Il n'y a personne

Глава 1

Пароход «Мурман» грузно переваливался на свинцовых волнах Баренцева моря. Николай стоял у борта, левой рукой прикрывая глаза от солёных брызг, а правой крепко держась за леер. Обледеневший металл обжигал ладонь холодом даже сквозь шерсть рукавицы. Серая шинель бывшего гидрографа царского флота, с которой новая власть спорола погоны и пуговицы с орлами, промокла насквозь и липла к телу.

Впереди из тумана проступал обглоданный штормами гранитный клык Тюленьего острова. На его вершине сиротливо торчала жёлтая восьмигранная башня маяка. Тринадцать саженей крашеного дерева, призванных доказать арктическим бурям, что у молодой Советской Республики и здесь, у чёрта на куличках, есть свои глаза. Вот только фонарный барабан башни чернел пустыми стёклами.

— Што, интеллигенция, любуешься курортом?

Капитан Воронин, низкорослый, кряжистый помор с обветренным лицом, стоял на палубе так уверенно, будто качки вовсе не существовало.

— Знатно, конешно, тебя пристроили, благородие. — Воронин осклабился, обнажив жёлтые зубы. — Чистый воздух, тишина. Работа простая — лампу заправляй, да линзу крути. Ну и квашеную капусту жри, штоб цинга дёсна не съела.

— Где прежний смотритель? — хриплый голос Николая потонул в грохоте волн, разбивающихся о форштевень. — Почему лично не сдал мне смену?

Капитан помрачнел, вытащил из кармана измятую коробку спичек и попытался прикурить цыгарку, однако ветер мгновенно слизал пламя. Чертыхнувшись, Воронин спрятал самокрутку в рукавицу.

— Прежний смотритель, Васька, из лопарей был. У них в башке до сих пор свои боги сидят, каменные да моховые. Тундру да море слушают больше, чем политграмоту. Вот и заслушался, видать. — Капитан положил огромную ладонь в меховой рукавице на плечо Николая. — Три недели назад маяк погас. А сам Василий исчез вместе с вахтенным журналом.

— Как это исчез? — спросил Николай, нащупав сквозь ткань шинели твёрдый коленкоровый корешок собственного вахтенного журнала, выданного ему под расписку в Мурманском управлении маяков и лоций. На первой странице фиолетовыми чернилами уже было выведено: Смотритель Арсеньев Н. С.

— Да вот так. — Воронин пожал плечами. — Шлюпку на камнях нашли в полумиле к югу. Килем кверху. В управлении решили, што он спирту нажрался и перевернулся, когда за рыбой пошёл.

Небо, висевшее над Тюленьим островом тяжёлым чёрным пологом, подсветилось слабым, фосфорическим сиянием. Тусклые зелёные ленты извивались так низко, словно вот-вот зацепятся за вершину маяка. От их свечения всё вокруг — и палуба «Мурмана», и лицо Воронина — приобрело мертвенно-бледный, загробный оттенок.

Бывший гидрограф бессознательно перекрестился. Капитан усмехнулся в бороду и убрал руку с его плеча.

— Старики говорят: когда пасмуга к самой земле жмётся, мертвяки на нартах катаются. Ищут, кого с собой забрать. — негромко произнес капитан и сплюнул под ноги табачную крошку. — Ты учти, Степаныч, маяк старый. Ещё при Александре ставили. Дерево подгнило, камни склизкие. А от этого вечного гула, бывает, у людей в башке… шестерёнки соскакивают. Так что, мой тебе совет, инструкцию читай внимательно. Её, поди, умные люди писали, для порядка. А порядок — он от дурости спасает.

Николай молча кивнул.

— А если уж совсем прижмёт, — добавил Воронин, глядя куда-то мимо него, в серую кашу тумана, — стучи в Мурманск. Нам сюда ходу трое суток. Правда, ежели паковый лёд с севера нажмёт да схватится, то до мая отсюда тебя не вытащим, хоть ты тресни.

«Мурман» дал протяжный гудок. Матросы начали спускать за борт шлюпку.

***

Гребцы, тяжело дыша и матерясь сквозь зубы, налегали на вёсла. Николай сидел на корме шлюпки и смотрел на удаляющиеся очертания «Мурмана». Сначала погас тусклый огонёк капитанской самокрутки, затем растаял силуэт самого Воронина. Вскоре вся глыба пароходного корпуса окончательно растворилась в густом, как кисель, тумане.

Дно шлюпки заскребло о камни. Вода перехлестнула через борт и окатила Николая ледяной волной.

— Дальше не пойдём! — крикнул рулевой, — Прибой сильный.

Двое матросов молча помогли Николаю перетащить на мокрую гальку оцинкованные бидоны с керосином, два ящика с тушёнкой, мешок с мукой и жестяной чемодан с личным скарбом нового смотрителя. Когда всё было выгружено, шлюпка понеслась к судну.

Башня возвышалась над мысом, как обрубленный палец великана. С одной стороны к ней прижимался низкий домик, крытый ржавым железом. С другой — покосившаяся деревянная пристройка.

Николай сразу же начал перетаскивать припасы в пристройку, подальше от наступающего прилива.

Галька хрустела под ногами. Вода в сапогах хлюпала и схватывалась льдом на голенищах. Зубы Николая выбивали дробь.

Когда последний бидон был закачен в кладовую, он с трудом разогнул окоченевшие пальцы, подошёл к домику и толкнул дверь плечом. Та поддалась с натужным скрипом. Воздух внутри был затхлым, пах золой, ворванью и отсыревшим деревом.

