ИИшница 6 Былички старого казака

Былички старого казака. Город Света

Закат на Кубани — он не как везде. Он густой, как варенье из райских яблок, и тянется долго, будто само время здесь течет нехотя, смакуя. Небо над слиянием рек, где мутноватая Кубань обнимает прозрачную, студеную воду Зеленчука, полыхало багрянцем и золотом. Внизу, в глубоком омуте у крутого берега, отражала это пламя, и казалось, что в реке горит второй, подводный мир.

Маленький костерок весело потрескивал на самом краю обрыва. Пахло дымом, чабрецом и чуть-чуть полынью — горьким запахом степи. Чуть поодаль, на заливном лугу, фыркали и перебирали ногами кони. Гнедые, вороные, с белыми звездочками на лбу — они были похожи на ожившие угольки, неторопливо бродящие в сумерках.

Возле огня, на старой бурке, разложенной прямо на прогретой за день земле, сидел старый казак Кузьма. Ему было уже под девяносто, но глаза — мудрые, выцветшие от времени и ветра — смотрели ясно и цепко. Он чиркал ножом по палочке, пуская в огонь тонкие стружки, но мысли его витали далеко.

Рядом, прижавшись друг к другу, сидела ребятня — внуки, приехавшие на лето из города. Двое пацанов и девчушка с длинными русыми косами. Младший, Васька, вертел в руках что-то маленькое, гладкое. Он поднес находку к огню, и на его ладони засверкал, переливаясь всеми оттенками осеннего листа, небольшой окатыш. Он был похож на стекло, но не простое, а золотое, с вкраплениями, будто внутри него застыли крошечные звезды.

— Дедуш, глянь! — Васька протянул камешек Кузьме. — Мы на отмели нашли, у старого дуба. Красивый! Аж светится.

Кузьма взял окатыш, поднес к самым глазам. Его морщинистое лицо на мгновение озарилось золотым отсветом, и в глубине его зрачков мелькнула такая древняя печаль, что дети притихли.

— Ай, хорош... — протянул старик. — Как есть — кусочек солнца. У нас такие редко попадаются, но если найдешь — не выкидывай. Это память.

— Чего память? — спросил старший, Сергейка. — Дедуш, расскажи казку!

— Сказку? — усмехнулся Кузьма, пряча камешек в широкую ладонь. — Эт не казка, хлопцы. Эт — быль. Быличка старая, от дедов наших, а тем — от прадедов, а тем — от тех, кто жил еще до потопа. Хотите послушать, как этот камушек сюда попал?

— Хотим! — загалдели дети, пододвигаясь ближе к огню.

Костерок взметнулся ярче, будто услышал знакомую историю. Лошади тихо заржали, и ветер принес откуда-то с верховьев запах снега и высокой травы.

— Слухайте сюды, — начал Кузьма, переходя на певучую, мягкую кубанскую балачку. — Было это так давно, шо даже горы были молодыми и острыми, как зубы у щуки. На том месте, где мы сейчас сидим, где Кубань с Зеленчуком в обнимку текут, стоял город. Не просто город — столица целой земли. Звали ее казаки-предки наши... Арии. Али гиперборейцы, як их там величают по-ученому, но мы по-простому будем говорить — Светлый Град.

Город тот был не из камня и не из глины строенный. Не. Его строили из того самого стекла, которое варили из песка, смешанного со слезами радости и кровью сердечной. А на солнце он сверкал так, шо глаза слепило. Крыши домов были из чистого золота, но не того, тяжелого, земного, а легкого, солнечного. Каждая пластинка на башнях звенела на ветру, как бубенцы, и играла музыку. Это был город Света. Люди там жили высокие, статные, с глазами ясными, как небо. Они не знали болезней и не ведали злобы. Они умели говорить с ветром, с конями и с реками. Реки, хлопцы, они тогда не просто текли — они пели. Кубань гудела басом, как контрабас, а Зеленчук звенел, как горская джая, и этот хор разносился по степи далеко-далеко.

И жили в том городе не только арии. Степи тогда были одним миром. С востока приходили смуглые кочевники, с запада — кудрявые горцы, из лесов выходили люди с бородами, похожие на медведей. И все они находили в Светлом Граде приют и дружбу. Потому что Великий Круг, что собирался у главного Золотого Древа, постановил: никто не враг, пока сам не поднимет руку. Все народы Кавказа жили тогда одной большой семьей. Сираки там были, скифы, синды, меоты — всех и не упомнишь. И плечом к плечу стояли они против любой напасти.

Но пришла беда оттудова, откель не ждали — с юга, из-за Кавказских гор, где вечные льды и туманы.

— С юга? — удивилась девочка. — Там же горы, там холодно.

— То-то и оно, — хитро прищурился Кузьма. — Холодно не значит чисто. Там, за хребтами, в темных ущельях, где никогда не бывает солнца, скопилась сила злая. Не люди то были. Не звери. Вышли они из щелей земных — хромые, горбатые, с глазами красными, как жар в печи. Они боялись света, как мы, грешные, темноты боимся. Тьма шла на Светлый Град. Звали их по-разному: кто — дэвами, кто — дивами, а по-нашему, по-казацки — «нечисть».

