Игра в забвение

Часть 1. Глава 1. Первое знакомство

Ты когда-нибудь чувствовал, что тебе не хватает того, кого ты никогда не встречал?

(Ричард Бах)

Огромный заброшенный дом смотрел на неё пустыми глазницами окон. Она не решалась войти.

Девочке было лет восемь-девять на вид. Неказистое серое платье, какие часто выдают в приютах, кофта, потёртые замызганные ботиночки. Терять ей было нечего, и она шагнула на первую ступеньку. Ещё четыре — и она уже у двери. Две массивные резные створки, облупившийся лак кое-где ещё поблёскивал. Ручек нет. Как открывать? Толкнула плечом — не поддаётся. Наверное, заперто, или наружу открывается...

Просунула свою худенькую ручонку в дырку, оставшуюся от дверной ручки, и нащупала....

Нет. Ничего не нащупала... Ой! Застряла! Пока пыталась высвободиться, дверь вдруг слегка подалась в её сторону. Ещё чуть-чуть! Уффф! Освободилась! И дверь приоткрыта! Подцепила створку через образовавшуюся щель и потянула на себя. Дверь крякнула и медленно сдвинулась. Ровно настолько, чтобы ребёнок мог просочиться внутрь.

Заглянула — вроде никого. Вошла.

В доме явно давно никто не жил — толстый слой пыли покрывал все возможные поверхности, паутины по углам и не только. Пахло сыростью. Девочка сделала пару шагов и... чихнула. Побеспокоенная пыль поднялась и теперь кружилась в воздухе, освещаемая тусклым светом из грязных окон.

Большое помещение, высокий потолок с остатками лепнины, широкая лестница сбоку. Для прихожей великовато... Пускай будет гостиная. Из мебели — небольшой диван прямо по середине, покрытый грязно-серой тканью, и что-то ещё зачехлённое по стенам. И тут она заметила — на стене совсем не к месту большими гвоздями была прибита чугунная раковина. Над ней — рукомойник. В раковине лежала огромная серая крыса. Мёртвая? Или заколдованная! — Детям свойственно верить во всякие глупости! Но это всё равно... не важно...

Главное, что пока всё шло по плану — всё как в сегодняшнем сне — дом, крыса.... Кукла!

Надо найти куклу!

Обошла весь первый этаж — куда двери смогла открыть. Дом был знаком и незнаком. Сны — странная штука — они всё переворачивают с ног на голову.

Вот добротная лестница, как во сне, но только без перил. И мебель другая и на других местах. Во сне было иначе. Но дом-то точно тот! Крыса ведь в раковине!

В животе заурчало. «А в приюте, наверное, снова перловка...» — подумалось. Но нет. Нельзя обратно!

На улице быстро темнело. Скоро дом опустился в полный мрак. Страшно почему-то не было — на улицу идти страшнее!

Устала. Добралась на ощупь до дивана в гостиной. Присела. Потом залезла с ногами под серое порывало, чтобы чуть согреться... там её и сморило.

— Э-эй! Просыпайся! — Кто-то теребил за плечо. Голос мужской, мягкий.

Непрошенная гостья потянулась и села, протирая кулаками глаза.

На улице светало, в доме пока ещё стоял полумрак, но девочка разглядела силуэт высокого мужчины, склонившегося к ней:

— Ты кто? Из приюта сбежала?

— Не знаю.

— Как тебя зовут?

— Не знаю. — Огляделась вокруг. — Где я??

— Не помнишь, как сюда попала?

Девочка помотала головой. В её животе снова заурчало.

— Голодная? — Со вздохом промолвил мужчина.

— Наверно. — Пожала плечами.

— Сиди здесь, сейчас что-нибудь придумаем!

Через пару минут он вернулся с ломтем хлеба и кружкой воды:

— Держи!

Хлеб кончился быстро. Вода — тоже. Девочка повеселела.

— Ну что, будем тебя возвращать?

— В приют? — Опасливо спросила она.

— В приют. Ты помнишь, из какого ты?

— Не помню. — Снова помотала головой.

— Тогда пошли искать.

Они вышли. На улице было солнечно, но пока прохладно. Мужчина с удовольствием впитывал солнечные лучи — редкая роскошь для этих мест! После морозной и снежной зимы с вечно-серым затянутым небом, после череды слякотных оттепелей, перемежающихся заморозками, город потихоньку согревался, просыпался, пахло весной. Скоро май — зацветёт сирень, затем черёмуха оповестит последние заморозки, а там и лето — короткое, не очень жаркое, даже чаще прохладное, но лето!

Девочка с любопытством глазела по сторонам. Перепрыгивала через ручейки талой воды. То скакала на одной ножке, то вприпрыжку, забегая вперёд, то отставала, иначе говоря вела себя как совершенно обычный ребёнок.

Мужчина тоже оглядывался по сторонам, но не праздно, а в поисках источника информации. Дворники к этому времени в большинстве своём уже закончили уборку и будто попрятались, городовых нынче не было — шла переделка органов управления, и если кто и присматривал за порядком в городе, так то были чаще добровольцы, без каких-либо знаков отличия, или патрули с винтовками — этих беспокоить особенно не хотелось. К женщинам так запросто обращаться на улице тоже был не готов — то ли воспитание не позволяло, то ли напугать не хотел... так что уж не знаешь теперь, у кого и спросить!

Наконец, он заметил припозднившегося дворника и направился прямиком к нему:

— Любезный, не подскажете, где тут ближайший сиротский приют, а-то вот ребёнок... девочка заблудилась... — И он указал в сторону быстро вприпрыжку удаляющегося силуэта.

Дворник коротенько объяснил, что «Вот тут совсем не далеко — через две улицы и направо!» И мужчина побежал догонять потеряшку.

Приют оказался для мальчиков. Там подсказали, где ближайший для девочек, но и там ребёнка не приняли и направили в следующий.

