камелия быстро надела шубку, шапочку и белые сапожки. В тёплой шубке, белых сапожках и аккуратной шапочке Камелия на мгновение будто и правда стала частью зимнего сказочного мира, который сам просился на язык в такие морозные дни.

Она легко закружилась прямо во дворе, не сдерживая радости, и, смеясь, сказала:

— Мама, я Снегурочка!

Вита на секунду не нашлась, что ответить. Слишком живым, слишком детским было это мгновение — простое счастье, не требующее объяснений.

И она улыбнулась.

— Снегурочка, — повторила Вита мягко. — Только не замёрзни, моя ты «Снегурочка».

В это мгновение сзади раздался голос Демьяна. Резкий. Хриплый. Такой, какого Вита не слышала уже давно.

— А ты знаешь, кто такая Снегурочка? — спросил Демьян.

Вита и Камелия одновременно обернулись — резко, почти испуганно. И в этом испуге было не только неожиданное появление Демьяна, но и что-то более тревожное: ощущение, что он возник не там, где его можно было бы «заметить по пути».

Когда они выходили из дома, двор был пуст. Вита это помнила отчётливо. Ни следов у крыльца, ни движения у калитки. Всё было так, как обычно в это морозное утро — ровный снег, тихий двор, привычная зимняя тишина. И калитка всё время была у них на виду. Она не открывалась. Не скрипнула, не качнулась, не дала ни единого намёка на то, что кто-то входит. Мысль о том, что он мог перелезть через забор, Вита почти сразу отмела — не потому что это было невозможно, а потому что это не объясняло самого ощущения его появления. Да и зачем? Калитка закрывалась лишь на простую щеколду — выйти или войти можно было без всяких усилий, если бы он просто пришёл с улицы.

Демьян стоял так, будто он был здесь уже некоторое время. Не спешил, не выглядел запыхавшимся или случайно появившимся. Скорее — как человек, который не входит, а появляется в нужный момент. На нём были обычные летние вещи: джинсы, лёгкие кроссовки, спортивная куртка — явно не для такого мороза, который уже уверенно держался в Сребролесье. Голова непокрыта, волосы чуть растрёпаны ветром, но сам он выглядел так, словно холод был где-то отдельно — рядом, но не с ним.

Камелия немного смутилась от его пристального взгляда, но всё же собралась и ответила так, как знала из детских сказок:

— Знаю… это внучка Деда Мороза. Она вместе с ним развозит детям подарки.

На мгновение во дворе снова стало тихо. Даже ветер будто на секунду ослаб, словно прислушиваясь к разговору.

Камелия же продолжила чуть смелее: — Она добрая. И красивая. И зимой приходит, когда снег.

Демьян резко изменился в лице. Тон его стал жёстче, в нём появилось какое-то злобное ехидство.

— А вот и нет, — зло ответил он. — Мороз — это вовсе не дед, а злобный дух, который замораживает людей насмерть. И никаких подарков он детям не дарит — это им родители под ёлку подкладывают.

Камелия растерянно замолчала.

А Снегурочка, это жертва, которую люди приносили Морозу, продолжил Демьян. Они выбирали самую красивую девочку в селе, отводили ей в лес и привязывали к дереву. А потом оставляли и она замерзала. Думали, что Мороз, получив свою жертву, больше не будет замораживать других людей.

Демьян чуть прищурился, и в его голосе появилась холодная насмешка:

— А вот ты не боишься, что Мороз выберет тебя? — спросил он негромко. — Ведь никто ему сейчас жертвы не приносит.

Камелия была заметно растеряна, голос у неё дрогнул, но она всё же попыталась ответить:

— Сейчас дед Мороз добрый, а Снегурочка его внучка… — сказала она, уже тише, почти шёпотом. — Нам воспитательница это ещё в детском садике рассказывала…

Слёзы выступили у неё на глазах, и она быстро моргнула, будто пытаясь их сдержать.

— Врала вам ваша воспитательница, — резко сказал Демьян и, не оборачиваясь, быстро вышел со двора.

Камелия стояла неподвижно, ещё не до конца понимая, что произошло. Вита хотела что-то сказать, но не успела — со стороны дороги послышались голоса.

Подошли дети, чтобы забрать Камелию и вместе идти в школу. Они шумели, переговаривались, топали валенками по насту, и обычная детская суета как будто вернула двор в привычную жизнь.

Демьяна они не встретили.

Хотя он только что вышел со двора — прямо перед тем, как они подошли. Между этими событиями не было ни времени, ни расстояния, чтобы они могли разминуться. Калитка оставалась на виду, следы на свежем снегу не расходились в разные стороны, а значит — он не мог уйти незаметно по дороге.

Но его уже не было.

Камелии уже самой расхотелось идти в подарках Демьяна. Слова, сказанные им во дворе, словно остались внутри, мешая радости и привычному утреннему настроению. Но переодеваться времени уже не было — её ждали дети. Они торопились, потому что впереди была непростая дорога в школу: ветер усиливался, снег начинал колоть лицо, и задерживаться было нельзя. И Камелия пошла. По дороге подружки восхищались и по-доброму завидовали красивой одёжке Камелии: шубка мягко переливалась на морозном солнце, сапожки выглядели необычно и нарядно, а шапочка делала её похожей на сказочного персонажа. Они переговаривались, улыбались, кто-то даже трогал мех рукавичкой, не скрывая удивления.

Но Камелия на их слова почти не отвечала. Радость, которая ещё недавно была такой естественной, теперь куда-то исчезла. Слова Демьяна не выходили из головы, и от этого всё, что казалось красивым, вдруг стало тревожным.

Вита, пока Камелия была в школе, торопливо обошла несколько соседних домов, собираясь одолжить денег на зимнюю одежду для дочки. Но одалживать ей не пришлось. В первом же доме её встретили неожиданно тепло. Женщина, выслушав Виту, даже не дала ей договорить до конца и сразу вынесла свёрток. Это была почти новая зимняя одежда девочки, которая из неё уже выросла.

— Наша уже выросла, — сказала хозяйка просто. — А эта лежит, жалко выбрасывать. Может, вам пригодится?

Вита развернула вещь — и удивлённо замерла. Одежда выглядела как новая: чистая, аккуратная, почти не ношенная, словно её только вчера принесли из магазина.

Вита с радостью согласилась и приняла подарок. Брать деньги соседи категорически отказались — даже слушать об этом не захотели. В селе Виту уважали, а Камелию искренне любили. Девочка была замечательная, и это видели все.

Когда дочка хозяев вернулась из школы и узнала, что её зимнюю одежду передали Камелии, она даже обрадовалась.