Восстала нечисть великой ратью. Черные тучи заволокли все небо, и солнце померкло, как свечка, которую ветром задуло. Реки умолкли. Кони в степи заметались, чуя смертельный холод. Дошла весть до Светлого Града.

И тогда, унучки, не стали наши предки прятаться за стенами. Они знали — стекло выдержит натиск, но тьма-то не только стены разрушает, она душу выедает. Вышел навстречу воевода, Светозар его звали. Выхватил он меч, что был выкован из упавшей звезды, и кликнул клич по всей земле.

Собрались все народы, какие жили от Кубани до самого моря. Пришли горцы с шашками из булатной стали, выкованной в горном огне. Пришли скифы на низкорослых, но быстрых конях, с луками, стрелы которых пели как птицы. Пришли даже дикие люди из лесов, с дубинами, окованными серебром — потому что серебро, оно тьму жжет. Все встали плечом к плечу. Казаки-арии в центре, горцы на правом крыле, скифы на левом. И не было меж ними разделения — только братство перед лицом вечной ночи.

Сошлись две силы на этом самом берегу, где мы сейчас сидим. Земля гудела, вода в реках вскипала от жара. Бой длился трое суток и три ночи. Силы Света бились отчаянно. Тьма напирала черной стеной, но наши держались.

— А как же Светлый Град? — спросил Васька, затаив дыхание. — Он не помог?

— Помог, — кивнул Кузьма. — Как только первый луч солнца пробился через тучи, все стеклянные башни и золотые крыши разом вспыхнули, будто огромный прожектор. Ударил этот луч прямо в сердце нечисти. Завыли они, заметались, рассыпались в прах. Но враг был силен. Самая главная нечисть, Черный Колдун, что вел войско, собрал последние силы и ударил ответным проклятием. Он не смог погасить свет, он лишь смешал его с песком и камнем.

Город рухнул. Не от удара, а от перегрузки. Слишком много света и тьмы столкнулось в одной точке. Стены стеклянные оплавились и стекли в реку золотыми слезами. Люди-воины стояли насмерть. Светозар в последней схватке сразил Черного Колдуна, но и сам пал, пронзенный черным копьем. Все народы, что пришли на помощь, полегли на этом поле брани. Слишком неравными были силы, слишком велика была жертва.

Но они победили. Солнце взошло. Тьма отступила назад, за горы, и больше уже никогда не возвращалась такой силой.

Утром, когда улегся дым, на месте города осталось лишь пепелище. Стекло и золото, расплавленные и смешанные с глиной и пеплом, река унесла вниз по течению. Век за веком вода перекатывала эти кусочки, шлифовала их, делала гладкими и круглыми, как тот камешек, что ты, Васька, нашел.

— Вот она, слеза Светлого Града, — сказал Кузьма, возвращая мальчику окатыш. — Иногда, после сильного паводка, таких камушков на отмелях много вымывает. Говорят, если приложить его к уху на закате, можно услышать тихий звон — то ли ветер гудит, то ли души героев песню поют о той великой битве.

Дети молчали, глядя на пляшущий огонь. В его рыжих языках им чудились то ли всадники, скачущие в атаку, то ли стены волшебного города.

— А те, кто выжил? — спросил вдруг Сергейка. — Их народ, арии?

— Куда они делись? — удивилась девочка.

Кузьма тяжело вздохнул, поправил седой чуб, выбившийся из-под папахи.

— А никто не знает, хлопцы. Кто говорит — ушли они на север, в земли вечных снегов, хранить последний огонь. Кто бает — растворились они среди других народов. Горцы взяли их кровь, скифы взяли их мудрость. Мы казаки тоже их кровь в себе носим. Не зря мы вольные, не зря степь любим и коней. Это в нас тот самый дух Светлого Града живет. Мы — его стражи. Мы — его капли, разнесенные по земле.

Некоторое время было тихо. Слышно было лишь, как стрекочут цикады да похрапывают кони. Яркая звезда зажглась в темнеющем небе.

— Дедуш, а правда, что это не сказка? — тихо спросил Васька, сжимая в кулачке золотой окатыш.

Кузьма подбросил в костер сухую ветку. Сноп искр взметнулся вверх, к самой звезде.

— Правда, внучек. Всё правда. Ты посмотри вокруг: мы сидим на крутом берегу. Это место нашими дедами зовется «Городище». Археологи, ученые люди, приезжали, копали тут землю. И находили черепки, и оружие древнее, и такие камушки, как твой. Только наука говорит, мол, осколки от удара молнии, стекло плавленое. А мы знаем — то молния небесная, та самая, последняя, что спалила город. Мы, старики, эту быль из поколения в поколение передаем. Чтобы помнили: когда мы вместе — мы сила. Когда мы за правду, за свет — нам никакая тьма не страшна. И горы нам по плечу, и реки мы переходим вброд.

Он замолчал, глядя на затухающий закат, где над пологими холмами еще теплилась узкая полоска багрянца.

— Спать пора, хлопцы, — сказал он наконец. — Завтра с утра поедем на покос, посмотрим, что за травы нынче уродились.