Только в четвёртом по счёту приюте её всё-таки признали.

Монахиня назвала её Асей, посетовала, что с девочкой сложно — она не помнит даже того, что было вчера, но ребёнка приняла.

Мужчина облегчённо вздохнул, подмигнул девочке, бросил: «Не теряйся!» — Попрощался и ушёл.

Глава 2. Снова ты?

Огромный заброшенный дом смотрел на неё пустыми глазницами окон. Она не решалась войти.

Наконец, собралась с духом и шагнула на первую ступеньку. Потом, вторую, третью, четвёртую. Пятая! Дверь оказалась чуть приоткрыта. Девочка потянула створку на себя — дверь со скрипом подалась. Заглянула — вроде никого, — и скользнула внутрь.

Пахло сыростью, пылью и... керосином? дымом? Следы в пыли, обрывки паутин. Здесь кто-то был недавно. Поёжилась — немного не по себе, но ступила в гостиную. Ой! Раковина в гостиной? Как-то странно. И рукомойник. И огромная серая крыса! В раковине. Мёртвая?

Не важно! Важно, что всё как в сегодняшнем сне! — дом, раковина, крыса.... Кукла!

Девочка сделала ещё пару осторожных шажков и застыла. Прислушалась. Вроде, показалось...

— Ну что у порога топчешься, заходи. — Раздался мужской голос. Девочка от неожиданности взвизгнула, дёрнулась было на улицу, но не вписалась и ударилась о массивную дверь. Осела на пол и захныкала.

— Прости, не хотел тебя напугать. — Он встал с дивана и подошёл к ребёнку. — Больно? Дай посмотрю. — Света из приоткрытой двери было достаточно чтобы разглядеть ранение. — Дааа... Шишка будет. Поднимайся, боец, разговор есть. — И протянул ей руку.

Девочка поднялась сама. Посмотрела на мужчину — не старый, высокий, в длинном пальто нараспашку. Тёмные волосы, в серых глазах смешинка. Доверять можно, или лучше не надо? Вздохнула: попробуем.

Два неуверенных шага за ним в сторону гостиной. Ещё два.

— Чай будешь?

— Буду!

— Тогда догоняй — я на кухню!

В кухне пыли было меньше — всё-таки иногда прибирали. И света больше, хотя и тут окна тоже были мутные. Огромная плита в пол-стены была завалена всяким хламом — ей явно давно не пользовались, а мужчина суетился возле примуса.

— Всё. Скоро будет чай. Садись! — и указал на единственный табурет около стола.

— А Вы?

— Ничего, я тут пока. — Взял папиросу, прикурил от примуса, открыл форточку, присел на подоконник.

— Итак. Как тебя зовут, ты не помнишь. Так?

— Так.

— И зачем ты сюда пришла, ты тоже не помнишь? Так?

— Помню.

Удивился.

— Хочу найти куклу! Такую большую, в розовом платье!

— Ты уверена, что она здесь?

— Я во сне видела!

— Хм, интересно... — Он усмехнулся. — А что ты ещё видела во сне?

— Раковину! Там, в гостиной! И крысу! — Вскочила и выбежала показать.

Раковина, действительно, была — в гостиной, совсем не к месту, но крысы не было...

— Мне что ли померещилось? — Удивилась. Затем расстроилась.

— Бывает. — Вернулись на кухню. Он щедро насыпал листьев в большую кружку и залил кипятком. Достал ещё пару алюминиевых кружек поменьше, протёр полотенцем не первой свежести и поставил на стол. — Сегодня у нас баранки! Любишь баранки? Глупости спрашиваю. Конечно, любишь! — Ответил сам себе и гордо высыпал из кулька аж 3 штуки! — Налетай!

Девочка снова присела за стол и, не дожидаясь чая, жадно вцепилась в одну зубами.

— Прости, чуть суховаты. — Вчерашние... — Начал было извиняться, но был перебит:

— Очень вкусно! Спасибо! — Прочавкала она.

Чай был разлит по кружкам, но команды пить пока не было, потому как горячо.

— А можно ещё?

— Конечно. — Кивнул. И ребёнок с благодарностью ухватился за вторую баранку.

Нынче было голодно, шёл 1918-й год. Сирот в Петрограде было очень много, но всех не отогреешь. Сам не женился, детей не народил... а тут вот такое вот — само просится. С мальчиком, наверное, было бы легче, он и раньше подумывал об усыновлении, но тут уж, что прибилось, то прибилось. Да и помочь хотелось.

Кроме того — любопытный случай потери памяти — избирательный. Он, конечно, не специалист, у самого огромный провал — после контузии помнил только последние лет 30... а всё детство и юность — один сплошной провал. Точнее, всё, чему его в своё время обучали, он помнил, а вот про себя самого — ничего. Так и тут — девочка была вполне приспособлена к жизни, умела читать и считать, но что случалось конкретно с ней, забывала. Он чувствовал — было в их случаях что-то похожее, какая-то связь... но какая? разобраться бы...

Для своих лет мужчина выглядел очень молодо — будто время для него если не остановилось, то замедлилось вдвое или даже больше — в его минимум пятьдесят ему больше тридцати не дашь... У обоих память была избирательна — не помнили только своего прошлого, но обретённые до потери памяти навыки сохранялись — ещё одна странность.

Один профессор пытался пролить свет на его странную амнезию, но так и не смог, только и твердил «Уникальный случай, батенька! Уникальный!». Потом профессора застрелили. Полицейский сказал, что случайно... просто под раздачу попал... А теперь вот... вихри враждебные...

Чай согревал руки. Мужчина продолжал изучать ребёнка — лет семь? восемь? может, девять? Русые волосы в косичках. Карие глаза. Руки в цыпках...

Вздохнул.

— Ну что, согрелась?

Девочка тоже обнимала кружку двумя руками и маленькими глоточками через кусочек сахара цедила чай.