— Пусть носит, — сказала она легко. — Я уже из неё выросла. А Камелии она точно будет к лицу.

И в этом не было ни тени жалости или потери — только простое детское ощущение, что вещи должны служить, а не лежать без дела.

Красивый наряд из горностая и сапожки из оленьей шкуры Вита аккуратно сложила отдельно, рядом с новой одеждой, которую она получила для Камелии и так и не успела надеть сама. На детской одежде, в которой Камелия всего один раз прошла по двору, не осталось ни следа носки. Ни потертостей, ни загрязнений, ни даже намёка на то, что её надевали. Будто она не успела стать “использованной”.

А Демьян больше не приходил — ни за одеждой, ни за чем-либо другим. Словно вычеркнул сам себя из их жизни.

Вита не решалась никуда относить подаренные им вещи. С одной стороны, хотелось избавиться от этого странного, тяжёлого напоминания. С другой — она боялась обидеть его. А ещё сильнее — боялась самого Демьяна.

Глава 6

Тем временем близилось Рождество. Люди готовились к великому празднику: резали свиней и кур, набивали колбасы, солили сало, коптили грудинку. Женщины варили холодец. С каждым днём всё явственнее в Сребролесье ощущалось дыхание праздника.

Шестого января люди, как положено, встретили Святой вечер. На столах стояли обязательные двенадцать постных блюд и, конечно же, кутья. До конца блюда не доедали. По поверьям, их оставляли на ночь — ночью приходили души усопших родственников и вкушали оставленное угощение.

Так было и в Сребролесье. Вите и Камелии давно объяснили этот обряд и щедро одарили всякой вкуснятиной. Столько всего нанесли, что и за неделю им было бы не управиться. Взрослые приносили гостинцы Вите — ей и Камелии, а дети, сияя от радости, несли свои подарки отдельно для Камелии. Щедрым оказалось людское сердце.

Как и положено, с первой звездой Вита и Камелия помолились, сели за праздничный стол и вдоволь наелись постной вкуснятины. После такого обильного ужина вскоре захотелось им спать, и они улеглись. Впрочем, и всё село скоро затихло. После щедрой трапезы сон быстро сморил людей. Да и всем хотелось поскорее дождаться Рождества.

Но забыли люди о другом. И Вите не сказали, и сами забыли. В ночь перед Рождеством всякая нечисть приобретает особую силу.

В одном месте посреди села не спала, а копилась и расползалась страшная, нечеловеческая злоба. Только звёзды видели и чувствовали её. Но молчали. На своём веку они видали и не такое.

Вот и Демьян тихо сидел в своём доме, погасив свет, и ждал полуночи. Село давно спало, а он всё ждал своего часа. Ему нужна была ночь — полная, глубокая, беспросветная ночь. Никакие колокола не гремели, никакие часы не звонили, но он почувствовал наступление полуночи. Чёрной тенью выскользнул на покрытый снегом двор.

Село спало. Но ему этого было мало. Ему нужен был сон крепкий, глубокий, беспросветный. Остановившись среди двора, он стал читать заклинания. И с каждым словом сон всё плотнее окутывал село и его жителей. Даже собак нельзя было разбудить ни выстрелом, ни громким звуком. Село будто вымерло.

Тогда Демьян тёмной тенью скользнул за калитку и по-волчьи направился к дому, где жили Вита с дочерью. Мороз стоял крепкий, снег обычно в такую пору громко скрипит под ногами. Но под ним не было ни звука — будто он не шёл, а тек через ночь.

Вскоре он оказался у дома Парашки. На ночь Вита закрывала входную дверь на замок — так поступали многие в селе. Но и это Демьян учёл. Вынув из кармана пучок разрыв-травы, он тихо забормотал над ним заклинания. Затем с резким хрустом разорвал траву.

Замок в двери щёлкнул и открылся, будто его и не запирали. Демьян прошёл в сени, затем в комнату. Вита и Камелия беспробудно спали. Он двигался бесшумно, по-волчьи, и в несколько шагов оказался у кроватки ребёнка. Осторожно поднял её из-под одеяла — в одной ночной рубашке.

С Камелией на руках он вышел из избы во двор, со двора — в лес. Снега намело много. Обычно такой снег хранит глубокие следы. Но за Демьяном почти ничего не оставалось — только лёгкие вмятины, едва заметные. Он всё глубже уходил в лесную темноту, звериным зрением и чутьём находя одному ему известную дорогу. Люди сюда не заходили — ни за грибами и ягодами, ни охотники, приезжавшие из других мест. Будто само пространство стирало это место из их памяти, заставляя обходить его стороной.

В густом, непроходимом лесу когда-то росло высокое дерево. Состарившись, оно рухнуло во время горного урагана, вырванное с корнем. В земле осталась глубокая, тёмная яма. Именно её облюбовал Демьян. Ещё летом он закидал яму длинными жердями, укрыл их мхом и листьями. Так появилась берлога под крышей. Там бы медведю на зиму заселиться. Но не заходили в этот уголок леса ни медведи, ни другие звери. Что-то незримое отталкивало их.

В эту яму Демьян и затащил спящую Камелию. Она не чувствовала мороза — во сне крепко спала, словно в своей кроватке. Он опустил её на промёрзшую землю и минуту стоял рядом, слушая дыхание ребёнка. Ни тени сожаления не было в нём. На лице не отражалось ничего. Оно оставалось тупым, застывшим, словно высеченным из камня. Потом он выскользнул наружу, оставляя ребёнка на неминуемую смерть.

Ребёнка, который за свою короткую жизнь не принёс никому зла, который дарил людям радость одним своим присутствием.

Но Демьяну это было недоступно. В нём жило только холодное, бездушное расчётливое зло.

Скоро он добрался до села. Но следы, хоть и неглубокие, всё-таки оставались. Их можно было заметить, если хорошо приглядеться. Однако была у Демьяна и ещё одна способность, о которой он никому не говорил.

Мог он управлять погодой — не в мировых масштабах, конечно, но дождь вызвать и унять был в силах. И ветер тоже подчинялся ему. Мог разжечь пожар или погасить его, мог даже вызвать землетрясение — пусть и не сильное, но всё же.

Вот и сейчас он дико забормотал заклинания — поднялся ветер, усилился, пошёл снег. Вихрь крепчал с каждым мгновением. Когда Демьян добрался до дома, всё вокруг уже было укрыто свежим снегом. Стоило ему замолчать и войти внутрь — буря сразу стихла.

Всё село и окрестности были укрыты чистым, свежим снегом. Мир стал ровным и пустым — без единого следа, даже птичьего.