Дети, завороженные, еще сидели с минуту, потом начали забираться в теплые спальники у костра. Васька спрятал камешек в карман куртки, прямо у сердца.

Кузьма еще долго сидел у огня, глядя на слияние двух рек. Вода внизу, черная и глубокая, несла свои воды вдаль. Где-то там, на дне, покоились руины Светлого Града, и каждый раз, когда Зеленчук встречался с Кубанью, они тихо перешептывались, вспоминая былую славу и великую битву, в которой родилась воля народов Кавказа.

Ветер стих, и в наступившей тишине показалось, будто из глубины веков донесся едва слышный звон — словно где-то на дне реки заиграла золотая арфа. Лошади на лугу подняли головы и насторожили уши.

Старый казак усмехнулся в усы, поправил угли в костре и прошептал в темноту:

— Спите, хлопцы. Кубань-батюшка нас бережет. И Светлый Град во сне вам приснится. Только хороший сон, добрый...

Огонь угас, оставив после себя лишь кучку алых углей, похожих на те самые окатыши — кусочки застывшей вечности. А высоко в небе над слиянием двух рек, над степью и горами, зажглись мириады звезд, каждая из которых, казалось, была отблеском той далекой, великой битвы, в которой свет победил тьму, чтобы мы сегодня могли сидеть у костра и слушать былички старого казака.

Былички старого казака. Нелюбова балка.

Горница в казачьем доме. За окнами – степной ветер гуляет, пыльцу с цветущих акаций срывает. В углу – иконы в серебряных окладах, под ними – лампадка теплится ровным огоньком. На стенах – шашки, нагайки, старые фотографии в деревянных рамках. Пахнет сушёными травами, овчиной и давним прошлым.

Старый казак Кузьма сидит возле широкой печи. Ему уже под девяносто, но осанка всё ещё прямая, а глаза – молодые, с хитринкой. Он поправляет седой чуб и смотрит на внучат, устроившихся на огромной кровати под лоскутным одеялом.

– Дедууу, – тянет семилетняя Оксана, теребя край наволочки. – Ну расажи казку! Тебе ж не жалко?

– Та яки вам казкы, – ворчит Кузьма, пряча улыбку в усы. – Вы ж в городе выросли, там ваши мультики про пауков и мужиков в исподнем. А я – старый, забыл уже все сказки.

– Деду! – возмущается десятилетний Андрей, приподнимаясь на локте. – Ты нам обещал! Про казаков. Настоящих.

– И про невест, – пискнула Оксана, пододвигаясь ближе к деду. – Чтобы красиво было, как у людей.

Кузьма тяжело вздохнул, почесал затылок, потом хитро прищурился:

– Ой, баламуты вы мои... Ну слухайте. Только чур – не перебивать, а то закручу сказку, сам потом не распутаю.

Дети затихли. Ветер за окном притих, будто тоже собрался слушать.

– Это было давно, ещё до той войны, которой я сам не помню. В станице нашей жил тогда казак – Нелюб. Прозвище такое, потому что характер имел крутой, никому не уступал, да и сам говорил: "Не люблю я, когда не по-моему". Вот так его и прозвали. А по фамилии – Черненко, но кто ж его по фамилии звал? Все – Нелюб, да Нелюб.

В ту пору он уже был в полном возрасте – лет двадцати пяти, плечи – косая сажень, усы – как два крыла, а глаза – синие, с прищуром. Что коня обуздать, что шашкой рубануть – всё умел. Только сердце у него было пустое. Гулял он по станицам, на ярмарках гарцевал, девки на него засматривались, а он – ни одна ему не глянулась. Говорили, что ищет он какую-то особенную, да только не было на Кубани такой.

– А потом? – не утерпела Оксана.

– Потом, унучка, Потом случилось то, чему и быть не должно было, – Кузьма наклонился к лампадке, поправил фитилёк. – На большой ярмарке в станице, куда съезжались и казаки, и горцы, и купцы из дальних земель. Там товару было – глаза разбегаются: и шёлк персидский, и ковры, и арбы с пшеницей, и табуны лошадей. И вот едет Нелюб по рядам, поглядывает, как на базаре том князь горский со своей свитой едет. Шабаз звали того князя. Седая борода, глаза чёрные, что угли, а взгляд – словно тебя насквозь прожигает. А рядом с ним – дочка. Аймёлек. Семинацать лет, не больше.

– Красивая, да? – спросил Андрей с заговорщицкой улыбкой.

– Да ты б её увидел, так и позабыл бы, как дышать, – усмехнулся Кузьма. – Вся в отца – чёрные очи, что звёзды в горном ущелье, косы до земли – как шёлк червлёный. Платье парчовое, на ногах – чувяки серебряные. Идёт – не идёт, а плывёт, будто лебедь по озеру. Как увидел её Нелюб, так и застыл. Конь под ним заржал, а он и не слышит. Смотрит на княжну, а она – на него. Искра между ними пробежала, что молния в майскую грозу.

Князь Шабаз строго глянул на дочку, дёрнул за повод, и свита их закрыла, как туча ясное солнце. Повернулся князь и ускакал в свой лагерь, а дочка всё оборачивалась, всё на Нелюба глядела.