Кивнула в ответ. Задумалась, хрустя остатками сахара. Потом вдруг спросила:

— А почему Вы меня кормите?

— Ну, ты ж голодная, так ведь?

— А Вы нет?

— А я нет. — Соврал, вздохнув.

Снова повисла пауза.

— Так. Раз ты имени своего не помнишь, может, придумаем, как мне тебя пока называть?

— Нельзя.

— То есть? У каждого человека должно быть имя.

— У меня есть.

— Но ты же его не помнишь.

— Не помню. — Помотала головой, прямо глядя в глаза.

— Ну, так давай пока временное тебе подберём, не потеряшкой же тебя звать?

— Уж лучше потеряшкой... — Насупилась она.

— Нет. Нужно имя.

— Нельзя! Если у меня будет новое имя, я своё настоящее никогда больше не вспомню!

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю...

Звучало по крайней мере странно... Ребенок, который ничего кроме сегодня не помнит, вдруг так уверенно заявляет: «Нельзя!» или «Просто знаю!» Откуда знает?

— Хочешь остаться жить у меня? — Сам от себя такой прыти не ожидал! Отследил взгляд — девочка косилась на последнюю баранку: — Поделим? — Предложил он, она кивнула. — баранки, конечно, каждый день не обещаю, но не пропадём!

Времена были странные — не смотря на перебои с продуктами в городе, даже с хлебом — на то и карточки, при желании вполне можно было найти и всякие вкусности — главное места знать! Да, втридорога, да в пекарню, например, надо с самого утра успеть, а-то всё кончается быстро, или на вокзал — там приезжие с окрестных деревень торговали, но реально же! Кроме того, работа при Наркомате тоже свои плюсы имеет — с голоду точно помереть не дадут.

Девочка думала.

— Так останешься, — Переспросил мужчина. — или обратно в приют?

Она замотала головой:

-Нет, не надо в приют. — Потом заглянула в глаза. — А почему я?

В ответ он рассмеялся:

— А ко мне больше никто и не ходит!

— Так и я токо разок!

— Семь. Точнее, это восьмой. — Снова усмехнулся. — Я для тебя уже и дверь приоткрытой оставил...

— Не помню! — Тяжело вздохнула. Глянула искоса.

— Не бойся, не обижу. — Залпом допил уже остывший чай. — Есть предложение! — В ответ заинтересованный взгляд. — Раз ты на утро ничего не помнишь, давай вместе записывать события дня, а на следующий день читать — глядишь, что-то да и припомнится..... Лады?

В ответ нехотя со вздохом: «Лады...».

— Да, кстати, меня Николай зовут, подумал и через пару секунд добавил, — Петрович. Можешь звать меня дядя Коля, если тебе так легче. Ну что, Потеряшка, пойдем, подберём тебе местечко? — И повёл ребёнка на экскурсию по дому — сразу на второй этаж по широкой лестнице... без перил.

Шли через анфиладу комнат. Мужчина, разгоняя сапогами пыль, шёл впереди и распахивал двери. Некоторые открывались совершенно легко, другие — с жутким скрипом, девочка семенила следом, изучая по пути, что успевала. Искала глазами куклу, но пока безуспешно.

— А почему здесь так пыльно? Вы тут не живёте?

— Я тут недавно... Как и ты — Улыбнулся. — Ещё не обжился. На этом этаже тоже как ты — первый раз — как-то надобности не было.

В заброшенном доме он поселился всего пару месяцев назад, когда хозяин предыдущего жилья решил вдруг удвоить ренту. В Наркомате разрешили занять пока пустующую площадь — желающих жить зимой в необустроенном холодном «каменном мешке» было немного. Водопровод в доме не работал, но во дворе был колодец, удобства также были обустроены во дворе ещё предыдущими жильцами. Сам дом его не сильно интересовал, главное, был тёплый угол, где можно переночевать, а остальное — пусть хоть бурьяном порастёт!

— Ну что, выбрала себе комнату? — можешь занимать любую! Мне своей коморки хватает. — Снова улыбнулся.

Похоже, одна из комнат была детской — мебель поменьше, игрушки на полу, и в ней девочка задержалась. Осмотрелась хорошенько, даже под кровать заглянула, но куклы, именно той, как во сне, в розовом платье, увы, не нашла...

Открыла платяной шкаф — хозяйка этой комнаты была похожего размера.

Вынула одно платье, нежно-бирюзовое, с рюшами, приложила к себе, покрутилась перед мутным зеркалом, вздохнула, повесила обратно в шкаф. Чужое! Нельзя...

Мужчина смотрел молча, даже как будто любовался... Приятно было наблюдать за ребёнком, который отпускает свои проблемы и горести и, пусть ненадолго, но становится собой.

— Нравится эта комната? Остаёшься?

— Нет... — Девочка неуютно поёжилась.

— Прости, не подумал, с отоплением тут не очень, но уже почти лето, как совсем степлеет, тогда и переберёшься, а там и про отопление подумаем.

Помотала головой.

— Куклы нет... — Она всхлипывала.

— Ну хочешь, мы тебе другую купим? Сама выберешь. Только у меня жалование на следующей неделе, тогда и пойдём, договорились?

— Другую не надо... Мне эта нужна!

Они молча возвращались вниз.

Мужчина думал о своём — если девочка остаётся у него, надо для начала зайти в приют, предупредить. Они уже предлагали удочерить её, или хотя бы временно забрать — ребёнку больше внимания, да и им забот и расходов поменьше, так что тут проблем не будет. И хорошо бы на работе взять пару выходных. Потом надо задуматься о кормёжке, одежде и прочих мелочах. Самому-то много не надо, перебьётся, а ребёнок — дело совсем другое!

При таких мыслях появилось некое ощущение нужности — что не зря вот это вот всё.