На пороге, прямо у косяка, была насыпана ровная полоса крупной серой соли, перемешанной с печным углём.

Перешагнув через эту черту, Николай сбросил на пол чемодан и, достав спички, зажёг переносной керосиновый фонарь. Керосин прогревался медленно. Но вскоре коптящее пламя разгорелось и позволило разглядеть помещение.

С одной из стен на Николая смотрел Ленин, портрет которого был криво прибит поверх выцветшего образа Николая Чудотворца.

В углу домика стояла холодная печь. На столе между грязными тарелками с присохшими рыбьими костями и остатками каши стоял закопчённый чайник. Вода в нём давно превратилась в монолитный кусок грязного льда, вспучивший железное дно.

Николай принес дров из пристройки и принялся за растопку печи. Сырые дрова шипели, не желая разгораться. Только когда он плеснул в топку керосина, пламя лизнуло кору и пошло гулять по поленьям. По домику расползлось тепло.

Пока печь набирала жар, Николай переоделся в сухую одежду из чемодана, а мокрую развесил сушиться на натянутой у печи проволоке. Вахтенный журнал, он бережно положил на стол, и только тогда обратил внимание на изрезанный ножом край столешницы.

Николай поднёс фонарь ближе. Коряво выцарапанные буквы складывались в слово:

НЕ СЛУШАЙ

За окном раздался всплеск. Будто что-то тяжёлое бухнулось в море совсем рядом с берегом. Фонарь в руке Николая качнулся. Длинная тень скользнула по стене, перечеркнув бледное лицо бумажного Ильича.

Ветер снаружи утих, словно подавился собственной яростью. С потолочной балки сорвалась и ударилась о половицу одинокая капля заиндевевшей влаги.

Николай усмехнулся собственной нервозности. Чего испугался? Откола гранитной крошки от мыса? Тюленя, нырнувшего за треской?

Отогревшись немного, он снова надел шинель, плотнее запахнул ворот и вышел из домика. До наступления настоящей темноты оставалось не больше трёх часов. Новому смотрителю предстояло много работы.

***

Достав из кармана железный ключ, Николай подошёл к окованной чернёным железом двери башни и отпёр её. Замок щёлкнул сухо и громко.

Внутри пахло машинным маслом, керосином и едва уловимой гнилью. Дверь за спиной закрылась с глухим стуком, который эхом покатился вверх по винтовой лестнице.

Жёлтый язычок пламени фонаря сразу выхватил из темноты массивные цистерны и латунные трубы. Согласно инструкции, первым делом надлежало проверить запасы горючего.

Николай подошёл к ближайшей цистерне, открутил крышку и опустил внутрь мерную линейку. Из горловины пахнуло сладковатым душком разлагающейся ворвани и болотной тины, от которого к горлу подступил тошнотворный ком. На линейке остался густой тёмный налёт.

Посветив внутрь, Николай увидел на дне под густым слоем горючего мутный осадок.

«Похоже, Василий совсем не чистил резервуар…» — подумал он.

Однако верхний слой керосина оказался чистым. Воспользовавшись стоящим тут же ручным мембранным насосом, Николай нацедил ведро топлива и понёс его вверх.

Каждый шаг гулко отдавался от стен. Железная дужка резала пальцы. Поднимаясь по крутым ступеням винтовой лестницы, Николай чувствовал, как башня едва заметно дрожит под порывами ветра.

Жилой отсек на втором ярусе встретил его мёртвенным холодом. Николай поставил ведро и огляделся.

Над узкой железной койкой была прибита вырезка из газеты с лозунгом: «Каждый зажжённый огонь — удар по мировой буржуазии!». Доски пола вокруг койки покрывали белые тонкие полосы высохшей крупной соли. На столе лежала раскрытая книга — синодальный перевод Евангелия.

Николай шагнул к столу, направляя свет фонаря на страницы Евангелия. Книга была раскрыта на Откровении Иоанна Богослова.

На гвозде у двери висела меховая парка, вывернутая шерстью наружу. В углу, среди оленьих шкур, валялся перевёрнутый туесок из бересты.

Всё выглядело так, будто прежний смотритель покинул комнату в спешке и собирался вскоре вернуться. Решив не задерживаться здесь, Николай перехватил дужку и направился к следующему пролёту лестницы.

***

На третьем ярусе располагалась вахтенная комната. Здесь стояла радиостанция. Тяжёлый деревянный шкаф с лакированной панелью, латунными табличками и чёрными бакелитовыми рукоятками. От массивных свинцовых аккумуляторов, покоящихся в деревянных ящиках на полу, исходил едкий дух серной кислоты. На полке сверху лежали запасные лампы, катушки провода, коробка с предохранителями и потрёпанная инструкция Мурманского управления маяков.

Николай снял крышку аккумуляторного ящика. Клеммы покрылись налётом окисления, но соединения оставались надёжными.

Он подтянул гайки, проверил изоляцию проводов и только после этого щёлкнул рубильником.

Катодные лампы неохотно начали прогреваться, наполняя комнату оранжевым свечением и запахом озона.

Николай сел за стол, надел наушники и крутанул ручку настройки волны.

В уши ударил треск статики. Словно совсем рядом чья-то невидимая ладонь осторожно гладит сухую бумагу. Или кожу.

Повернув рукоятку в режим передачи, Николай сипло выдохнул в раструб угольного микрофона:

— Мурманск... Приём. Как слышите? Мурманск...