– Ой, дедушка, – вздохнула Оксана, поджав под себя ноги. – А потом они встретились?

– Встретились, внучка, встретились. Только не сразу. Месяц прошел, другой. А Нелюб уже и не спал, и не ел – всё о той горянке думал. Как-то раз услыхал он, что князь Шабаз будет проезжать через нашу станицу с дочкой, в гости к своим родичам на той стороне Кубани. Собрался Нелюб, нарядился, коня вороного вычистил, приехал к переправе. А там – река широкая, ветер с гор дует. И видит – на том берегу шатры горские, дым костров, лошади ржут.

Дождался он, когда стемнело. Месяц взошёл, всё вокруг посеребрил. И тут видит он – тень скользнула от шатра к шатру, а потом – к воде. И в ней он узнал княжну. Она спустилась к реке, остановилась на берегу, смотрит на воду, а сама, видно, плачет.

Подъехал Нелюб к самой воде, да так тихо, что даже конь копытцем не стукнул. И говорит голосом тихим:

– Не плачь, горянка. Скажи слово – и я тебя увезу отсюда хоть на край света.

Вскинулась Аймёлек, хотела бежать, но разглядела его в свете месяца. И улыбнулась. А от улыбки той у Нелюба сердце забилось, что птица в силках.

– Казак, – шепнула она, – уходи, убьют тебя. Отец мой не простит.

– Без тебя и жизнь не мила, – отвечает Нелюб. – Если любишь – подойди.

Вот так и встретились они. И договорились, что тайно будут встречаться в глубокой балке, что недалеко от станицы, за курганом. Место то – глухое, овраг крутой, поросший шиповником и тёрном. Никто туда не ходил, потому что боялись – там, мол, нечисть водится. Да только нечисти той и в помине не было, а вот влюблённые там прятались от чужих глаз.

– И что? Их никто не видал? – спросил Андрей, затаив дыхание.

– Видали, внучек, видали. Как у нас на Кубани что утаишь? То пастух какой-то заметил, что Нелюб в балку скачет, то девки станичные шептаться начали. Слух до князя дошёл. Разгневался Шабаз – не то слово! Кричал так, что у коней его гривы дыбом вставали. "Я, – говорит, – свою дочь за казака-поганина не отдам! Да я её в горах запру, в башне каменной, чтоб и света не видела!"

Собрал он своих джигитов, человек тридцать, и выехал в станицу. Шашки обнажены, лица злые, глаза горят.

Кузьма понизил голос, наклонился к детям, и они тоже подались вперёд.

– А казаки у нас – народ бывалый. Сторожевые посты сразу заметили, что гости незваные едут. Собрался народ, атаман Микола Захарович, вышел к князю. Старый был казак, мудрый, атаман – в плечах косая сажень, чуприна длинная, а усы с кольцами.

– Князь, – говорит атаман, – зачем с войной? Мы с тобой вроде как мирно жили, товарами менялись.

А Шабаз с коня не слезает, нагайкой машет:

– Отдавайте вашего казака Нелюба! Он ославил мою дочь! Он украл её честь! Я его на куски изрублю!

– Погоди, князь, – атаман ему. – Ты говоришь – украл. А ежели она сама? Ежели любовь у них?

Какая любовь?! – зарычал князь. – Мой род – древний! Мы от горных орлов ведёмся! А он – кто? Казак! Пахнет от него степью и конским потом!

Тут, как раз, из балки прискакал Нелюб – узнал, что беда над станицей нависла. Влетел на коне посреди площади, коня осадил, подковы искры высекли. Соскочил, подошёл к князю и говорит:

– Шабаз, уважение тебе. Но дочь твоя меня полюбила. Я её не силком взял, не обманул. Мы честно любим друг друга. Хочешь – убей меня, но она будет плакать всю жизнь.

Князь аж побелел от злости. Затрясся, как в лихорадке. Вытащил кинжал, но тут все казаки на своих конях поднялись, но атаман руку поднял:

– Не надо крови, князь. Не надо смертоубийства. Вся Кубань всполошится. Мы тут не враги, мы соседи.

Стояли они друг против друга, как две скалы. Тишина на площади такая, что слышно, как ветер в бурьяне свистит. А потом атаман Микола Захарович говорит:

– Слушайте меня! Есть у меня мысль. Князь, у тебя наследника нет, одна дочка. Верно?

Князь нахмурился, но промолчал – правда, не было у него сына.

– А Нелюб, – продолжает атаман, – здоровый казак, могучий. Если Господь даст им дитя, и будет то дитя – сын, то мы его отдадим тебе. Пусть растёт в горах, истинным горцем. Ты его воспитаешь, как князя. Он станет твоим наследником. И так у вас и казачья кровь, и горская – всё в одном будет. Мир, а не война.

Князь задумался на долго. Конь под ним переступал, фыркал, а он молчал. Потом поднял глаза, посмотрел на Нелюба – тот стоял не сгибаясь, шапку снял, но голову не опустил. Потом посмотрел на дочку – она стояла, бледная как снег, но тоже смотрела смело.

– А если дочь родится? – спросил князь хрипло.

– Тогда останется с казаками, – сказал атаман. – Такой будет уговор.