Ещё месяц назад, когда он впервые обнаружил её в этом доме, он даже и не подумал бы брать на себя такую ответственность. Но каждый раз возвращая её в приют, жалел. И монахини удивлялись: — «Что-то в Вас её притягивает, может память так просыпается? Вы точно её не знаете?»

Он не знал. Последние тридцать лет он жил отшельником, только на работу ходил — раньше судебному приставу помогал, а теперь вот в Наркомат пристроился, и переводами иногда подрабатывал с французского и немецкого. Но последнее время спроса на переводы почти не было, разве что начальство иногда что-то немецкое подкидывало. Без оплаты... И если первые годы после случившейся амнезии Николай Петрович ещё пытался завязать знакомства с противоположным полом, то после нескольких неудачных попыток всё же сдался — оказался слишком избирателен. Ни одна из потенциальных невест не подходила под его критерии, а если какая ему и нравилась хоть немного, то обязательно что-то случалось или с ним, или с ней, или просто что-то ещё, что не давало продолжить знакомство. Редкие визиты в дома терпимости давали лишь временное облегчение и оставляли неприятный осадок. Своих детей, по его расчетам у него быть не должно.

Монахине он не сказал, но понимал, это не он притягивает девочку, а дом, который она видит в своих снах. Но ему и самому стало интересно — как её сны связаны с реальностью? Ведь связаны же! Ещё какая-то непонятная крыса в раковине — про неё слышал дважды — к чему это?

Глава 3. Лиха беда начало!

-Ты тут пока ещё осмотрись, — Сказал, вынимая из внутреннего кармана пальто хлебные карточки и несколько купюр, всё проверил, пересчитал, аккуратно сложил, запихнул обратно, — а я в лавку — что-нибудь к обеду-ужину прикупить. — и ушёл в сторону кухни. Девочка следом — входная дверь же не там! Проследила — он вышел через чёрный ход. Из кухни вела ещё одна дверь, на которую она раньше не обратила внимание — в длинный узкий коридор, какие прежде строили в усадьбах для прислуги, чтобы не путались под ногами, а ходили в обход парадных помещений — сюда она ещё не заходила.

В коридоре было темно, из-под некоторых дверей сочился серый свет. Одна была приоткрыта.

Девочка вошла в небольшую тёмную комнатку. Сначала показалось, что там просто нет окон, ан нет — было одно. завешенное толстым одеялом. Подошла, чуть подвинула край, чтоб впустить в комнатку свет.

Немногочисленная мебель была расставлена вдоль стен: комод, топчан в углу, покрытый вязаным узорчатым одеялом, затем у окна — конторка, заваленная исписанными бумагами. Другую половину помещения занимала буржуйка с трубой, уходящей в стену. На комоде стояла керосинка, а рядом изящная, совершенно не вписывающаяся в интерьер чашечка с остатками утреннего кофе.

Похоже, что это было единственное жилое помещение в огромном доме — та самая коморка, которую упомянул Николай Петрович, ну и, пожалуй, ещё кухня.

Девочка потянула одеяло с окна, и в комнату ворвался свет — стёкла мутные, как и во всём доме. Может, помыть?

Решила похозяйничать. Опыта мытья окон у неё не было, но почему бы не попробовать? Взяла на кухне полотенце, намочила водой из чайника и пошла мыть окно. Полотенце быстро почернело, надо полоскать. Нашла полведра воды на кухне, оттащила в комнатку. Так потихонечку протёрла каждое стёклышко внутренней рамы, где достала — окна в доме были высокие, поэтому смогла достать только нижние четыре из шести стёкол. Одно было треснуто, но она справилась. Стало чуть светлее, но всё равно мутно. Теперь надо было помыть между рам, ну и наружные тоже. Потянула одну створку на себя, и треснутое стекло с лязгом обрушилось на пол.

Перепугалась: «Что скажет хозяин?», надо срочно убрать! Может и не заметит?

Побежала за веником, нашла ещё и таз, всё притащила. Подбирала крупные осколки, складывала в таз. Порезалась. Заплакала, не столько от боли, сколько от обиды, что такая вот неуклюжая.

Хлопнула входная дверь.

«Не успела!»

— Ну и что у нас тут произошло? — Николай ещё от входа заметил свет в своей коморке и направился прямиком туда. Смотрит — на полу у окна стоит таз с осколками, рядом ведро с грязной водой. На топчане, забившись в угол, сидит его Потеряшка, глядит виновато, прячет руки за спиной. «Что-то прячет? Не хотелось бы начинать с воровства...» — Что у тебя там?

Помотала головой.

— Покажи! — Он подошёл ближе и угрожающе навис над ней.

Девочка нехотя вынула руки из-за спины — они были перепачканы кровью. «О господи, этого ещё не хватало!» — Подумал Николай Петрович и серьёзно спросил:

— О стекло порезалась?

Кивнула в ответ.

— Обе руки?

Помотала головой.

— Которая?

Она показала — порез был небольшой, но совсем свежий — кровь ещё продолжала сочиться из пальца.

— Жди здесь. — Он озабоченно вздохнул и вышел из комнаты.

Вернулся с кружкой воды и крохотной бутылочкой, достал из комода пару свежих носовых платков. Отрезал часть платка, обмакнул в воду:

— Давай сюда свой палец. — и протёр им место вокруг ранки, затем всю ладошку. Девочка пошипывала, морщилась, но руку не убирала. — А теперь терпи, будет больно — это йод. — Смочил оставшийся отрезок платка бурой жидкостью из бутылочки и промокнул её палец. — Девочка, было, дёрнулась, но вырваться не смогла — он держал руку крепко, она снова захныкала. — Прости, я ж предупредил, что будет больно, но так надо. — Сказал он, бинтуя ранку вторым платком. — Пока так. Скажи, если будет сильно намокать, пара платков у меня в запасе ещё имеется. В аптеку завтра схожу. Пойдём на кухню вторую руку мыть.