Он вернул переключатель в режим приёма. В ответ радиостанция выдала глухой рокот, похожий на то, как осыпается галька под ударом прибойной волны. И снова статика. Ровный, бесконечный шум полярного эфира.

Николай проверил другие частоты — везде одно и то же. Он взялся за телеграфный ключ и отбил позывной морзянкой. Ответа не было. Только статический шум.

Однако, вслушиваясь в помехи, Николай всё явственнее различал странную цикличность.

Стук. Пауза. Стук.

Будто кто-то на огромной глубине методично ударял куском железа по затонувшему корабельному колоколу.

Прижав наушники к ушам, Николай тщетно пытался уложить причудливый ритм в знакомый код Морзе.

Стук. Пауза. Стук.

Ритм резко сорвался. Звук перешёл в протяжный, вибрирующий гул. Он нарастал, постепенно заполняя собой эфир, а затем начал падать и сжиматься, превращаясь в подобие едва различимого шёпота.

Николай снял наушники и собирался уже встать из-за стола, когда из черных чашечек донеслось шипение.

Три коротких щелчка. Три длинных. Три коротких.

Он спешно надел наушники. Через несколько секунд через шипение, едва слышно, но отчётливо, пробился голос. Сухой, лишённый эмоций шёпот размеренно произносил цифры на безупречном французском языке.

soixante-quinze... trois... quarante...

Николай быстро записывал, стараясь не пропустить ни одной цифры. Наконец, голос сделал паузу на несколько секунд и произнёс:

— Il n'y a personne... Il n'y a personne...

«Здесь никого нет», — перевёл в уме Николай.

Он схватил микрофон и крикнул в раструб:

— Qui êtes-vous? Qui parle? (Кто вы? Кто говорит?)

Ответа не было. Нахлынувшая волна белого шума утопила голос в шипении. За окнами арктический туман медленно слизывал очертания скал, стирая границу между чёрной водой и серым небом.

***

Николай не стал выключать радиостанцию. Оставив её тускло светиться оранжевыми глазами ламп, он поднялся на четвёртый ярус.

Здесь, под самым куполом маяка, ветер оглушительно свистел в щелях и пронизывал до костей. Стеклянный глаз линзы Френеля — огромный улей, собранный из сотен хрустальных граней, оправленных в потемневшую латунь — замер в ожидании.

Призмы тускло отражали свет ручного фонаря, ломая его на тысячи мёртвых осколков. Линзы были покрыты жирным налётом копоти и тонким слоем пыли. Механизм вращения требовал смазки. Но в целом оборудование казалось исправным.

Николай снял рукавицы, достал замшевую тряпочку и флакон со спиртом. Круговыми движениями, без нажима, от центра к краям начал протирать хрустальные грани.

Взгляд его упал на тёмное штормовое стекло, выходившее на север. Там, в преломлении линз, отражался он сам: худое, небритое лицо с глубоко посаженными глазами, седые волосы, торчащие над воротником.

Николай опустил руку с тряпкой. Отражение повторило жест. Но на долю секунды позже.

Он протёр глаза тыльной стороной ладони.

Усталость. Конечно, дело в усталости — сказал себе Николай.

Долгое плавание изрядно вымотало его. Он не спал уже больше суток, не ел по-нормальному. Мозг человека в таких условиях способен увидеть что угодно.

Закончив чистить линзы, Николай перешёл к горелке. Залил горючее, завинтил глухую пробку и взялся за насос.

Поршень шёл туго.

Чх-пшш. Чх-пшш.

Когда давление достигло нормы, Николай достал коробок и чиркнул спичкой. Первые несколько минут горелка лишь чадила, выбрасывая едкий, чёрный дым. Затем пламя схватилось и калильная сетка вспыхнула режущим глаза светом. Преломляясь в гранях, он превращал линзу в подобие солнца.

Осталась самая тяжёлая часть работы — завод часового механизма, управляющего вращением линзы. Он представлял собой систему из чугунных гирь общим весом под двести килограммов. Сейчас они покоились на дне вертикальной шахты, расположенной внутри центрального ствола башни.

Смазав зубья шестерней графитовой смазкой, Николай ухватился за рукоять ворота и потянул её на себя. Трос с надрывным гулом натянулся. Каждый оборот ворота сопровождался сухим щелчком собачки храпового колеса. Чугунная махина медленно, сантиметр за сантиметром, поползла вверх по тёмному деревянному колодцу.

К третьему обороту у Николая заныла спина, а шинель взмокла от пота. Бугристый металл рукояти резал ладони даже сквозь рукавицы.

Снизу, из колодезной темноты, прилетали редкие глухие удары — чугунные чушки бились о деревянные рёбра шахты. В такт этим ударам стены башни вздрагивали, словно внутри у маяка билось огромное механическое сердце.

Стук. Пауза. Стук.

Этот ритм напоминал звуки, которые транслировал через наушники эфир. Тот же интервал. Та же размеренность…

Николай заставил себя отбросить эти мысли.

Просто совпадение. Механизмы всегда работают ритмично.

Докрутив ворот до упора, он снял стопор, и тяжёлые гири с тихим, мерным стуком начали путешествие вниз. Массивная конструкция из стекла и латуни плавно тронулась, поворачиваясь вслед за движением шестерёнок.

Ослепительный жёлто-белый луч прорезал пыльную мглу, ударил в штормовое стекло и разрезал серую вату тумана, выхватывая из полярных сумерек белые гребни волн. Маяк ожил.

Николай невольно залюбовался движением луча.

На одном из оборотов тот ушёл далеко на северо-восток.