Глава 7

Наступило Рождество. Рано проснулись люди. Им надо было ещё добраться до церкви, что была в соседнем селе, а потом за стол — к самой приятной и долгожданной части праздника. Вкусно поесть после Рождественского поста, а взрослым — ещё и самогоночки выпить, а потом веселиться, в гости друг к другу ходить. Детям — колядовать, вертепы водить. В общем — радоваться и веселиться.

Проснулась и счастливая Вита. Но сразу почувствовала — что-то не то, не так. Она не сразу поняла, что именно не так. Просто почувствовала. Села в кровати, и сразу несоответствие бросилось ей в глаза: тапочки возле кроватки Камелии стояли, а самой её на кровати не было.

Дом печкой обычно протапливался хорошо, но босиком по полу никто не ходил. Во-первых, не такие чистые были полы в сельских домах, как в городских квартирах. А во-вторых, не принято это было в их семье. Они и в своей квартире, откуда вынуждены были бежать, босиком не ходили. А тут и подавно.

Да и куда ходить было? Ночью они, при необходимости, пользовались ночной вазой, которая стояла под кроватью. А туалет был на улице. Туда зимней ночью никто выходить не будет.

Но где же Камелия? Вита негромко позвала её, потом громче и ещё громче. Камелия не отвечала.

Что Камелия прячется, Вита не допускала. Дочке и раньше не приходили в голову такие глупые шутки. Тем не менее, Вита встала и, запахнувшись в халат, стала искать дочь. Заглянула под кровать, в шкаф, под стол. Вышла в сени. Камелии не было. Поднялась по приставной лестнице на чердак — Камелии не было и там. Всё это время Вита всё громче и громче звала дочь. Ответа не было.

Потом она увидела, что дверь в дом, которая закрывалась изнутри на щеколду, не заперта. Вита точно помнила, что она запирала дверь вчера перед сном. Она всегда так делала каждый вечер, и вчерашний не был исключением. Она уже почувствовала, что Камелии нет. Ни в доме нет, ни возле дома. Но Вита не хотела этого понимать, не хотела с этим даже мысленно примиряться.

Быстро оделась и вышла во двор, обыскала, осмотрела все пустующие хозяйственные постройки. И тогда уже закричала изо всех сил: «Ка-ме-лия! Ка-ме-ли-яяя»

В голосе появились слёзы, но Вита продолжала звать. Село всполошилось. Слишком не гармонировал этот пронзительный, полный отчаяния, женский крик с радостным рождественским настроением.

Сельчане полюбили Виту и, особенно, маленького ангелочка – Камелию. Поэтому быстро стали сбегаться на крик. Стали опять, уже все вместе, обыскивать дом и усадьбу. Проверили, на всякий случай, колодец. Потом начали бегать по селу, искать. Всё было засыпано свежевыпавшим снегом. Следы оставались лишь там, где пробегали люди.

Дети тоже бегали, искали, звали Камелию — подружку свою. Всё было безрезультатно. Появилась мысль вызвать полицию. Позвонили. В полиции приехать сначала категорически отказались. Во-первых, ждать надо трое суток, как положено в случаях пропажи человека.

Во-вторых, полицейские захватили на службу и самогоночку, и закусончик и планировали вместо несения службы, организовать хороший такой, уютный «корпоратив». С утра это можно было ещё себе позволить. К вечеру, когда парни напьются, начнутся драки и скандалы. А с утра всё было тихо и чинно.

Но узнав, что пропала десятилетняя девочка и услышав в трубке истошные вопли сельчан, полицейские, всё-таки, приехали. С криминалистами приехали, с экспертами, с собаками поисковыми.

Первой под подозрение попала, конечно же, сама Вита. Из её дома пропала девочка. Обыскали дом, проверили стены на наличие свежей штукатурки. Обыскали усадьбу. Уже баграми вдоль и поперёк пробагрили колодец. Проверяли печь на наличие характерного после сжигания трупа пепла. Внимательно осмотрели снег — на наличие недавно вырытых и засыпанных ям. Характерного пепла не было, снег был девственно чист.

Да и наблюдение за убитой горем Витой не давало поводов для подозрений.

Стали опрашивать сельчан. Вечером, накануне праздничного застолья, Камелию видели многие. Девочка лепила снежную бабу и веселилась вместе с остальными детьми. Ничего не указывало на какие-то странности. Разошлись все по домам перед празднованием Святого вечера. Договорились встретиться завтра, чтобы водить вертеп и колядовать. Надеялись собрать много денег и подарков.

Стали смотреть вокруг села. Никаких следов на свежевыпавшем снегу не было. Только на дороге, по которой приехали полицейские, снежный покров был нарушен. Но водители полицейских машин клялись и божились, что заезжали в село по девственно чистому снегу.

Только один опытный криминалист высказал версию, что если ночью шёл снег, то мог засыпать следы. Запросили по телефону метеосводку. Метеорологи подтвердили, что после полуночи в Сребролесье были зафиксированы кратковременные осадки в виде снега и порывистый ветер.

Но как искать следы под выпавшим снегом, криминалисты не знали. Не дошла до этого ещё криминалистическая наука. Нюх собачий тоже не дошёл.

А Демьян тихо радовался в своём доме. Он не только страшно отомстил Вите за её желание посвятить свою жизнь Камелии, а не ему — он ещё и испортил людям великий церковный праздник. Такого двойного эффекта он даже не ожидал. Не пошли люди в церковь, не отслужили Рождественскую службу. Это же такая радость.

Но не вспомнить про Демьяна не могли. Вита вспомнила и его заманчивые подарки, и злобу после её откровенного разговора с ним. Вспомнили о нём и самые проницательные, умудрённые жизнью сельчане. Не могло не быть связано с этим исчадьем такое зло, подобного которому в селе раньше никогда не случалось.

Пришли к Демьяну. Особо не церемонясь, тщательно обыскали дом и усадьбу. Ничего подозрительного не нашли. Опытного криминалиста насторожило лишь то, что обувь Демьяна стояла возле печки.

Печка была горячая, обувь сухая. Но обувь обычно в селе возле печи никто не ставит — от этого она быстро рассыхается. А люди в селе бережливы к вещам.

Демьяна допросили. Он хранил ледяное спокойствие, невозмутимо отвечал на вопросы: «Ничего не знаю, ничего не видел, ничего не делал. Относился к Вите и Камелии лучше других — сдал им бесплатно жильё и дарил подарки. Поэтому все подозрения меня оскорбляют».

Вита, услышав это, молча пошла домой, сгребла в охапку шубы и обувь, подаренные Демьяном, и так же молча принесла их к нему в дом. Положила на кушетку и ушла.