Свежей воды в доме не осталось даже в рукомойнике, пришлось снова идти к колодцу, благо недалеко, заодно и ведро помыл.

Наконец, закончили с отмываниями. На платье ещё остались пятна, но это потом.

Снова запустил примус и поставил чайник.

Мысли в голове роились разные — после таких событий почти пожалел о своём решении, но... с приютом уже переговорил, осталось бумаги выправить. Так не хотелось признаваться в своём бессилии и тут же вести ребёнка обратно, тем более дважды раненого — там ведь ещё и шишка на лбу! Кроме того, приют обещал помочь, если что — разрешили приводить её в банный день — по четвергам, ещё выдали запасное платье, чулки, ночнушку. Обуви про запас, к сожалению, не нашлось.

Отправил Подкидыша переодеваться в чистое платье, а пока достал закутанную в шерстяной платок небольшую кастрюльку, что принёс с рабочей кухни, и развернул — сегодня у нас щи! Пустоваты, правда, зато ещё тёплые! И хлеб есть.

Бутылку с молоком, аккуратно, как сокровище, завернул в тряпицу и поставил между рам — пока на улице по ночам ещё прохладно, до завтра не испортится.

Покопался в буфете — выудил пару мисок. Ложки тоже нашлись. Накрыл на стол.

После обеда вместе всё прибрали, домыли окно, осколки вынесли, дыру от разбитого стекла пока заткнули подушкой, чтобы не дуло — утром надо будет за стекольщиком сходить. А пока что окно снова одеялом завесили.

В тазу замочили заляпанное кровью платье — тоже до завтра.

К вечеру затопили буржуйку. Николай Петрович сменил повязку — обмотал раненый палец чистым носовым платком, выдал Подкидышу зубную щётку и отправил на кухню умываться и чистить зубы, а сам пока положил на топчан свежую простынку и подготовленную ночную сорочку с длинными рукавами.

С комнатой для девочки пока не определились, так что пусть в коморке на топчане переночует — хоть в тепле! А самому можно и на диване в гостиной перекантоваться, только за одеялом на второй этаж сходить — вроде что-то такое видел. Удивительно, как предыдущие постояльцы там всё не растащили и не продали? Значит, всё-таки остались ещё в городе люди, достойные уважения!

Поднялся снова наверх — что за чертовщина? Видел же всякую мебель, и практически застеленную кровать, а теперь даже матраца нет — одна покорёженная рама... Нет, воров в доме сегодня не было — в пыли следы только его и Потеряшки. Заглянул в детскую — днём та была почти не тронута, а теперь та же история — гнутый каркас кровати, поломанный стул вверх ножками, трещина во всё зеркало, обломки другой мебели, у шкафа дверца отломана, и в нём пусто... почти. На дне аккуратно сложено старое, потрёпанное жизнью шерстяное одеяло, но никаких платьев, тем более бирюзового с рюшами, там не было и в помине...

Задумался:

А та крыса в раковине, про которую говорила девчушка — может, всё-таки была? так же исчезла? Иллюзии? Или память с ними в игры играет? Интересно, что он за два месяца, что здесь жил, ни разу с подобным не столкнулся, а с другой стороны, он по дому-то почти и не ходил, кто знает, что тут ещё за 2 месяца исчезло?

Решил, что ребёнка пугать не стоит, на завтра всё равно ничего не вспомнит — ни детскую, ни платье... Наверное... Но с утра нужно будет снова подняться и при свете дня проверить, чтобы понять, что за дом с привидениями ему достался.

Когда Николай Петрович спускался по лестнице со старым шерстяным одеялом в руках, внизу его встречал умытый ребёнок в ночнушке почти до пола и в ботинках:

— А мы день записывать будем?

— Конечно, будем, я же обещал!

Зашли в коморку, он достал пару чистых листов бумаги из комода, и, под мерное потрескивание поленьев в печке принялся записывать события прошедшего дня: и про шишку, и про баранки, и про окно и порезанный палец, и многое другое. Девочка подсказывала, поправляла. Потом перестала, и через некоторое время Николай Петрович заметил, что она уснула. Простынка так и осталась сложенной, ну, значит, завтра. Поленья в печке уже прогорели и почти все погасли, так что можно было задвинуть вьюшку, чтобы сохранить тепло подольше. Затем он накрыл девочку углом вязаного одеяла, поверх которого она заснула, забрал керосинку и вышел.

Глава 4. Опекун

Николай Петрович проснулся с рассветом, было около шести утра. От сна на коротком диване шея затекла и теперь ныла нещадно, но надо вставать — первый день в роли опекуна! В гостиной было откровенно холодно — ну что ж, бодрит!

После небольшой зарядки согрелся, и шее чуток полегчало.

Заглянул в каморку — к утру там тоже стало прохладно, но терпимо. Девочка спала, уютно укутавшись в вязаное одеяло. Николай забрал любимую кофейную чашечку и прикрыл за собой дверь.

Запустил примус, ополоснул турку, чашку. Скоро будет кофе! — Единственная роскошь, в которой он не мог себе отказать. Запаса оставалось на неделю — снова надо будет к спекулянтам идти.

Пока девочка ещё спала, поднялся наверх оценить обстановку. Подтвердились вчерашние опасения — лишь мусор и остатки ломаной мебели, всё, что здесь было вчера днём, похоже, только привиделось!

Надо бы второе спальное место на первый этаж подыскать... Нашёл оттоманку с отломанной ножкой — можно починить, но уж больно тяжёлая — одному точно не донести! Не удивительно, что не забрали. Нашёл ещё пару полуживых стульев — с этими можно поработать, потому как одной табуретки на двоих на кухне всё же маловато! Доски от кровати, ящики от комода, прожжённый матрац — если подсобрать, здесь достаточно материалов, чтобы смастерить какую-нибудь лежанку. Но уже пробило семь.