Князь убрал кинжал. Сплюнул в пыль. Повернул коня и поскакал прочь. А через месяц, по весне, сыграли свадьбу в станице – и казаки, и горцы за столами сидели вместе. Пили за мир, за любовь и за крепкий род.

– Ой, хорошо-то как! – Оксана захлопала в ладоши.

– А овраг назвали – Нелюбова Балка, – улыбнулся Кузьма. – И по сей день она там есть. Место такое: овраг, а на склоне шиповник красный цветёт, будто кровь. И у нас в станице все знают эту историю.

Андрей привстал и спросил заговорщицким шепотом:

– А правда, что у них сын родился?

– Родился, внучек, родился. Через год. Назвали сына в честь деда горского – Муратом. Князь Шабаз приезжал сам, смотрел на внука, бороду гладил и улыбался впервые. Забрал мальчика в горы, как и обещал. Вырос Мурат настоящим джигитом. И в горах его уважали, и в станицу приезжал, навещал батьку.

– А дядя Нелбек? – вдруг спросила Оксана. – Мы же говорили, что поедем к дяде Нелбеку! Ты сам сказал в прошлом году!

Кузьма усмехнулся, почесал бороду, а глаза его заблестели:

– А дядя Нелбек, внучка моя, – это правнук того самого Мурата. Он и вправду живёт в горах, в ауле, в доме, что его прадед построил. Только он уже не князь, он – как все, казак и горец в одном. И помнит нашу станицу. И ждёт нас.

– А когда мы поедем? Завтра? – привстала Оксана на коленки, чуть не сбив лампадку. – Дедуш, давай завтра?!

– Завтра, внучка, завтра, – ответил Кузьма и погладил её по голове. – Солнце встанет, запряжём коней, возьмём гостинцы и поедем. Покажу вам Нелюбову Балку, где шиповник цветёт. И дяде Нелбеку привет передадим.

– А разве это сказка? – спросил Андрей, уже зевая, но не желая упустить ни слова.

– В каждой сказке правда есть, – Кузьма загадочно подмигнул. Ты главное – помни, что любовь сильнее гор и рек. И казачья кровь с горской не спорят, а в дружбе живут. Вот так-то, внучки.

В комнате стало совсем тихо. Дети уже почти спали, прижавшись друг к другу. Ветер за окном завыл, но теперь в нём чудилась не тоска, а древняя, степная песня. Кузьма поднялся, поправил одеяло, поцеловал каждого в макушку, погасил лампадку, оставив только лунный свет, что лился из окна, озаряя старые фотографии на стенах.

На одной из них – молодой казак с лихими усами, а рядом – смуглая девушка в парчовом платье. И они улыбались – сквозь годы, сквозь время, сквозь все балки и степи, что лежали между станицей и горами.

Былички старого казака. Подарок Эркли-джилана

Вечер опускался на кубанскую станицу мягко и неторопливо, как пуховая перина, которую выбивают перед сном. За окнами куреней уже зажглись первые звёзды, а в воздухе стоял тот особенный, терпкий аромат, который бывает только в конце августа — когда виноград наливается медовой сладостью, а в садах поспевают жёлтые груши-дули.

Застолье в доме атамана длилось уже несколько часов. Женщины — статные, круглолицые казачки в расшитых рубахах и пышных юбках — проворно сновали между столами, убирая пустые миски из-под борща, остатки жареного поросёнка с хреном и глиняные кувшины, в которых ещё недавно плескался домашний квас. Самовар уже остыл, и теперь на столах остались только небольшие чарочки для наливки да тарелки с нарезанными дынями и арбузами, от которых по всей горнице разносился прохладный, сладкий дух.

— Ну что, казаки, — атаман Пётр Ильич крякнул и поднялся из-за стола, — пойдёмте в беседку. Там и покурим, и о делах погутарим. Бабы тут ещё до полуночи будут стрекотать сороками, а нам своё мужское разумение надобно проветрить.

Казаки зашевелились, заскрипели половицами. Кто-то похлопал себя по карманам, проверяя, не забыл ли кисет, кто-то потянулся за кубанкой. Мужчины потянулись в сад, к беседке, увитой диким виноградом, что рос здесь ещё с прадедовских времён. Листья его уже начали желтеть, но всё ещё держались крепко, создавая над головами плотный зелёный шатёр, сквозь который там и сям пробивались крупные, янтарные и тёмно-синие, гроздья.

Внутри беседки было уютно: низкий, выструганный из толстого дуба стол. Для мягкости были набросаны бесчисленные маленькие подушки в ярких чехлах — с подсолнухами, с петухами, с диковинными птицами. Женщины постарались, чтобы казакам было удобно. Зажгли керосиновую лампу под зелёным стеклянным колпаком, отчего свет в беседке сделался таинственным и чуть призрачным.

Атаман Пётр Ильич разлил по маленьким гранёным стопкам густую вишнёвую наливку, от которой по беседке поплыл тягучий, пьяный аромат. Все чинно расселись, кто-то набил трубку, кто-то свернул самокрутку. Табачный дым смешался с виноградным запахом и поднялся под потолок, где его тут же разорвало в клочья ночным ветерком.