Она бы и из дома Парашкиного, который теперь перешёл к Демьяну, ушла. Но решила, что если Камелия вернётся, то придёт именно туда. Она хотела встретить там дочь. Вита ещё верила, что Камелия жива и вернётся к ней. Хотя страшное горе уже рвало на куски её несчастную душу, в глубине она уже понимала, что живой дочку никогда не увидит. Но, даже понимая это, Вита не хотела с этим смиряться.

Всё проверив, полицейские уехали. Дело об исчезновении ребёнка было возбуждено и тут же приостановлено до обнаружения новых обстоятельств.

Вита не сдавалась. Одолжила у кого-то из сельчан лыжи, потом сама поехала в райцентр и купила за свои гроши собственные лыжи и ежедневно ходила по снегу, разыскивая Камелию. Сначала обошла по периметру село, потом стала заходить в лес — всё дальше и дальше.

Ей пришла в голову чудовищная мысль, что Демьян привязал Камелию к дереву, как, по его словам, делали с девочками в старые времена, принося их в жертву Морозу. Но она всё ещё верила, что Камелия жива. Стоит, привязанная к дереву, мёрзнет, но жива. Ждёт свою маму.

Мороз, стоящий в Карпатах в эту пору, не оставлял человеку никаких шансов на выживание. Привязанной Камелии Вита не находила, хотя ей казалось, что уже осмотрела все деревья в лесу. Не знала она и не могла знать, что Демьян придумал другой способ своей мести, в отличие от мифических жертвоприношений.

Была Вита и недалеко от того места, где в подземном природном склепе спала вечным сном её замёрзшая дочь. Но место отводило от себя и Виту, и других людей, и зверей, и птиц. Всех отводило, кроме Демьяна.

Зима закончилась. Наступила поздняя горная весна, потом и лето. Вита перешла с лыж на обычную обувь и каждый день продолжала осматривать лес. Как сошёл снег и стало сухо, сельчане через своих родственников, кумовьёв, друзей и знакомых уговорили криминалиста-кинолога, и он пару раз ходил с собакой, искал девочку или её труп. Всё так же было безрезультатно.

Сельчане утешали Виту, отговаривали её от дальнейших поисков. Слишком много времени прошло. Версия была такая: ночью Камелия зачем-то вышла во двор, и её утащил волк. Хотя волки в Сребролесье никогда детей не утаскивали — ни до, ни после.

Все уговоры были безрезультатны. Вита не спорила с ними, но на следующий день вставала, завтракала и, намазав нехитрые бутерброды, уходила на весь день на поиски в лес и горы. Возвращалась с закатом, наскоро ужинала и ложилась спать, чтобы на следующий день с утра повторять то же самое.

Первая седина появилась в её прекрасных густых волосах — исчезновение дочери не могло пройти бесследно.

Глава 8

Так продолжалось до дня Ивана Купала — древнего праздника, пришедшего из седой языческой старины и бережно сохранённого народной памятью.

Молодёжь загодя готовилась к этому дню, ожидая ночных гуляний у костров, прыжков через живой огонь и тихого пуска венков по тёмной речной глади. Уже просватанные девушки, которым недолго оставалось ходить в девках, в эту волшебную ночь стыдливо дозволяли женихам больше обычного, ссылаясь на старинный обычай, пришедший из глубины веков.

Накануне, как и в ночь перед Рождеством, по древнему поверью, вся нечисть должна была выползать из-под земли. Но молодёжь не страшили стариковские рассказы. Из года в год в эту ночь до самого рассвета гремели гуляния, и доныне ничто не омрачало их веселья… будто зло лишь терпеливо ждало своего часа.

Иногда случалось, что у какой-нибудь девушки загорался подол сорочки, но огонь тут же гасили водой. Никто не страдал всерьёз — и уже через мгновение над этим смеялись, продолжая праздничное веселье. Так и в этом году никто не ждал беды.

Демьян любил этот праздник по-своему, особенно его языческую, первобытную суть. А о том, что это день Иоанна Крестителя, он и слышать не хотел — для него существовал только Купала, древний бог, живущий в огне и воде этого вечера.

Как и в прежние годы, он пришёл на гуляния, но держался в стороне от шумной молодёжи. Издалека наблюдал, как они прыгают через костры, гадают на венках, купаются в тёмной воде и отправляются на поиски цветка папоротника — мифа, который никто ещё не сумел найти.

Пожалуй, это был единственный день в году, когда он получал удовольствие не от драк и скандалов, не от слёз и страданий, а от радостных игр девушек и парней.

К утру все уже нагулялись и устали, захотелось спать. Молодёжь, всё ещё смеясь и переговариваясь, потянулась домой. Демьян тоже ушёл.

Самые задержавшиеся пары вернулись в Залисся уже утром, после рассвета, когда стало достаточно светло и всё вокруг хорошо просматривалось. Они первыми и увидели эту страшную картину.

Во дворе хаты, некогда принадлежавшей Парашке и теперь оставшейся Вите, стояла Камелия. Но это уже не была живая Камелия. Она застыла мёртвой, и было непонятно, почему тело не падает, а продолжает стоять, словно удерживаемое какой-то невидимой силой. И лишь с трудом в ней можно было узнать ту девочку, которую люди когда-то знали.

Блистающим изваянием стояла бывшая Камелия, дочь Виты. Ледяной холод сковал её тело и руки, а молодое лицо, покрытое инеем, стало почти неузнаваемым. В её волосах вместо брошек и заколок сияли льдинки, холодно поблёскивая в утреннем свете.

Фиолетовый цвет её глаз сменился пронзительно-синим — цветом вечного холода. Застывший взгляд, словно холодный алмаз, пронзал леса, горы и землю, уходя в безжизненный космос, где растворялся в ледяной пустоте под равнодушным светом звёзд.

И никто не мог понять: то ли сам Демьян принёс замёрзшее тело, чтобы окончательно сломить Виту, то ли она сама вышла из ледяного подземного склепа, где он отнял у неё самое дорогое — её жизнь.

Девушки закричали так, что холод прошёл по спинам. Сельчане — и спавшие, и уже проснувшиеся — сразу поняли: так не кричат без причины. Они выбежали на улицу, хватая кто вилы, кто дубины, и побежали на крик — к бывшему дому Парашки.

Парни стояли, остолбенев, и не могли вымолвить ни слова. Девушки истошно визжали, не в силах остановиться. Сельчане застыли, поражённые увиденным.