Спустился на кухню. Заварил в ковшике гречку — чтобы завтрак был, как Потеряшка проснётся. Удовольствие не дешёвое, но надеялся, что вкусный завтрак расположит к нему ребёнка, раз на память надеяться не приходится. Налил в кружку молока, поставил на перевёрнутую крышку поверх ковшика с гречкой, чтобы грелось. Очень волновался, не зная, чего ожидать. Вспомнит ли она хоть что-нибудь, или всё как с чистого листа? На всякий случай подготовил их вчерашние записи.

Услышал копошение в каморке. Затаил дыхание.

В коридор вышла девочка в ночнушке, босиком. «Надо бы ей какие-нибудь тапочки раздобыть, а-то так простудится...» — Подумал Николай Петрович. Шла она явно на запах, было отчётливо слышно прерывистое шмыганье носом.

Дойдя до кухни и обнаружив незнакомого мужчину, вопросительно пролепетала «Здравствуйте?».

Не дожидаясь неловкости ситуации, опередил её:

— Доброе утро. Завтракать будешь?

— А чем так вкусно пахнет?

— Это гречка. Я туда ещё мёду добавил — для вкуса. Надеюсь, тебе понравится. Садись! — Ответил, накладывая в миску. Мёд, который он купил на вокзале, скорее всего, был фальшивкой — многие нынче выдавали патоку за мёд, но запах есть, сладкое — что ещё детям нужно? А с сахаром теперь перебои, надо экономить.

Хорошо было бы, если б сначала умылась, переоделась, но девочка уже сидела на табуретке, как птенец на жердочке — поместив ступни на перекладину, не касаясь холодного пола, перед миской и с ложкой в руке. Значит, с гигиеной чуток подождём. На первый раз.

— Надеюсь, тебе хорошо спалось. Не замёрзла? — Осторожно начал хозяин дома, пока ребёнок с удовольствием уплетал завтрак.

— Ты помнишь, что было вчера?

Девочка подняла глаза на мужчину, и ничего не говоря, снова перевела взгляд на миску и вернулась к еде.

— Наверное, не помнишь. — Продолжил он. — Ты многое не помнишь. Значит, будем знакомиться заново! Меня зовут Николай Петрович. Мы живём в этом доме — ты и я, я о тебе забочусь.

Девочка никак не реагировала на речь. Появилось сомнение — а слушает ли? Интересно ли ей это всё? Но продолжил.

— Вчера мы договорились, что будем записывать события дня, и если не возражаешь, пока ты завтракаешь, я почитаю наши вчерашние записи, хорошо?

Снова никакой реакции. Девочка продолжала жевать, запивая гречку чуть тёплым молоком. На описании момента с дверью и шишкой пощупала лоб — значит слушает! Шишка на месте. Можно продолжать.

— Спасибо, Николай Петрович! — Она отставила опустевшую миску в сторону.

— Ну что, понравилась каша?

Девочка радостно кивнула и допила молоко.

— А что молчала, когда я тебя спрашивал? — Спросил насколько это возможно по-доброму, стараясь скрыть раздражение — трудно строить разговор, когда тебе не отвечают.

— Меня учили, что говорить с набитым ртом неприлично...

Раздражение опекуна мигом сменилось на удивление. Что-то всё-таки помнит? Он улыбнулся и покачал головой.

— Ну, тогда бегом переодеваться и чистить зубы! Или сначала зубы, потом переодеваться? — Продолжил мыслить вслух, убирая посуду со стола.

Девочка подошла к рукомойнику, посмотрела на мужчину вопросительно. «Не помнит, как пользоваться?» — мелькнуло у него в голове, но она вдруг потупилась и... по выражению лица и по позе он догадался:

— Уборная во дворе — как выйдешь, налево. Найдёшь? — Указал в сторону двери.

Она кивнула и направилась к выходу, прямо как была — в одной ночнушке, без обуви.

— Куда босиком! — Замёрзнешь! — Вскочил, но дверь за ней уже захлопнулась перед самым его носом, а опешивший Николай Петрович так и остался ждать в недоумении.

Вернулась быстро, но зубы уже стучали, а ножки отбивали ритм, чтобы согреться. Подошла к рукомойнику.

— Подожди! — Он кинул ей под ноги полотенце, чтоб не на голом полу стояла, и, вспомнив, что в рукомойнике вода с ночи ледяная, плеснул туда кипятку.

Девочка умылась, почистила зубы и ушла в каморку переодеваться.

Прошло с полчаса, а она всё не выходила.

Николай Петрович осторожно постучал — тишина. Медленно открыл дверь, чтобы не спугнуть ребёнка — она сидела на топчане всё ещё в ночнушке, поджав под себя ноги, и читала его записи — радом с ней и на полу лежали листы, исписанные убористым почерком.

— Вы писатель? — Спросила она. — Простите, я уронила, хотела собрать, но... вот...

— Увлеклась?

Она зарделась и опустила глаза.

— Ничего страшного. — Ответил мужчина, подбирая листы с пола. — Я пока только пробую понемногу. Ещё ничего толком и не написал... Интересно?

— Не знаю. — Честно ответила она. — Пока не разобралась, где начало.

Николай Петрович подобрал листы с пола, бегло изучил и отправил их прямиком в корзину с дровами около печки — на растопку.

Пока девочка переодевалась, принёс воды, помыл посуду, застирал платье — повесил на улице сушиться.

Разобравшись, наконец, с утренними делами, Николай Петрович, как обычно, закурил на кухне у открытой форточки.

Суббота прошла в делах — на улице было относительно тепло, поэтому помыли два кухонных окна — на этот раз без приключений, заодно и проветрили. Стекольщик заходил — поменял разбитое стекло в каморке. Починили один из стульев, второй восстановлению не подлежит, но и одного пока хватит, чтобы вместе за одним столом расположиться.