— Хорошо сидим, — сказал молодой казак по имени Микола, поправляя чуб, выбившийся из-под папахи. — Атаман, а давайте, чтобы не скучно было, байки травить? Вот дед Кузьма у нас — старый казак, видавший виды. Расскажи, дед, что-нибудь из своих быличек.

Все обернулись к деду Кузьме. А он был — настоящий корень казачий. Ему уже давно перевалило за восьмой десяток, но осанка держалась прямая, как у молодого хлопца. Густые брови, совсем седые, нависали над глазами, которые смотрели на мир с той спокойной мудростью, что появляется только у людей, проживших долгую и честную жизнь. Усы — длинные, казачьи — свисали по обе стороны рта, и когда дед улыбался, они шевелились по-особенному, почти как живые.

— Эх, Микола, Микола, — Кузьма покряхтел и полез в карман за своей старенькой трубкой. — Много я на своём веку повидал. И сечи, и походы, и горе, и радость. Но всякое ли расскажешь? Молодёжь-то сейчас про дедовскую мудрость и знать не желает.

— Расскажи, Кузьма, — поддержал атаман. — Мы послушаем. У нас все здесь казаки бывалые, поймём, ежели что.

Дед не спеша набил трубку душистым самосадом. Пальцы у него, хоть и старые, двигались ловко, с той привычной сноровкой, что вырабатывается годами. Потом он чиркнул спичкой, прикурил, и несколько раз глубоко затянулся, выпуская клубы дыма, которые таяли в полумраке беседки.

— Ну что ж, слухайте, — сказал он наконец, и голос его, чуть хрипловатый от табака и лет, стал ровным и спокойным. — Про великие подвиги казаков-героев вы и так знаете. В книгах про них писано, в песнях поётся. А я расскажу вам одну историю... странную и удивительную. Не всякий в неё поверит, но, как говорится, не любо — не слушай, а брехать не мешай.

Он помолчал, словно собираясь с духом, и в беседке стало так тихо, что слышно было, как в траве где-то неподалёку стрекочет сверчок, а за станицей, в горах, тоскливо и протяжно завывает шакал.

— Дело это было, когда Кавказская война только-только закончилась. Помню, как сейчас. Но не все горцы тогда угомонились. Некоторые отряды, которые не признали мира, всё ещё шастали по горам, нападали на наши станицы, уводили скот, жгли сено... Жили мы, как на пороховой бочке.

Был я тогда совсем молодым — вот как ты сейчас, Микола, — дед кивнул на парня. — Только усы ещё не пробились, а был пушок, как у цыплёнка. Меня и определили в патруль. Шесть казаков было, все бывалые и я.

Дед снова затянулся трубкой, и огонёк в ней ярко вспыхнул, на миг осветив его морщинистое лицо.

— С нами был проводник из карачаевцев, Назир. Старый уже тогда, мудрый, как горная скала. Он знал все тропы, все перевалы, все тайные ущелья. Без него мы бы и шагу ступить не могли в тех местах.

Идём мы по маршруту, как вдруг у двух лошадей ноги захромали. То ли камнем подкова сбилась, то ли жилы потянули — не знаю. Пришлось спешиться и вести их в поводу. А время уже к вечеру, солнце за гребни садится, тени длинные по ущельям ложатся.

Понимаем — не успеваем мы до темноты на защищённый кордон. До него ещё вёрст пятнадцать по такой дороге, что и засветло-то едва проедешь. И тогда урядник — дядька Ефим, царство ему небесное, — говорит:

— Ребята, решайте. Или мы ночью через ущелья ползём и под ноги каждому камню смотрим, или заночуем прямо у источника. Вон он, впереди, у того валуна, что на медведя похож.

Мы и правда увидели впереди, в небольшой лощине, чистейший горный источник. Вода из него била прямо из-под скалы, звонкая, как бубенцы, и такая прозрачная, что на дне каждый камушек видно было. Вокруг росли какие-то невысокие кустики с мелкими белыми цветами, и даже в сумерках от них шёл тонкий, сладковатый запах. Место казалось райским.

Но тут возмутился наш Назир. Он вдруг заговорил быстро и громко, размахивая руками, а лицо его перекосилось от страха. Переводил с трудом, но суть мы поняли:

— Нельзя! — кричал он. — Это священное место! Дьявольское место! Здесь нельзя ночевать! Если останемся — все умрём лютой смертью! Все! До единого!

Мы переглянулись. Урядник Ефим нахмурился.

— Ты, Назир, не пугай попусту. Вода-то чистая, место хорошее. Что за святилище такое?

— Эркли-джилан, — прошептал проводник и перекрестился по-своему, приложив ладонь к груди. — Хранитель источника. Он не любит, когда люди приходят без дара и без разрешения. Он может покарать.

Казаки начали посмеиваться. Кто-то сказал: «Вот тебе и горские байки!», кто-то: «Змея, что ли, там живёт? Так мы её на шашлык пустим».

Но Назир стоял на своём. Он показывал на едва заметную линию белых камней, выложенных вокруг источника, — камни были старые, замшелые, но явно уложенные человеческой рукой.

— Вот граница! — говорил он. — За неё нельзя заходить! Здесь будем ночевать, за камнями. Я сам отнесу дары хозяину. И тогда он нас пощадит.