Никто даже не пытался понять, что это за явление и как оно могло произойти. Курс физики, химии и биологии люди в школе пусть и поверхностно, но всё же усвоили. Однако то, что они сейчас видели, не укладывалось ни в рамки знаний, ни в пределы жизненного опыта — словно сама реальность дала сбой.

Мыслей как таковых — внутреннего разговора с самим собой — ни у кого не оставалось. Лишь ощущения: один общий, страшный, ошеломляющий, сковывающий ужас. Люди стояли, словно парализованные, с широко раскрытыми глазами, и молча, не отрываясь, смотрели на леденящую картину.

Трава вокруг Камелии скукожилась от холода. На летних цветах проступили льдинки — посреди лета. Холод расходился от неё во все стороны, добивая и без того оцепеневших от ужаса людей.

Проснулась и Вита. Вышла на улицу. Как и все, на мгновение застыла. Но только на мгновение. Она узнала свою дочь — изменившуюся, чужую на вид, но всё равно свою, до последней нити души. Она почувствовала её. И ничто уже не могло её удержать. Вита бросилась к Камелии — той, которую ждала так долго. Она верила: сможет согреть её, отогреть своим материнским сердцем. Потом она заведёт её в дом, протопит печь, напоит доченьку горячим чаем. И всё будет как раньше. Только они уйдут из Парашкиного дома. А потом — и из села. Навсегда. Уйдут от этого зла и кошмара.

Подбежав к Камелии, она изо всех сил обняла её, прижала к себе, прильнула губами к щеке. Но в ответ ударила звенящая ледяная сила. Жгучий холод пронзил тело и душу. Виту отбросило назад. Она вскрикнула и без чувств упала на землю.

Это всколыхнуло всех. Женщины заголосили. Дети сорвались в истерику. Мужчины — самые сильные и собранные — первыми пришли в себя. Не зная, что делать, одни хватались за телефоны, другие подхватили Виту, занесли в дом и уложили на кровать. Остальные уводили людей подальше, пытаясь хоть как-то навести порядок.

В полиции сначала подумали, что над ними издеваются. Да и как толком объяснить по телефону, что произошло? Никого не убили, не ограбили — только странное, необъяснимое явление. Лишь после настойчивых расспросов, когда стало ясно, что обнаружен стоящий труп пропавшего ребёнка, розыск которого был объявлен ещё зимой, они наконец выехали на место.

Всё их мужество ушло на то, чтобы поднять тело Камелии и, цепенея от исходящего от него холода, уложить его на носилки. Затем его увезли в район — на вскрытие.

Судебные эксперты один за другим отказались проводить вскрытие. На стол летели заявления об увольнении, звучали крики и ругань, но к телу никто прикасаться не решался. Особое недоумение и страх вызывало то, что тело девочки не изменилось со временем: не оттаяло и не обмякло. В какой позе оно застыло, в такой и оставалось.

Пошли на хитрость. В сельской местности в подобных ситуациях нередко прибегают к нестандартным решениям. Составили акт о вскрытии, хотя самого вскрытия не проводилось. Описали всё так, как должны были бы выглядеть внутренние органы при сильной заморозке.

Большой профессиональный опыт позволил оформить всё достаточно грамотно — не придерёшься. Установить, что вскрытие фактически не проводилось, могла бы лишь эксгумация. Но кто будет этим заниматься? И кто даст на это разрешение?

И вдруг явился священник — совсем старенький, ему было за девяносто лет. Он служил в самом отдалённом селе района, ещё более глухом и забытом, чем Сребролесье. Откуда он узнал о случившемся и как сумел так быстро всё устроить — никто не понимал. Он вошёл прямо в отделение судебно-медицинской экспертизы и принёс гроб, попросив похоронить девочку именно в нём.

Ошеломлённые эксперты спросили, почему выбран именно этот гроб, если есть и другой. Ответ был неожиданным: «Потому что он из тисового дерева». Почему девочку следует хоронить именно в гробу из тиса, они уже не стали уточнять. Почувствовали, что ничего в этом не понять. И не стали пытаться. Значит, знал что-то старенький священник, чего не знали они.

В тот день Вита так и не пришла в сознание. Сначала её доставили в райцентр, затем перевезли в область — в областную психиатрическую больницу, где она осталась на долгие месяцы.

Поначалу власти решили похоронить девочку в райцентре — постоянной регистрации у неё нигде не было. Но вскоре в город приехали сельчане и потребовали, чтобы Камелию хоронили только в Сребролесье. Они слишком любили её при жизни, и даже ужас смерти не смог заставить их отступить.

И странное дело: стоило положить тело в тисовый гроб, как оно начало оттаивать и обмякать. С каждой минутой оно всё меньше напоминало мёртвое. Камелия лежала как живая. Казалось, вот-вот она откроет свои дивные фиолетовые глаза, тихо поздоровается со всеми и позовёт детей в простую, добрую игру — без ссор и без обид.

Но нет — этого не случилось. Всё село пришло на похороны. Тот же старый священник отпел девочку. И землю над ней сомкнули.

Ситуацию требовалось расследовать. Виту допросить на тот момент не представлялось возможным, однако остальных сельчан и Демьяна тщательно опросили. Демьян по-прежнему держался с ледяным спокойствием. Он сообщил, что после праздника Купалы ушёл домой и спал до полудня, когда девочку уже увезли в райцентр. Ничего не видел и ничего не знает.

На вопрос, как он мог не проснуться от такого крика, он лишь пожимал плечами и говорил, что, вероятно, очень устал и потому спал слишком крепко. То, что он ночью притащил труп, Демьян категорически отрицал. Как и то, что знает что-либо об обстоятельствах исчезновения и смерти девочки. На этом допрос был завершён.

Но людей не обманешь. Все прекрасно понимали: это дело рук Демьяна. От него исходили зло и трагедия. Отреагировали люди по-своему. По улице, где стоял дом Демьяна, почти перестали ходить. Соседи справа и слева надстроили заборы так высоко, что дом оказался полностью скрыт от глаз.

Если и приходилось идти по этой улице, люди обходили её десятой дорогой — лишь бы не пройти мимо его дома. Завидев Демьяна издалека, они резко сворачивали и уходили прочь, избегая встречи и даже случайного взгляда. А дети, как вспугнутая стая птиц, разлетались по домам, едва только замечали его вдалеке.

На всех празднествах у входной калитки вывешивали объявление: «Вход только для приглашённых». Но приходили всё равно все, кто хотел — кроме Демьяна. Его останавливали у калитки и вежливо, но твёрдо сообщали, что теперь действует такой порядок, и нарушать его никому не дозволено.

Как только Демьян приближался к месту, где собирались парни, они молча расходились. Наслаждаться ссорами и скандалами он уже не мог. Что-то надломилось в его прежней власти над людьми.