Сходили прогуляться. Пообедали в столовой — нынче везде кормили без изысков, но хотя бы всё горячее — и то ладно.

Пришли домой уставшие. Попили чаю с сухариками.

Затопили печку и так же, как и вчера — под потрескивание сгорающих поленьев, стали записывать события дня прошедшего.

Прошло несколько дней. Потихонечку вырисовывалась рутина. Николай Петрович уже знал, что день всегда нужно начинать с завтрака и чтения дня вчерашнего, с экскурсии по дому — хотя бы необходимый минимум, чтобы знать, где кухня, умывальник, уборная и так далее — порядок иногда менялся, но набор действий оставался неизменным.

В четверг сходили в приют на банный день — монахини с удовлетворением отметили, что о девочке заботятся хорошо.

Получив жалование, купили Потеряшке вторую пару ботинок и валеночки для дома — всё не новое, и валенки немного велики — но ничего, она же ещё подрастёт!

Начали и дом приводить в порядок: первый этаж прибрали, стёрли пыль, намыли полы. Потихоньку принялись за второй этаж. Девочка с удовольствием бегала по паркету гостиной в валенках — Николай Петрович их укоротил и надрезал спереди, чтоб легче было спросонок надеть. Особенно ей нравилось с разбегу скользить прямо до дивана, а там она падала и заливалась смехом. Эта игра занимала её надолго.

Николай Петрович перебрался в комнатку, соседнюю с его прежней, которую теперь облюбовала девочка. Вот это была, действительно, каморка — совсем без окон, и печку не поставишь — угореть можно! Но это не важно, главное, что рядом, если что.

Из подручных материалов он смастерил для ребёнка кровать — сколотил импровизированную раму и положил на неё частично подгоревший матрац, найденный наверху, а топчан забрал к себе.

Ещё девочка стала проявлять интерес к кухне. Конечно, на одном примусе много не сготовишь, но кашку или простенький супчик вполне возможно. Они стали чаще посещать рынок и реже столовую.

Через некоторое время Николай Петрович с удивлением отметил, что она запоминает рецепты, порядок приготовления... Нет, конечно, на память не расскажет, но руки будто сами всё делают.

Стал пробовать заниматься с ней науками — географией, математикой, русским языком, потом добавил французский.

Девочка всё впитывала как губка. Появилась надежда, что память начинает восстанавливаться.

Она легко и с удовольствием отвечала на вопросы по вчерашнему уроку, но при этом не помнила, когда и где она обрела эти знания. Ещё один парадокс, который никак не удавалось разгадать.

Возникало ощущение, что по какой-то причине её память блокировала некие неприятные воспоминания и никого даже близко к ним не подпускала.

Поэтому каждый вечер они продолжали записывать события дня, а каждое утро — перечитывать.

Глава 5. Это она!

Наступило лето. Николай Петрович с Аней, как обычно по вечерам после его работы, прогуливались по улице, с ними уже здоровались соседи. Многие знали, что у девочки проблемы с памятью, и относились с пониманием.

Аня — это имя она выбрала для соседей, чтобы не задавали лишних вопросов. Приютское имя Ася она не захотела принять.

Каждое утро они начинали со знакомства, каждое утро Николай ей объяснял, откуда взялась эта Аня, и каждый раз она строго-настрого запрещала её так называть, но позволяла использовать это имя «за глаза». Тот же запрет распространялся и на приют, который они продолжали еженедельно посещать.

Как-то они шли по улице, Николай Петрович увлёкся происходящим впереди — женщина лупила мокрой тряпкой своего мужика и несла, на чём свет стоит. Он и не заметил, как Аня отстала. Вернувшись, обнаружил её прилипшей к витрине ломбарда. Из-за стекла на них смотрела большая — девочке по пояс — кукла в розовом платье, каштановые кучеряшки выглядывали из-под изящной шляпки с бантом.

Аня взяла его за руку и благоговейно пролепетала:

— Это она! — Девочка не могла оторваться от витрины.

Месяц назад Николай купил ей куклу, поменьше, но тоже приличную, в красивом платье, и думал, что вопрос исчерпан. Но был категорически неправ. Ане не нужна была другая, и даже такая же! Ей нужна была именно эта!

Проблема была в том, что ценник, прикреплённый к красавице в розовом платье, запрашивал его жалование за месяц. Он не был готов к таким тратам.

С трудом уговорил ребёнка пойти домой, пообещав купить, как только наберёт достаточно средств.

На следующий день договорился с хозяином ломбарда выплачивать по частям. С Аней он теперь старался ходить другими улицами, чтобы не расстраивать — ведь каждый раз приходилось бы объяснять по новой, что и почему.

Спустя два месяца Николай Петрович, не заходя домой, направился прямиком в этот ломбард, сжимая в руке несколько ассигнаций — последний взнос за куклу. Отметил, что на витрине её не было — наверное, уже упаковали — он же обещал расплатиться именно сегодня! Но когда вошёл, хозяин с сожалением посмотрел на него:

— Вы понимаете, сегодня зашла такая приличная дама и очень уговаривала меня продать ей именно эту куклу! Предложила двойную цену! Вы же понимаете, времена нынче не простые, я не мог отказаться! Вот, возьмите ваши деньги. — И протянул Николаю его залог.

Тот со злостью забрал деньги и вышел.

Был зол прежде всего на себя, что не купил тогда, когда средств было достаточно, но отложил на еду и прочее — перебились бы, ничего! Но пожалел.

Он так хотел устроить Ане праздник — импровизированный день рождения! Никто не знал даты на самом деле, так почему бы ни сегодня? Он предвкушал выражение её лица, что она скажет, развернув подарок... Но снова не получилось.

Домой идти ему не хотелось, но ведь она там одна...

По возвращении его ждал приятный сюрприз — пахло ещё с улицы — Аня нажарила блинчиков.