Кряхтели казаки, ворчали — дескать, нас, служивых, змеями не испугаешь. Но Назира послушали. Место и правда было хорошее для ночлега — ровная площадка за теми самыми белыми камнями, защищённая от ветра скалой. Расседлали коней, развели костёр. К счастью, по пути мы подстрелили тура — крупного, рогатого горного козла. Пожарили мясо на вертелах, и запах жареного пошёл по ущелью — дразнящий, мясной.

Назир отрезал приличный шмат, взял с собой небольшую лепёшку, которую вёз в седельной сумке, и что-то ещё — мы не разглядели, кажется, горсть муки или соли. Он медленно пошёл к источнику, неся всё это на вытянутых руках. Мы смотрели, как он остановился у самой воды, что-то тихо зашептал, поклонился, положил дары на плоский камень и так же медленно, не оборачиваясь, пошёл обратно.

— Теперь можно спать спокойно, — сказал Назир, возвратившись к костру. — Ни зверь, ни злые люди не приблизятся к нам этой ночью. Я задобрил хозяина.

Урядник Ефим хмыкнул, поправил ремень с шашкой и сказал:

— Добро. Но казак — он казак и есть. Надеяться на змеиные дары не будем. Назначаю ночное дежурство. Час — первый смены, два — второй, три — третий. Всё по-военному.

И тут он посмотрел на меня. Ух, и не люблю я этот взгляд урядницкий — будто насквозь просвечивает.

— Кузьма! Ты у нас самый молодой, глаза зоркие. Станешь в первую смену. Четыре часа — до полуночи. Следи, чтобы никто не подкрался. И чтоб глазом не моргнул, понял? Винтовка при тебе, шашка при тебе.

— Понял, — говорю. — Есть стоять до полуночи.

Остальные казаки завернулись в бурки, укрылись с головой, и скоро только похрапывание слышалось. Кони фыркали, переступали копытами, но тоже угомонились. Огонь в костре тихо потрескивал.

Дежурство моё прошло спокойно. Стою, озираюсь по сторонам. Никаких зверей, ни людей, даже ветер стих. Только звёзды такие яркие, что аж глазам больно. Слышно, как вода в источнике тихо журчит — мелодично так, будто кто-то на невидимой дудочке играет.

Вот пробило полночь. Пришёл товарищ на смену, Игнат, хлопнул меня по плечу:

— Иди, Кузьма, поспи. Я тебя разбужу к утру.

Я лёг под бурку, закрыл глаза. Но сон не шёл. В голове крутилось всё то, что рассказывал Назир про Эркли-джилана. И любопытство, и молодецкая дурь — ну как же не посмотреть, кто там, за камнями, придёт за козлятиной?

Чёрт меня дёрнул, что ли? Я поднялся тихо-тихо, стараясь не разбудить товарищей, и крадучись пошёл к тому валуну, что у источника. Сердце колотилось, как птица в клетке. Сам себе говорю: «Ты чего, дурак, делаешь? Урядник узнает — наряд вне очереди, а то и в угол поставит, как мальца». Но ноги сами несли.

Я спрятался за большим камнем, метрах в пяти от источника. Отсюда было хорошо видно и воду, и ту плоскую плиту, на которую Назир положил подношение. Луна уже поднялась высоко и заливала всё вокруг бледным, холодным светом. Видно было до каждой травинки.

Ждал я долго. Уже начал думать: «Ну и дурак я, вернусь-ка в лагерь». И тут я услышал звук. Тихий-тихий, будто кто-то шуршит сухой травой. Этот шорох приближался сверху — откуда-то со скалы.

Я затаил дыхание. И увидел, как длинная-предлинная тень бесшумно спускается по вертикальной стене. Она была почти невесомой, эта тень, и она двигалась с такой плавностью, будто текла, как вода.

Тень подхватила с камня кусок мяса, который оставил Назир, и вдруг резко, почти неуловимо метнулась в мою сторону. Я и глазом моргнуть не успел, как оказался с ней лицом к лицу.

И увидел я перед собой, прямо в отблесках далёкого костра, голову огромного змея. Огромного! Такого я ни до, ни после не видывал. Голова его была размером с бычью голову, чешуя переливалась, как перламутр, а глаза — два тёмных, глубоких омута, в которых, казалось, отражалась сама вечность.

Из пасти выскользнул раздвоенный язык и коснулся моего лица. Я оцепенел. Думал — конец мне. Ни крикнуть, ни пошевелиться не могу — будто меня кто-то приморозил к месту.

Но змей не тронул меня. Он медленно, почти по-человечески, наклонил голову набок, рассматривая меня. Его язык снова коснулся моего лица, потом руки, потом груди. Он как будто изучал меня, пробовал на вкус.

И мне показалось, что он усмехнулся. То ли свет луны так упал, то ли мне причудилось, но я ясно увидел, как уголки его чешуйчатого рта приподнялись в странной, нечеловеческой улыбке.