Глава 9

Прошло месяцев пять. Люди не забыли тех страшных событий, но впечатления притупились, отступили вглубь памяти, заслонились новыми хлопотами, радостями и огорчениями.

Демьян по-прежнему оставался «неприкасаемым», нерукоположатым. Но теперь это было скорее привычкой, чем живой памятью о его делах.

В один из дней в Сребролесье вернулась Вита. Она изменилась: поседела до белизны, лицо её поникло, в чертах проступила преждевременная усталость. Она словно немного постарела. И всё же — оставалась красивой, женственной, изысканной.

К изумлению сельчан она спокойно здоровалась со встречными, но в разговор не вступала — лишь кивала и, не задерживаясь, шла прямо к дому Демьяна.

Поначалу он был потрясён. До этого он всегда чувствовал чужое приближение — чью-то нужду в себе Но приход Виты он не ждал,не почуял. Резко вскочил с кресла и уставился на неё, не скрывая изумления.

— Ну что ж, Демьян, — твёрдо сказала Вита. — Ты добился своего. Ты убил мою дочь… чтобы я родила тебе ребёнка. Теперь я это понимаю. Хорошо. Я стану твоей. Я рожу тебе ребёнка. Ты ведь сумеешь защитить его лучше, чем я — своего?

Поначалу Демьян не нашёлся, что ответить. Ситуация ускользала из-под его контроля. Если бы Вита плакала, проклинала его, грозила — он принял бы это с удовольствием. Он жил чужими эмоциями, чужим горем; питался ими, как всегда. Но тут не было эмоций. Не было горя и скандалов. Правда, радости тоже не было. Вита торжественно и спокойно объявила ему свою волю. Её воля совпала с его.

Он не испытывал влечения к женщинам — так же, как не знал ни усталости, ни голода, ни жажды.Но он хотел ребёнка от Виты. Только от неё. Ни от кого больше. Он не понимал причины — и всё же это желание было в нём, настойчивое, неотступное. Желание было сильнее его воли, сильнее его понимания. Что-то внутри его приказывало добиваться этого. Он не понимал что и почему, но добивался. Хитростями, злобой, но добивался. И добился.

— Да, я сумею защитить своего ребёнка, — пробормотал он. И в тот же миг набросился на Виту — жадно, почти зверино.Она не сопротивлялась. Ни страсти, ни влечения в ней не было — но всё, чего он хотел, он получал. Это его не настораживало, не раздражало, не пугало. Её чувства и желания его не волновали. Ему нужен был ребёнок. От неё. Только от неё.

Он достал откуда-то подаренную когда-то Вите норковую шубу и сапоги — они выглядели такими же новыми, как и тогда. Перетащил из Парашкиной хаты бытовую технику, столовое серебро, хрустальные вазы, изысканную фарфоровую посуду — всё, что прежде приносил для неё. По его убеждению, она ни в чём не нуждалась: стоило ей лишь подумать — и желаемое тотчас появлялось в доме.

Сельчане были в недоумении. Уж чего-чего, а такого от Виты они не ожидали. После всего, что произошло. После того, о чём каждый из них догадывался. Некоторое успокоение внесла старая бабушка, когда-то очень любившая Камелию — как родную внучку.

— Что вы от неё хотите? — сказала она. — Она же не в себе. Умом тронулась. Из психбольницы её выпустили, да разве ж это значит, что она здорова? Блаженной стала наша Вита… не трогайте её. Эту версию сельчане приняли, на ней успокоились.

А вскоре все заметили, что Вита беременна. Протекли положенные девять месяцев. Ехать в роддом Вита категорически отказалась, как ни уговаривал её Демьян.

Она выгнала его из дома и заперлась изнутри. Без единого крика родила. Сама обрезала пуповину, ополоснула ребёнка, запеленала. Когда всё было сделано, впустила Демьяна обратно.

Родилась девочка. Демьян дрожал мелкой дрожью от счастья — такого он ещё не испытывал. Он радовался ссорам и скандалам, языческим праздникам, радовался, когда людям не удавалось ни сходить в церковь, ни помолиться дома.

Но эта радость была иной — незнакомой, непонятной ему. Он прежде даже не подозревал о ней. Он понимал, что к нему пришло нечто большее чем дочь, чем простой человек. Подходила какая-то новая сила, накие-то невиданные доселе возможности. Дочь была как бы дверью в другое измерение. И скоро эта дверь должна была для него открыться.

К дочери он боялся прикасаться. Если приходилось брать её на руки — цепенел, панически страшась уронить или навредить ей. Впрочем, Вита редко позволяла ему прикасаться к дочери, и без её разрешения он не решался этого делать.

Но он смотрел на неё — часами, не отрываясь. Когда Вита засыпала, он подсаживался к детской кроватке и долго глядел на дочь. Приближал своё лицо к её лицу и вдыхал воздух, который она выдыхала. Он вдыхал её запах, вслушивался в её дыхание. Впитывал её — запах, едва уловимые звуки. И это наполняло его чем-то иным, незнакомым. Чем именно — он не знал, но наполняло.

Нельзя было сказать, что он любил дочь. Он не говорил ей ласковых слов, не целовал её — любовь была неведома его сердцу. И всё же он чувствовал: теперь связан с ней чем-то неясным, невыразимым. Ему казалось, будто он разделился надвое: одна часть осталась в нём, другая — перешла к дочери. И существовать порознь они уже не могли. Во всяком случае, он ясно чувствовал: без неё ему не жить.

Вскоре он заговорил об имени для дочери. Вообще-то они с Витой почти не разговаривали. Если ей что-то требовалось, он сразу это чувствовал и делал нужное — приносил всё, что было необходимо. Чего хотел он, её не интересовало. Демьян был для неё чем-то вроде живого механизма — безотказного, послушного. С той поры, как она забеременела, связь между ними оборвалась. Она не желала его, а он и прежде не нуждался в женщине.

Но вскоре он заговорил об имени для дочери. Почему-то ему захотелось назвать её Вией. Откуда взялось это имя — трудно было понять. Старые сельчане будто бы когда-то его слышали, но ни где, ни когда вспомнить не могли. «Вия» — нить, плетение, спираль. Но ни Вита, ни сельчане этого не знали — да и откуда им было знать. С Демьяном она не спорила, другого имени для дочери не предлагала.

Когда ребёнку исполнился год, встал вопрос о её регистрации. Нужно было ставить её на медицинский учёт, а дальше думать о школе, для чего требовалась прописка. Для этого следовало ехать в соседнее село, где находилась сельская управа. Вита поначалу отмахивалась, но Демьян всё чаще напоминал об этом.