И там, у самой границы видимости, на мгновение вспыхнул едва заметный ответный огонь. Крошечная жёлтая точка. Совсем рядом с рифами.

Николай моргнул, и огонь исчез. Он подошёл ближе к стеклу. Вгляделся в шевелящуюся мглу. Ничего. Только чёрная вода и серые пласты тумана.

Он ещё несколько оборотов простоял у стекла, но огонь больше не появлялся.

***

Спустившись вниз, Николай зашёл в деревянную пристройку и запустил пневматический диафон. Затем он ещё немного постоял у подножия башни, слушая, как компрессор размеренно нагнетает воздух в резервуар. Наконец, над островом разнёсся низкий, вибрирующий гул, похожий на предсмертный стон гигантского кита.

Убедившись, что автоматический цикл диафона работает как надо, Николай вернулся в домик. Подкинул дров в печь, наколол льда и растопил из него воды. Вскипятив чай, он сел за стол и открыл вахтенный журнал. Обмакнул перо в чернильницу и сделал свою первую запись:

«20 ноября 1923 г. 18 ч. 40 мин. Смену принял. Огонь зажжён. Аппарат действует исправно. Запас горючего — достаточный. Видимость около 0,5 кабельтова. Ветер северо-северо-западный. Барометр 742 мм. Падает».

Он замер, глядя на ровные строчки.

Если написать про голос в эфире и французские цифры — наверняка сочтут сумасшедшим. Поэтому, помедлив, Николай приписал, намеренно выбирая сухие, казённые слова:

«Радиоприём сопровождался атмосферными помехами необычного характера. Источник помех установить не удалось».

Снаружи диафон снова взревел, перекрывая собой ветер. Стоявшая на столе чашка мелко задрожала от вибрации. По поверхности чая пошли концентрические круги.

Николай захлопнул журнал, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. За стеной выл ветер. Море билось о камни с тяжёлым, мерным гулом.

Из полудрёмы его вырвал раздавшийся за окном тихий скрежет. Словно кто-то проводил по граниту тяжёлым, тупым гвоздём.

Николай встал, накинул шинель и вышел на крыльцо. Скрежет затих, растворившись в шуме прибоя.

Наверху линза Френеля медленно вращалась вокруг горелки. Хрустальные рёбра преломляли свет, выбрасывая в непроглядную темень четыре жёлто-белых ножа. Но туман был настолько плотным, что эти ножи увязали в нём уже через двадцать саженей, превращаясь в мутное марево.

Николай не отводил взгляда от лучей, пока глаза не защипало.

Повинуясь безотчётному импульсу, он снова поднялся в фонарную комнату. В этот раз, чтобы отвлечься от тревожных мыслей, Николай считал ступени. Их оказалось сто двадцать две.

Вращающийся механизм тяжело гудел. Николай ласково провёл рукой по тёплому бронзовому кожуху и наклонился к манометру. Давление было в норме.

Однако тревожные мысли не отпускали. В голове всё ещё звучала фраза из радиосообщения:

Il n’y a personne. Здесь никого нет.

Николаю вдруг отчаянно захотелось вдохнуть холодного воздуха и собственными глазами убедиться, что там, снаружи, действительно никого нет.

Он решительно подошёл к штормовой двери, ведущей на открытую галерею. Отодвинул тяжёлый засов и шагнул наружу, в сырую бездну.

Ветер свистел по-разбойничьи. Внизу волны с первобытной яростью расшибались о гранитную подошву мыса. Водяная пыль долетала и сюда, на почти тридцатиметровую высоту, оседая на лице ледяными каплями.

Снова включился диафон. На открытой галерее его басовитый рёв ударил по ушам, заставив задрожать стёкла.

Почти сразу со стороны океана донёсся ответный гул. Словно эхо, если бы эху было обо что ударяться в открытом море. Низкий, утробный звук, похожий на звериный крик. Или на рёв другого горна. Но на сотни миль вокруг не было других маяков или судов, способных нести такую акустическую установку.

Николай схватился за леера и вгляделся туда, откуда пришёл звук. Луч маяка полоснул по белой пелене.

На мгновение — буквально на долю папиросной затяжки — туман расступился, обнажив каменистую отмель у подножия башни.

Там, на чёрных валунах, омываемых пеной, что-то стояло.

Размером с крупного полярного медведя, но с непомерно длинными конечностями и неестественно вывернутыми коленями. Голова существа была задрана вверх и, казалось, уставлена прямо на галерею маяка.

Николай зажмурился. Сердце с силой ударило в грудную клетку, отозвавшись болью в висках.

Он открыл глаза через секунду и дождался, когда луч снова пройдёт над тем местом. На камнях никого не было. Лишь бурые, похожие на щупальца, плети морской капусты лениво шевелились в пенящемся прибое.

«Оптический обман…» — Николай судорожно выдохнул, чувствуя, как холодный пот течёт по спине. — «Проклятая линза Френеля преломила свет в слоях тумана, а прибой помог мозгу дорисовать всё остальное».

Он ввалился внутрь башни и захлопнул дверь галереи. Спустился вниз и проверил, заперта ли входная дверь на засов. Затем поднялся на второй ярус и, не снимая шинели, лёг на жёсткую койку.

Он ещё долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и слушал, как гудит маяк, ревёт диафон и бьётся о камни море. Заснуть удалось только под утро, когда черноту ночи сменила серая рассветная мгла.

***

Проснувшись, Николай спустился в домик, умылся ледяной водой и позавтракал галетами с чаем. Он почти убедил себя, что ночью ничего не было. Почти.