Что-то звякнуло у моих ног. Я услышал тихий звон, будто монетка упала, и сразу всё кончилось. Змей неуловимо метнулся в сторону — я даже не понял, как он это сделал — и исчез в каменных складках ущелья. Только лёгкий шелест остался, да запах, странный, незнакомый — пахло чем-то горьким, как полынь, и сладким, как мёд.

Не помню, как я добрался до бивака. Ноги сами несли, а в голове было пусто и звонко, как в пустом кувшине. Я упал в свою бурку, укрылся с головой и провалился в сон, как в тёмную яму.

Утром меня разбудил голос урядника:

— Вставай, соня! Давай, седлай коня, выступаем.

Я вскочил, стал собираться. И вдруг чувствую — в правой руке что-то зажато. Разжимаю кулак — а там чешуйка, переливчатая, как перламутр, и на солнце она отливала то синим, то зелёным, то золотым. Я сразу понял — та самая, змеиная, что от ночного гостя осталась.

И тут ко мне подошёл Назир. Он посмотрел на меня своими тёмными, пронзительными глазами и сказал тихо, чтобы никто больше не слышал:

— Ты ходил ночью к источнику. Я знаю. Ты видел Эркли-джилана.

Я побледнел. Думал, сейчас начнёт кричать или ругаться. Но Назир покачал головой и положил мне руку на плечо.

— Не бойся. Ты жив, и он тебя не тронул. Это знак. Нет в тебе зла, Кузьма. Чистое сердце у тебя — поэтому он одарил тебя своей чешуёй. Береги этот подарок. Он сбережёт тебя от бед и болезней, от вражеской пули и от кинжала. Это не простая чешуя. Это — частица его силы.

Я хотел возразить, сказать, что всё это сон или наваждение. Но Назир строго посмотрел на меня:

— Молчи. Никому не рассказывай. Ни товарищам, ни уряднику, ни даже отцу с матерью. Такие вещи не выносят на люди. Это — твоя тайна. И твоя защита.

Я спрятал чешуйку в кисет, завязал покрепче и убрал во внутренний карман. И с тех пор, сколько бы ни было походов, сколько бы вражеских пуль ни свистело надо мной, сколько бы ни болел я лихоманками, меня всегда словно бы кто-то отводил от беды. Пуля пролетала мимо, лихоманка отступала на третий день, даже кони, бывало, падали, а я целым оставался.

Дед Кузьма замолчал, выпустил очередное облако дыма и посмотрел на своих слушателей. В беседке было тихо, только слышно было, как за стенами ветер играет с виноградными листьями.

— Ну и что же было потом? — спросил кто-то из казаков. — Что с чешуйкой стало?

Кузьма усмехнулся, и его усы снова шевельнулись.

— А я её до сих пор храню, — сказал он и полез за пазуху. Оттуда он извлёк старенький, потёртый кисет, развязал его и на ладонь высыпала переливчатая пластинка. В свете лампы она засверкала всеми цветами радуги.

— Вот она, — сказал дед. — Всю жизнь со мной. Я и женился, и детей вырастил, и внуков дождался. Войны пережил, болезни пережил. Вот уже почти семьдесят лет этот подарок со мной.

Казаки молчали, глядя на чешуйку. Кто-то перекрестился, кто-то покачал головой.

— А Назир? — спросил Микола. — Что с ним стало?

— Назир ушёл в горы к родным на следующий год, — вздохнул Кузьма. — Сказал, что старый стал для такой жизни. Но я его ещё несколько раз встречал на ярмарке в Екатеринодаре. Мы всегда здоровались, он смотрел на меня своими хитрыми глазами и улыбался. Больше мы об этом не говорили. Не нужно было.

Дед спрятал кисет обратно и затянулся трубкой.

— Вот такая быличка, господа казаки, — сказал он, и голос его был ровен и спокоен. — Можете верить, можете не верить. Но как есть — так и было. И запомните: в каждом месте есть своя душа. В каждой горе — свой хозяин. Не лезьте туда, где не знаете законов. Не обижайте то, что сильнее вас. И храните свои тайны так, как я храню эту чешуйку — молча и с уважением.

Он окутался душистым трубочным дымом, и в беседке снова наступила тишина. Только звёзды на небе перемигивались, да где-то вдалеке, в горах, слышался тот же тоскливый шакалий вой, что и много лет назад.

Казаки молча налили себе по чарочке, чокнулись с дедом Кузьмой и выпили «за тех, кто в походе», как было принято в старые времена.

Так и живём, между былью и небылью, между явью и сном. И кто знает, какие ещё тайны хранят наши седые горы? Всё может быть, всё может статься, потому что жизнь — она шире, чем мы о ней думаем, и чудес в ней поболе, чем в бабкиных сказках. А наша казачья доля — помнить об этом и передавать добрую память внукам. Чтоб знали, чтоб помнили, чтоб верили.

И дед Кузьма, глядя, как догорает в беседке керосиновая лампа, гладил свой ус и думал о чём-то своём, сокровенном, что не расскажешь даже в самой длинной быличке.

А на утро дед Кузьма снова будет сидеть на крыльце своего куреня, щуриться на солнце и попыхивать своей старенькой трубкой. И никто не узнает, что в кисете у него лежит маленькая перламутровая чешуйка — свидетельство давней ночной встречи на границе миров.