В один из дней Вита велела ему поехать в соседнее село и узнать, когда можно будет принести ребёнка на регистрацию. Никаких документов о рождении у них не было: девочка появилась не в роддоме, и справку ей никто не выдавал.

Демьян быстро собрался и отправился в путь. Пешком было неблизко, но расстояния его никогда не смущали. Он шёл, словно скользил — быстро, без остановок. Разузнав всё, он вернулся. Виты не было, дочери тоже. На столе лежала записка:

— Пришёл час расплаты, Демьян. Ты заплатишь по старым долгам — сторицей. Ты навсегда забрал у меня мою дочь — я навсегда забираю твою. Я назову её Ангелиной. Я окрещу её в церкви. И как бы ты ни давился злобой — ты бессилен мне помешать. Ты её никогда не увидишь. Никогда не найдёшь. Я видела, как ты по ночам сидел возле неё, как смотрел на неё. Я понимаю, почему ты хотел назвать её Вией. Я чувствовала, что она для тебя значит. Но ты не получишь от неё ничего. И ничего через неё. Я не пишу тебе «прощай» — я никогда тебя не прощу. Я не пишу «будь ты проклят» — ты и так проклят. Я не прошу забыть нас — знаю, ты не забудешь дочь. Всё. Для тебя — всё!

Но Демьян был не из тех, кто смиряется. Нет, так просто его не провести какой-то женщине, которую он считал глупой и презирал, как и всех прочих. Он рванул из села к магистрали. Перекрёсток пуст, ни Виты, ни ребёнка. Первая попутка — райцентр. К кассе — не видели ли женщину с младенцем? Нет. Никто не видел.

Значит, добралась на попутке. Ничего, догоним. Он подбежал к одному из редких в райцентре такси, запрыгнул внутрь и потребовал везти его в областной центр как можно быстрее. Сунул водителю такую сумму, что тот молча нажал на газ. Машина неслась вперёд, обгоняя автобусы и легковушки. Но Демьян не всматривался — он ждал отклика. Свою дочь он бы почуял сразу. И каждый раз понимал: её там нет.

До областного центра добрались быстро — к центральному автовокзалу. Он сразу бросился к диспетчерам, к уборщицам: не видели ли женщину с грудным ребёнком? Нет, не видели. Никто не видел. Демьян понимал — не лгут. Ложь он бы почувствовал сразу.

Кто-то обязательно заметил бы. Значит, она сошла по дороге, не доезжая до автовокзала. За это время из райцентра в областной пришло три автобуса: один местный и два проходящих. Он быстро обошёл водителей. Нет, женщину с ребёнком никто не подвозил. Впрочем, с младенцем подвезёт любой — кто же откажет?

Но как узнать, кто её подвёз? Демьян метнулся к заправке у въезда в город — там были камеры, он это знал. Сунул деньги. Ему прокрутили запись. И он увидел. Вита с дочерью уехала на фуре. Номер он врезал в память. И сразу помчался дальше, прочёсывая заправки одну за другой. Фура шла к столице. Ошибки быть не могло — номера совпадали.

Фуру, уже выехавшую из города в сторону столицы, он увидел. Но были ли там Вита с дочерью — не чувствовал. Почему-то не чувствовал. Они могли остаться в областном центре. Могли пересесть на другой транспорт. Но как искать дальше, он не знал. Проверить все выезды было невозможно. Он перестал их чувствовать. Слишком много дорог.

Вита могла уехать не сразу. Могла где-то остановиться. Но где? И вдруг — мысль: центр для беженцев. Как он раньше не догадался. Демьян бросился туда. Но женщину с ребёнком там никто не видел и про неё не слышал.

Мысль пришла резко: психиатрическая больница. Она провела там полгода — могла установить связи, найти приют. Демьян немедленно направился туда, рассчитывая узнать её след. Но не тут-то было. Никаких сведений о пациентах в психбольнице не давали, смотрели с подозрением. Когда он стал настаивать, пригрозили вызвать полицию. Пришлось отступить.

Но сдаваться он не собирался. Оставался ещё один шанс. Сильный. Как он сразу не догадался? Понадеялся на себя. Он метнулся к такси. До поворота на Сребролесья доехали быстро.

Уже была ночь. Целый день он провёл в беготне. Усталости он не чувствовал и сразу направился туда. Не в Сребролесье — в чащу, к центру силы. Туда, где устроил могилу для Камелии. Центром силы была не пещера. Он был рядом — огромный камень. Тысячи лет лежал он здесь, помня и зная то, что не дано было знать никому, даже Демьяну.

Камень ещё помнил времена, когда ему поклонялись. У его подножия рубили головы чёрным петухам и лили на него горячую кровь. Теперь это делал лишь Демьян — изредка, в одиночку, тихо. И никто уже не украшал камень цветами.

Чёрной тенью Демьян скользил по лесу. Темнота его не останавливала — он видел в ней лучше кошки. Вот и камень. Почти врос в землю — твёрдую, каменистую, но всё же поддавшуюся за тысячелетия. Над поверхностью выступала лишь его каменная макушка.

Он приник к холодному камню. Прошептал: «Дочка… дочка… Где она? Как её найти?» И замер в ожидании. Он знал: камень отвечает не скоро — куда медленнее самого медлительного человека.

Сначала камень был холоден. Потом в нём появилось тепло — слабое, едва ощутимое. И из глубины его донеслись медленные слова: «Там… нет ...больше ...силы ...твоей… Да… и кресты… повсюду…»

Демьян всё понял. Его власть была ограничена — она действовала лишь на определённой территории. Здесь он обладал почти неограниченной силой. Вита с дочерью покинули её пределы. На въезде в областной центр он ещё чувствовал их в машине, а на выезде — уже нет.

На его территории никто бы не отказался ответить, видел ли Виту. В областном центре ему отказали. Это была не его территория. И ещё — кресты. Они были повсюду: на церквях, на часовнях, даже на домах. На кладбище — на каждой могиле. Они не дадут ему властвовать. Сожмут, как клетка птицу: летать можно, но вырваться — нет. Он понял: это конец. Конец всему.

Он отшатнулся от камня, опустился на карачки, вцепился руками в землю и заорал. Это был не просто крик — вой, стон, вопль, всё сразу. Он орал во всю силу, до хрипа. Этот крик разносился далеко по лесу. Звери и птицы и без того обходили это проклятое место, а услышав его, отступили ещё дальше. В этом звуке было что-то чуждое, не природное.