Солнце так и не показалось из-за горизонта. Лишь на юге едва теплела, увязающая в свинцовых сумерках, узкая полоска мутного света. Зато туман немного прибило к воде. Под ним обнажилась голая, обледенелая тундра и скалы Тюленьего острова.

Сняв со стены вахтенной комнаты трёхлинейную винтовку, Николай передёрнул затвор, проверил патронник и, перекинув ремень через плечо, вышел наружу.

Ветер заметно стих, и теперь слышно было только тяжёлое дыхание прибоя. Через равные промежутки времени в пристройке хрипло вздыхал компрессор, и над островом прокатывался низкий гул диафона.

Тяжесть трёхлинейки на плече немного успокаивала, возвращая Николаю привычное ощущение флотской дисциплины.

Он обошёл вокруг маяка. На влажном граните побережья, недалеко от северной стены, что-то темнело. Чувствуя, как под шинелью снова проступает липкий пот, Николай направился туда.

Это оказалась всего лишь широкая полоса густых бурых водорослей. Штормовой прибой, должно быть, забросил их сюда ночью.

Бывший гидрограф присел на корточки. Ламинарии были ещё мокрыми. Между листьями поблёскивали крупинки песка и мелкие обломки раковин.

Он коснулся одной плети рукавицей.

Та неожиданно легко отлипла от камня, оставив на граните вязкую сероватую слизь с тяжёлым запахом йода, тины и сладковатой гнили, напоминавшей душок из резервуара с керосином.

Николай поморщился и машинально вытер рукавицу о край шинели.

— Тюлени... — негромко сказал он. — Должно быть, тюлени.

Вернувшись в башню, Николай решил провести полную ревизию хозяйства.

Он спустился в подклет башни и пересчитал бидоны с осветительным керосином и бочки со смазочными маслами. Затем перешёл в кладовую и проверил мешки с мукой, ящики с консервами, а также бочки с квашеной капустой и солёной треской. Запасов должно было хватить на полгода.

Ещё спокойнее стало, когда нормально заработала радиостанция. Эфир очистился, и он отправил в Мурманск короткую радиограмму о заступлении на вахту. Ответ пришёл ближе к полудню, искажённый помехами, но чёткий:

«Принято. Снабжения не ждите до мая. Берегите горючее. Огонь должен гореть бесперебойно. Прекращение работы маяка будет рассматриваться как саботаж и преступная халатность».

— Будем держать свет, — тихо сказал Николай, складывая листок с радиограммой. — Куда ж мы денемся.

Вечером он вновь поднялся на штормовую галерею, чтобы зафиксировать показатели видимости и окончательно развеять ночные страхи.

Волны шумели внизу, ветер посвистывал в леерах. Туман ушёл далеко в море, и каменистая отмель теперь была видна как на ладони. Николай достал бинокль, подкрутил колёсико фокуса и приник к окулярам, отыскав глазами те самые чёрные валуны. На камнях ничего не было.

— Il n’y a personne, — произнёс он вслух, развернулся, чтобы вернуться в башню, и замер.

На наружной стороне штормовой двери виднелась широкая полоса серого, еще влажного по краям, ила. На ней едва заметно проступали длинные, узкие борозды.

***

Последующие дни слились в одну сплошную полярную ночь. Каждые четыре часа Николай поднимался наверх. Хватался за рукоять ворота и заводил гири. Проверял давление в баке. Подкручивал вентиль горелки. Протирал замшей рёбра линзы. Спускался вниз. Записывал показания барометра.

Строчки в вахтенном журнале становились всё короче:

«21 ноября. Ветер норд-вест, 12 м/с. Видимость нулевая. Маяк работает исправно. Радиосвязь слабая, с помехами».

«22 ноября. Пурга. Температура –18°. Заправил резервуары. Сигналов от судов не принимал».

Следуя совету капитана Воронина, Николай внимательно прочёл инструкцию смотрителя и не нашёл там ничего особенно умного. Казённые формулировки, составленные кабинетными чиновниками, казались нелепыми здесь, среди голых скал и полярной ночи.

Постепенно Николай привык к ритмичному рёву диафона, отмерявшему время короткими, надрывными залпами. Ответный гул из тумана больше не возвращался.

Первые два дня Николай стабильно поддерживал связь с Мурманском дважды в сутки.

А потом материк замолчал.

Николай выходил в эфир каждые шесть часов, отстукивал позывные и докладывал о состоянии маяка. В ответ слышались только треск статики и свист магнитных бурь.

Вскоре Николай перестал различать время суток. Только вахтенный журнал напоминал ему, что дни всё ещё идут. Он сбился с режима. Ел консервы прямо из банок, когда ощущал голод. Проваливался в забытьё, когда тело чувствовало усталость.

Ему снились сны, в которых он бесконечно поднимался куда-то по винтовой лестнице без начала и конца. Иногда лестница переходила в покрытые серым илом каменные ступени, уходившие под воду. Оттуда, из чёрной неподвижной глубины, к Николаю устремлялись смутно различимые уродливые силуэты.

Он просыпался в поту, задыхаясь под тяжестью шинели, и долго лежал в темноте, слушая собственное дыхание, стук часового механизма и биение сердца.

***

В первых числах декабря началась особенно сильная пурга. Снег летел горизонтально, забивая щели в обшивке башни и узкое горло дымохода. Чтобы угарный газ не убил его раньше, чем холод, Николаю приходилось обвязываться пеньковым тросом и, рискуя быть сброшенным порывом ветра на прибрежные валуны, залезать на крышу домика и прочищать трубу железным прутом.

