Инициация

Глава 1

Как? Вы ещё не знаете, почему каждый год в конце октября из городских квартир пропадают кактусы? Так я расскажу!

Полночь, тридцать первое, импортный праздник на букву Х. Плюс к тому — пустая дорога и одинокий путник на обочине, прямо у километрового столбика. До меня не сразу и дошло, что тут может быть подвох.

Он начал махать руками загодя. Активно так, амплитудно, с энтузиазмом. Мне бы проехать мимо и забыть навсегда, так нет ведь. Тормознул зачем-то. А на столбике три шестёрки на миг высветились. Я в уме перемножил: ага, трижды шесть — восемнадцать. Самое главное — не тринадцать.

— Куда тебе?

— К Лысой горе подбросишь?

Я вместо того, чтобы призадуматься как следует, начал его разглядывать. Не лысый, а на Лысую.

— А зачем тебе туда? — спрашиваю.

— К девушке.

Универсальный ответ. Не подкопаешься.

Так отвлёкся я. Едем мы, стало быть, к Лысой горе. А я про себя думаю, ведь крюк-то немаленький! Тридцать километров — это как минимум. Я на всякий случай к шестнадцати эти тридцать прибавил да на три поделил. Пятнадцать с хвостиком образовалось. Опять не тринадцать. И то радость.

— А что к девушке?

— Сам не знаешь?

Опять не придраться. Конечно, знаю, зачем. Не мальчик, чай. Да и не сахар. Но это другая история.

Я молчу — и он молчит. Так и доехали.

— Какой дом?

— Да вот этот, с краю.

— Спят, что ли?

— Электричество экономят.

И скалится не по-здешнему. Но у меня нервы крепкие, я даже не вздрогнул. А глазами номер на доме поискал. Нет номера. И зацепки нет. Главное, что не тринадцатый.

Этот из машины выходит, а у меня в голове словно калькулятор включился. А ведь, думаю, тридцать первое — это тринадцать наоборот. Если цифры переставить.

У меня по спине аж мурашки забегали. Недолго, правда, бегали. Я на часы глянул — уже давно не тридцать первое, а первое. А тут переставляй — не переставляй, всё равно тринадцать не нарисуется.

— Пойдём со мной! — попутчик говорит. — С девчонками познакомлю. У нас там шабаш.

Говорю же, не сразу сообразил. Купился на девчонок. Я ведь тогда ещё одинокий был. Да и про кактусы совсем ничего не знал.

Зашли в дом. Там — тьма тьмущая. Хоть глаз выколи. Или оба.

— А это что ещё за Вася Пумпкин! — строго говорит кто-то из темноты.

И тут посветлее стало. Как будто свечку-таблетку зажгли. Потом ещё и ещё, в общем, много свечек. Пригляделся я — и мне дурно стало, а мурашки на спине баррикады выстроили. Эти свечки не просто так, а в тыквы понатыканы. А тыквы эти, в балахоны наряжённые, меня со всех сторон окружают. Оглянулся я на попутчика, а он — тоже себе тыква. Смотрит на меня и ухмыляется не по-здешнему.

— Инициировать! — крикнул кто-то.

Я даже дёрнуться не успел. Сзади меня обхватили, а спереди... А спереди тыквы подносят к моему лицу свечки-таблетки зажжённые.

Я попытался закричать, но они этим и воспользовались, сунули мне в развёрстую пасть эти самые свечки.

И вмиг стало хорошо и спокойно. Меня отпустили.

— Мы с тобой один овощ — ты и я, — резюмировал мой попутчик.

Страшная догадка выползла откуда-то из тёмного угла души. Я пощупал своё лицо руками, а на месте рта и глаз нашарил только вырезанные ножом отверстия. Вырезанные в тыкве — такой же тыкве, как и на плечах всех остальных. Потом я опустил взгляд на свои руки — они оказались в драных перчатках с зелёными пупырышками, а сквозь дырки солома пробивается.

— Эх, ты! — говорю попутчику. — Я тебя на дороге подобрал, а ты...

— Ладно, ладно, — как будто извиняется. — Сейчас кактусовый сок принесут, выпьем на брудершафт.

Остальные тыквы тоже как-то подобрели, лишь только мы про кактусы заговорили.

— Да, да, точно! Сок! Сейчас будет сок! — галдят оживлённо, на меня уже внимания почти не обращают.

— Правда, гадость этот кактусовый сок? — спрашивает меня какая-то тыква с подкрашенными губками.

— Не то слово! Жуть! — сказал я наугад.

Пригляделся я к ней. Ничего себе тыквочка. Интересный такой разрез глаз, почти миндалевидный. Сразу видно, не просто тяп-ляп, а мастер вырезал, пыхтел-старался.

— Надоели мне эти алкоголики, — продолжает она. — Только и разговоров, что про кактусы. Особенно в ночь с тридцать первое на первое. Опять нажрутся сока и давай дурные песни орать до утра. Или полосатых идут бить.

— Ага, — поддакиваю, как будто хоть что-нибудь понимаю.

— А как встретят полосатых, сразу дурацкие вопросы. Ну, вот почему мы оранжевые, а вы, полосатые, зелёные да ещё и полосатые? И — в дыню, не дожидаясь ответа! Уроды!

— Кто? Полосатые?

— И те, и другие. Мужики потому что.

— Ну-ну...

Тут она вгляделась в меня пустыми глазницами, из которых свечной свет дрожащий сочится.

— А вы Пашку моего откуда знаете? — подозрительно так спрашивает.

— Ниоткуда. Подобрал я его на трассе.

— Точно ниоткуда?

— Да точно!

— А вы на колёсах?

— На машине, — поправляю.

— А может, сбежим?

Она огляделась по сторонам. Все тыквы, кроме нас двоих, кучкуются в дальнем углу. Глаза в буквальном смысле горят. Руки у всех дрожат, кроме разливающего.

— Им уже не до нас! — шепчет она. — Пошли! Меня Сашкой, если что.

— И меня Сашкой, если что.

— Тёзки, значит?

Выбрались мы из дома и бегом к машине. Гляжу, а Александра-то человеческий вид приняла. Рыженькая — а это как минимум.

Остальные запоздало высыпали во двор, а мы уже на асфальт выруливаем. Сашка рядом со мной на пассажирском кресле, вцепилась мне в локоть. Вдавил я педаль газа в пол, и совсем на душе хорошо стало. Поглядываю то на Сашку справа, то на Сашку слева, ну, в зеркале...

Мы и сейчас вместе. Хоть и разные мы с ней, но оба не любим кактусовый сок, а это как минимум.

Она иногда подойдёт ко мне, потреплет ласково по голове:

— Тыковка моя ненаглядная!

Я вздрагиваю — и сразу лицо своё щупать, не обратился ли опять тыквой.

— И ты моя тыковка, и ты ненаглядная! — шепчу ласково и вижу, как она тоже еле заметно вздрагивает.

Столбик с тремя шестёрками я теперь всегда по бетонке объезжаю. Крюк небольшой, но зато спокойнее.

Дорогу на Лысую гору так вообще забыл. Правда, если Сашка попросит, вспомню, конечно. Родня ведь там у неё. Хоть и алкоголики, но всё же свои.