Демьян продолжал орать. Он набирал в себя воздух до предела, сжимал диафрагму и вырывал из себя крик — снова и снова, пока не начинало жечь изнутри.

Вскоре он осип. Не умолкая, уже хриплым голосом продолжал кричать и бил землю перед собой, согнутыми, словно когти, пальцами. Рыл, царапал, отшвыривал комья земли и камни. Как зверь.

Он рухнул лицом в землю и стал вгрызаться в неё. Крик перешёл в хриплое мычание, но он не остановился — рвал землю руками и зубами, выплёвывая её, словно пытаясь вырвать из неё что-то живое.

Небо серело — приближался рассвет. Демьян поднялся и побрёл к Сребролесью. Кричать он уже не мог — голос исчез. Остался только протяжный, надломленный стон: «Ы-ы-ы… Ы-ы-ы…» И он тянулся без конца.

До опушки леса он добрёл. Там уже занимался рассвет. Он рухнул на карачки — идти больше не мог. И пополз. Никто его не видел, а он всё полз и полз к своему дому.

Он заполз во двор, подполз к колодцу. Жадно напился холодной воды прямо из ведра.

Потом втащился в дом и рухнул на кровать. Всё это время он тихо тянул одно и то же: «Ы-ы-ы…» Он понимал: его жизнь — вернее, существование — уже закончилось. Сколько ещё осталось — не знал. И знать не хотел. Ни жить, ни умирать он не хотел. Ничего не хотел.

Глава 10

Шли дни. Демьян не выходил из дома. Только в полнолуние он выползал ночью и садился на завалинке. И сидел, греясь в холодном лунном свете — как старики греются на солнце. Несколько раз по лунному лучу к нему спускалась Камелия — в коротком летнем платьице. — Мёрзнешь? — с улыбкой спрашивала она. — Мне тоже в твоей пещере холодно было. Он не отвечал. Сил не было — ни физических, ни внутренних. Только тихо тянул: «Ы-ы-ы…»

Несколько раз его замечали запоздавшие сельчане. Говорили, он постарел на двадцать, а то и на тридцать лет — посерел, иссох, весь в морщинах. Хотя, возможно, это только луна так искажала его лицо. Он не замечал никого и ничего, не думал, не вспоминал. Просто существовал — как оболочка, в которой уже не осталось человека.

И вдруг в Сребролесье будто сами собой разгорелись разговоры о церкви, которую давно собирались поставить. Люди словно очнулись и стали укорять себя: сколько можно говорить — а храма всё нет. Деньги нашлись неожиданно легко — из загашников, со счетов. Так же быстро появился архитектор и сделал проект. Церковь выходила почти такой же, как та, что когда-то стояла в Сребролесье. Только прежняя была деревянной, а новую решили строить из камня.

В день закладки краеугольного камня Демьян умер. Или сдох — иного слова не подобрать. Сдыхают звери, умирают люди. А он кем был? Снаружи — человек. Внутри — нечто. В итоге — сгинул. Он сгинул беззвучно, не подав ни знака, не позвав на помощь. Но сельчане сразу почувствовали: его больше нет. Спины распрямились, лёгкие наполнились чистым горным воздухом. Словно само место вздохнуло свободнее. Жизнь продолжалась.

И снова, будто по зову, появился старенький священник из далёкого села. Он и на этот раз знал — Демьян умер. Принёс гроб. Осиновый. И попросил похоронить его именно в нём.

Старики бурчали: не гроб ему — кол осиновый в грудь да в землю. Только кто ж на такое варварство в наше время пойдёт?

И всё же, не сговариваясь, его похоронили в лесу — подальше от села. На кладбище ему места не нашлось. Люди не захотели оставлять эту нечисть рядом со своими умершими. С Камелией.

Зарыли, прибили табличку — и больше туда никто не ходил. Не сговариваясь, люди обходили это место стороной.

Глава 11

Бывший дом Парашки быстро ветшал. Когда-то он сам собой обновлялся — теперь так же быстро разрушался. И не только по ночам. Даже днём трескались стены, лопались стёкла, выпадали рамы. Новый дом Демьяна поначалу ещё держался. Люди созвонились с Павлом и Натальей, стали звать их обратно. Мол, с бумагами разберёмся — подправим, подчистим, никто и не узнает. Кому какое дело, что дом записывали на Демьяна?

Они отказались сразу и без колебаний. Дом считали осквернённым и не хотели даже приближаться к нему. Сказали, что заработают денег, вернутся в Сребролесье и построят новый — подальше, чтобы старого не видеть вовсе.

Дом будто услышал их слова. И обиделся. Люди стали замечать: окна словно прищурились — как от боли или от слёз. А ветер приносил оттуда протяжный звук — не то вой, не то стон. Может, это всего лишь гудели печные трубы. Дом стал выглядеть сиротливо, несчастно — так, что невольно становилось его жаль. А потом и он начал разрушаться. Не так быстро, как Парашкин, но всё же неумолимо.

Куда ушли Вита и Ангелина, никто так и не узнал. Лишь слухи доходили: будто видели их где-то, будто живут теперь в другом областном центре, где им дали жильё. Ангелина, как и Камелия, была похожа на мать — красивая, весёлая, добрая. Только волосы у неё были тёмные.

Поговаривали, у Ангелины были странные способности. Могла ветерок поднять, дождь остановить, а одним прикосновением снять боль. Но Вита просила её не пользоваться этим, говорила, что нельзя так. Ангелину вскоре окрестили в другом областном центре. И не просто окрестили — каждое воскресенье она приходила с матерью в церковь на службу. Ей нравились богослужения и молитвы.

Она послушалась мать и перестала пользоваться своими способностями. Зато всё больше обращалась к вере. И способности постепенно ослабли, а потом и исчезли.

Слухи остаются слухами — было ли так на самом деле, никто не знает. Но одно известно точно: могила Камелии никогда не пустовала без цветов. Жители Сребролесья ухаживали за ней всегда. Дети, игравшие с ней, помнили её всю жизнь. И, повзрослев, рассказывали о ней своим детям — о девочке, которая так недолго жила, но навсегда осталась в их памяти.

А Дмитрий, приговорённый к восьми годам лишения свободы за убийство на свадьбе, отбыл наказание. Он вышел условно-досрочно — с твёрдым намерением работать и жить, как все порядочные люди.

Ему нужно было оформить кое-какие документы, и он обратился ко мне за помощью. Именно он и рассказал мне эту удивительную историю о селе с прекрасным названием Сребролесье.

Я почти ничего не изменил в этой истории и пересказал её так, как услышал от Дмитрия.Поменял лишь имена и название села — чтобы не вызывать ненужного любопытства.