В те редкие мгновения, когда шум ветра стихал, Николаю казалось, что он снова слышит настойчивый скрежет. Как будто кто-то царапает камень у погребённого под сугробами основания башни.

Тогда Николай вглядывался в темноту за окном, но видел только ровную стену падающего снега.

От жёсткой койки ломило поясницу и плечи, поэтому Николай либо дремал, сидя в вахтенной комнате с наушниками на шее, либо засыпал прямо в фонарном ярусе под вращающейся линзой, глядя, как жёлтый нож света тщетно пытается распороть несущуюся мимо белую круговерть.

Вращение оптики гипнотизировало и убаюкивало. В такие часы липкого, вязкого оцепенения мысли неизбежно уносили его в прошлое. В 1917 год.

Тогда он составлял навигационные карты и проводил крейсера через немецкие минные заграждения. Носил форму с золотыми погонами, а люди уважительно называли его «ваше благородие».

Однако, когда пришла революция, дворянское происхождение для многих стало приговором. На Николая советская власть пулю тратить не стала. Его просто сослали на край земли, и теперь он должен был ежедневно крутить ворот лебёдки и дышать гарью калильных ламп.

«Перековка в горниле труда», как сказал ему человек из ГПУ.

Теперь это горнило медленно, но верно перемалывало его здравый смысл.

***

Третьего декабря, во время ночной вахты, Николай крутил ручку настройки в попытках поймать хоть какой-то сигнал. Вдруг сквозь сплошную стену статики пробился отчётливый, рваный стук морзянки.

Кто-то на бешеной скорости работал на ключе.

Николай прижал наушники к ушам. Звук доносился со странным, глухим эхом, будто передатчик находился внутри огромной железной цистерны.

Схватив карандаш, Николай начал быстро записывать полученные точки и тире на клочке обёрточной бумаги:

ВЫЗЫВАЕМ СМАТРИТЕЛЯ

АТКРОЙ ДВЕР

Карандаш в руке Николая прочертил косую линию, перечеркнув написанное. На лоб набежала холодная испарина. Он судорожно рванул переключатель в режим передачи, схватился за телеграфный ключ и отстучал:

«Кто говорит? Повторите позывные».

Когда он вернул рычаг в режим приёма, в чашечках наушников послышалось хриплое бульканье и звуки, похожие на столкновение перекатывающихся камней под водой.

Стук. Пауза. Стук.

Николай узнал этот ритм и сорвал наушники.

Внизу, у подножия башни, раздался знакомый скрежет. А затем кто-то методично и сильно начал бить по окованной железом входной двери маяка, в точности повторяя ритм затихшей морзянки.

Рука смотрителя поползла по стене и наткнулась на холодную сталь винтовки.

Взяв оружие в руки, он передёрнул затвор. Патрон с тихим щелчком встал в патронник.

— Кто там? — крикнул Николай в темноту лестницы, вскидывая винтовку. — Предупреждаю, я вооружён!

Ответом был лишь утробный вой диафона снаружи.

Когда он смолк, то и скрежет прекратился, и радиостанция притихла. Лампа на столе чадила, вытягивая длинный язык копоти к деревянному потолку. В башне воцарилась жуткая тишина. Плотная, давящая и пахнущая сероводородом.

Николай перевёл дыхание. Руки, сжимавшие винтовку, дрожали. Затвор холодил пальцы. Только сейчас он почувствовал, как сильно колотится сердце.

***

Взяв фонарь в левую руку, Николай стал спускаться по крутым ступеням. Жёлтый круг света от фонаря дрожал на бревенчатых стенах башни, выхватывая из темноты потёки влаги и старые трещины.

Когда он спустился до второго яруса, тишину разорвал резкий, трескучий звон индуктора.

Дррррр... Дррррр…

«Линия замкнула. Сырость или морская соль разъела изоляцию проводов в переходе, вот индуктор и коротит», — пытался найти рациональное объяснение бывший гидрограф.

Но телефон-фонопор, установленный внизу, не мог работать от простого замыкания. Чтобы колокольчик зазвенел, кто-то должен был вращать ручку индуктора.

Дррррр...

Чем ниже Николай спускался, тем отчётливее становилось дребезжание телефона внизу. На полпути, между вторым и первым ярусом, звонки внезапно прекратились. Запах тухлой рыбы и сероводорода сделался невыносимо плотным.

Добравшись до цоколя, Николай убедился, что тяжёлый засов был на месте — глубоко загнан в чугунные пазы.

Рядом тускло отливал латунью раструб фонопора. Ручка индуктора замерла в нижнем положении.

Николай подошёл ближе. Поставил фонарь на пол и протянул руку к трубке.

Едва его пальцы коснулись холодного металла, раздался тяжёлый, влажный вздох. Пахнуло застойной болотной водой, перегнившей хвоей и старой ржавчиной.

Николай рванул трубку с рычага и прижал к уху.

Из глубины аппарата, сквозь шорох угольного порошка, доносился звук капающей воды.

Кап... Кап... Кап...

А затем кто-то по ту сторону всей массой навалился на дверь. Раздался тяжёлый удар, словно в доски с размаху бросили мешок, туго набитый сырой рыбой. Вековая древесина глухо застонала.

За первым ударом последовал второй. От страшного давления снаружи доски прогнулись, а чугунные петли взвизгнули. Скоба засова медленно, скрежеща, поползла вверх.

«Медведь. Белый медведь, которого принесло льдами к острову, и теперь он ищет тепло», — успокаивал себя Николай.

Медведь — это было бы хорошо. Медведь — это то, во что можно было выстрелить из казённой трёхлинейки.

Но медведи не звонят по телефону.

Засов сорвался с паза. Дверь приоткрылась.

В щель размером с палец мгновенно хлынули туман и холод. Вместе с ними из-под двери, прямо к сапогам смотрителя, толчками поползла густая серая слизь. В свете фонаря в ней тускло поблёскивали крупные обломки фосфоресцирующей рыбьей чешуи. От запаха гнили свело желудок, и Николай почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

Однако рефлексы офицера, выжившего в четырнадцатом году во льдах Земли Франца-Иосифа, сработали быстрее страха. Николай шагнул вперёд и всем весом навалился на дверь, вбивая её обратно в раму.

Плечо врезалось во что-то мягкое, влажное и упругое. Существо с той стороны протяжно зашипело и отступило. Дверь захлопнулась.

Николай стиснул зубы и рванул засов вниз. Чугунный язычок с металлическим звоном встал на место.

За дверью на секунду воцарилась тишина. А затем на третьем ярусе снова бешено затрещала радиостанция.

Что-то заскребло по деревянной обшивке башни. Скрежет быстро поднимался всё выше. Словно кто-то, цепляясь за доски, лез вверх.

***

Бросив бесполезный телефон, Николай перехватил винтовку и, перепрыгивая через ступени, бросился вверх по винтовой лестнице.

Сто двадцать две ступеньки казались бесконечностью. Тьма колодца давила на плечи, а из радиорубки продолжал сумасшедшим набатом лупить передатчик. Воздух в вахтенной комнате стал настолько плотным и едким от озона, что Николай закашлялся, едва ступив на настил. Он бросил взгляд на аппарат: рычаг телеграфного ключа сам собой двигался вверх и вниз, выбивая рваную чечётку точек и тире.

Вдруг в недрах лестничного колодца раздался высокий дрожащий звон натянутой стали, быстро перешедший в сухой, оглушительный треск. Стальной трос, державший гири подъёмного механизма, лопнул. Чугунная масса с чудовищным грохотом рухнула вниз, ломая деревянные перекрытия шахты. Башня вздрогнула до самого основания, заставив смотрителя упасть на колени и выпустить из рук винтовку.

На верхнем ярусе огромная стеклянная линза Френеля сделала по инерции пол-оборота и остановилась. Ослепительный, концентрированный луч света застыл в одной точке, беспомощно упёршись в снежную мглу.

Поднявшись на ноги, Николай скользнул взглядом по иллюминатору и с ужасом увидел, как из тумана на северо-востоке в трёх кабельтовых от рифов медленно и неотвратимо выползает силуэт двухтрубного судна. На баке тускло горел один-единственный ходовой огонь.

— Нет, нет, только не сейчас! — Николай, тяжело дыша, рванулся на верхнюю платформу, оставив трёхлинейку на полу вахтенной комнаты.

Керосиновая горелка пылала внутри хрустального кокона, но стёкла снаружи уже покрывались ледяной коркой. Круговой латунный рельс, по которому на ртутной подушке вращался оптический аппарат, заклинило. Ртутную ванну перекосило от удара упавших гирь, а загустевшее масло и ледяная крошка, набившаяся через щели балконной галереи, намертво схватили приводные шестерни.

Николай подскочил к аварийному рычагу ручного привода и навалился на него всем телом.

Скрежет металла о металл ударил по ушам. В глазах потемнело из-за лопнувших от напряжения капилляров. Хрустальная махина нехотя поддалась на сантиметр.

Николай упёрся ногами в обледеневший настил и толкнул рычаг вперёд. Призмы качнулись. Тяжёлый аппарат сдвинулся, выплеснув из чугунной ванны несколько капель ртути. Луч с трудом пополз по кругу и выхватил из тьмы балконной галереи силуэт того самого существа, увиденного им на камнях в первую ночь. Оно стояло с той стороны, прижавшись плоским безносым лицом к стеклу. Николай смог разглядеть его мертвенно-белые, лишённые зрачков глаза, кольцо мелких шевелящихся зубов вокруг чёрной воронки рта и пульсирующие жаберные щели. Длинные, перепончатые пальцы твари скользили по стеклу, оставляя жирные белесые следы.

Лёд на рельсах замерзал так быстро, будто уродливое создание одним своим взглядом высасывало остатки тепла из башни. Николай понимал — если он остановится, чтобы спуститься за винтовкой, линза снова встанет, и тогда запустить её будет ещё тяжелее.

А корабль внизу был уже так близко, что в разрывах тумана можно было разглядеть тёмный силуэт его ходового мостика. Ещё немного — и острые подводные гряды вспорют обшивку судна, а напор воды затянет людей в ледяную пучину.

— Смотритель обязан помнить, что от его бдительности зависит безопасность мореплавания и успех хозяйственного освоения северных морей… — прохрипел Николай, изо всех сил давя на рычаг.

Пламя в горелке судорожно метнулось в сторону, закоптив центральную линзу. Сноп света двинулся дальше по кругу, на долю секунды превратив существо за стеклом в кошмарное фосфоресцирующее изваяние.

Толстое штормовое стекло под давлением перепончатых лап покрылось паутиной трещин. Но Николай продолжал идти по кругу, толкая рычаг перед грудью, как слепая лошадь, вращающая жернов маслобойни.

— При поломке автоматического привода смотритель обязан… — повторял он заученные строчки инструкции, как молитву, — обязан производить вращение вручную до наступления рассвета или полного рассеяния тумана. Самовольное оставление поста приравнивается к дезертирству. Виновные привлекаются к ответственности в установленном законом порядке…

Не выдержав напора снаружи, штормовое стекло с оглушительным звоном разлетелось внутрь фонарного помещения. Осколки полоснули Николая по лицу и плечам, срезали кожу со лба и щеки. Бешено ревущий поток арктической метели принёс с собой зловоние морской слизи.

Керосиновая горелка внутри линзы замигала. Копоть взметнулась чёрным облаком к потолку. Огонь едва не потух.

Пальцы твари — длинные, лишённые суставов и покрытые серой скользкой чешуёй — просунулись сквозь пробитую брешь в стекле. Перепончатая ладонь слепо зашарила по внутренней раме.

Мышцы Николая горели, сухожилия трещали, а сердце колотилось так, что он слышал его стук в ушах. Кровь из рассечённого лба заливала глаза, и всё вокруг расплывалось в багровом тумане.

Упёршись сапогами в залитый ртутью и кровью настил, Николай рванул аварийный рычаг на себя.

Массивный край внешнего каркаса линзы с влажным хрустом прошёл вплотную к раме штормового остекления — прямо по вытянутой конечности существа.

Башню прорезал ни на что не похожий, захлёбывающийся клёкот. На лицо и шинель смотрителя брызнула густая чёрная жижа. Оторванные длинные пальцы упали на настил у его ног, продолжая судорожно сокращаться.

— Господи, благослови, — сквозь зубы прохрипел он фразу, которую не вспоминал с Кронштадтского мятежа, и вновь навалился на рукоять.

Линза повернулась. Сноп света ударил твари в лицо.

Влажная кожа покрылась пузырями и задымилась. Запахло палёной органикой. Тварь издала пронзительный свист и отшатнулась.

Шарики ртути тихим шорохом разлетались по настилу, смешиваясь с густой черной кровью чудовища. Сапоги Николая скользили в этой ядовитой каше, но он не останавливался. Линза Френеля двинулась дальше. Луч маяка качнулся и пополз по туману. Пятно света полоснуло по чёрной воде, скользнуло по рифам и ударило прямо в ходовую рубку парохода.

И тогда Николай, наконец, смог разглядеть судно целиком.

Пароход был слишком старым. Такие суда уже давно исчезли с северных линий. Высокие трубы с козырьками, заваленный назад форштевень, потемневшие шлюпбалки. Корпус корабля покрывали ржавые потёки, а иллюминаторы зияли пустотой. На мостике не было ни души. Пароход без единого гудка и без огней, не считая тусклого ходового на баке, упрямо плыл на рифы.

На обледеневшем гафеле, яростно хлопая на штормовом ветру, висел изодранный в клочья французский триколор.

— Нет… — выдохнул Николай.

Внизу, в вахтенной комнате, вновь ожила радиостанция, транслируя в пустую башню приглушённое, шипящее сообщение. Здесь, наверху, был слышен только треск, но Николай был уверен, что в этот момент в наушниках раздаётся тот самый голос, повторяющий те же цифры, которые он записал в первую ночь:

soixante-quinze... trois... quarante...

Сейчас, глядя на курс судна, Николай понял — француз диктовал координаты. Координаты этой гряды рифов. 75° 3′ с.ш., 40° в.д.

— Ну же... уходи... — сипел Николай, продолжая крутить рычаг.

Раненое существо на штормовой площадке не решалось подобраться к смотрителю. Каждый раз, когда поток света попадал на тварь, она издавала тонкий, шипящий звук, похожий на свист закипающего чайника, и отступала назад, в темноту балкона.

Корабль, невзирая на предупреждающий луч, вошёл в полосу рифов. И не разбился.

Он просто прошёл сквозь камни и исчез. Сначала в тумане растворилась корма. Потом трубы. Затем мачты.

— Il n’y a personne, — прошептал Николай и остановился.

Силы окончательно оставили его. Тварь воспользовалась моментом, шагнула вперёд и взмахнула перепончатой лапой, сбивая смотрителя с ног.

Он упал на спину. Но механизм по инерции совершил ещё один оборот. Луч замер прямо над лицом смотрителя. Белый холодный свет прожигал сетчатку глаз и проходил сквозь кости черепа, вплавляясь в нервные окончания.

Сознание Николая треснуло, как лёд по весне. Сквозь эту трещину хлынули чудовищные, допотопные образы.

Он увидел дно моря. Покрытые пульсирующими ледяными кристаллами циклопические башни древних городов, утонувших тысячи лет назад. Щупальца кошмарных склизких тварей, прислуживающих существам, для которых человек был таким же мгновенным явлением, как вспышка света маяка. Они спали в давящей тьме океанских впадин. Им снилось, как корабли самых разных эпох раз за разом гибли, натыкаясь на рифы в тумане.

Сон одного из них потревожил ослепительный луч света.

Николай перестал чувствовать холод, боль и собственное тело. Он снова стоял на палубе крейсера под Андреевским флагом. Мужчина в саамской меховой парке протягивал ему вахтенный журнал и шептал:

— Здесь никого нет, ваше благородие.

— Есть, Василий. — произнёс Николай разбитыми губами. — Есть.

Затем его рассудок погас.

А свет маяка продолжал гореть, указывая строго на север. Туда, где под никогда не тающим ледяным панцирем вечной мерзлоты, шевеля под слоем донного ила титаническими, студенистыми отростками, ворочалось во сне то, что не должно просыпаться. Его колоссальное тело ритмично пульсировало.

Стук. Пауза. Стук.