Маленькая хозяюшка осваивалась на кухне, оттого было ещё обиднее, что не смог порадовать.

Глава 6. Новая метла

Они проснулись от голосов и грохота, наполнивших дом.

Николай Петрович заглянул в комнатку к Потеряшке — та протирала кулаками глаза и сонно оглядывалась по сторонам.

— Сиди здесь, не высовывайся. — Скомандовал он.

Девочка послушалась незнакомца.

Вышел в гостиную. Вокруг сновали люди, выносили из дома остатки мебели и вообще всё, что находили.

— Так, выносите, выносите! И диван тоже — всё на улицу! Обещали 2 грузовика прислать! Нет ещё? — Николай Петрович узнал деятельного Иванько, с которым пересекался на собраниях — не к добру это!

— Прошкин! Ну куда ты полез! Записывай! — побелка, перила к лестнице, что там ещё? А, ну да, и рамы заменить в кухне! Нет, полы пока сойдут! Да, обои убрать... покрасим! — и посылай уже за Шурочкой — пускай бригаду свою приводит, чтоб всё тут намыли, мы как раз управимся!

— А! Николай Петрович! — Заметил его Иванько, — Хорошо, что ты здесь! Пойдём, выйдем. — На улице закурили. — Вот, ознакомься! — и протянул ему исписанный листок с печатью внизу.

«В связи с революционной необходимостью просим освободить помещения в 48 часов для переоборудования здания в рабочую столовую». Этого ещё не хватало!

— Илья Семёныч, — тут сказано 48 часов, а вы уже почти всё вынесли! — Попытался поспорить Николай.

— На дату посмотри, Петрович — позавчера подписано!

— А почему мне раньше не сказали??

— Ну, бывает, не обессудь! — Развёл руками.

М-да. Спорить с новой властью бесполезно. Вздохнул.

Раздался визг из дома. Николай бросился через гостиную и кухню к Ане. Прибежав, обнаружил девочку стоящей в углу кровати, с которой двое орлов пытались её стащить. Комод, сундук — всё уже были вынесено, бельё валялось на полу.

— Вы что, с ума посходили, ребёнка мне пугать!

— Так велено всю мебель выносить! А крупное лучше сначала грузить!

— Вот уж точно «заставь дурака богу молиться»! Подождать не могли? Вам там ещё выносить и выносить! Вон отсюда! — Рявкнул на них Николай.

— Тут открыто было!

— Я сказал, вон! Позову, когда можно будет! — И захлопнул за работягами дверь.

Обернулся к потеряшке:

— Эй! Не бойся! Иди сюда! — Протянул к ней руки.

Она помотала головой в ответ, вжалась в угол ещё больше и сглотнула. Он вздохнул, сел рядом.

Вся отработанная за год рутина летела к чёрту. Он уже привык каждое утро будить её завтраком, а пока она ела, читать ей про день вчерашний — тогда настроение у девочки было благостное, и она его не боялась. Но в этот день — резкое пробуждение в незнакомом для неё месте, грохот, а тут ещё эти два балбеса! Ну и как её теперь успокаивать? И где их вчерашние записи??

Метнулся на кухню хоть за сухариком, но рабочий класс быстро подмёл все его запасы, надо бы в лавку, а как тут её без присмотра оставишь? Вернулся в каморку.

Девочка по-прежнему сидела в дальнем углу кровати и следила за каждым его движением. Мужчина присел на корточки перед ней.

— Меня зовут Николай Петрович. Не нужно меня бояться. Я твой отец. — Соврал, но на завтра она всё равно ничего не вспомнит. Понадеялся, что слово «отец» расположит к нему ребёнка.

На последней фразе вошёл Иванько.

— Так что ж ты не сказал, что у тебя дочь? На довольствие поставим, в интернат устроим, чтоб училась.

— Семёныч, да что ж ты всё портишь-то, а?! Твои орлы напугали ребёнка, теперь ты лезешь со своим интернатом! Я из интерната её забрал... ей там нельзя!

— Ну не кипятись!

— Не кипятись... Пожевать чего есть? А-то твои архаровцы ребёнку ни крошки не оставили...

Подумал: «Может и хорошо, пускай Иванько думает, что это его дочь, с жильём опять же могут помочь...».

Моя кукла! — Раздался детский голос. Николай оглянулся — двое несли сундук без крышки набитый доверху игрушками. Где взяли — непонятно! Сбоку из сундука выглядывала кукольная голова той самой брюнетки в розовом платье и в шляпке с бантом! Как она там оказалась???

— Куклу ребёнку отдайте! — Спохватился.

— Это сИротам!

— Только одну куклу! Остальное забирайте.

Пока они переглядывались, девочка уже сама вытащила желаемое и крепко-крепко обняла.

Хотел было спросить, где нашли, даже если это не та из ломбарда, но похожая — они ведь за год весь дом облазали от чердака до подвала, но...

— Стой — Крикнул Николай ребёнку вслед. Она не остановилась, просочилась между работягами на улицу.

Тот следом. Пока пробирался, спотыкаясь о мебель и мужиков, потерял её из виду. Когда, наконец, оказался на улице, огляделся по сторонам — нету!

— Куда пошла? Не видели?

Один махнул вдоль набережной. Николай побежал — ребёнка как и след простыл!

Метался по улицам, спрашивал прохожих, но никто не видел девочку с большой куклой...

Попросил Семёныча помочь с поисками, но как дело дошло до заявления в розыск, пришлось сознаться, что не родная, что хотел удочерить, но документы так и не дооформил — вечно то какой-то бумаги не хватало, то времени, и что она у него без документов и даже без реального имени год прожила — непорядок! Ещё какие-то грязные подозрения!

В конце концов, сказали, что не его это дело, а как найдут ребёнка без памяти, определят в приют, и незачем ему беспокоиться. Николай продолжал искать сам, обошёл все окрестные приюты, давал объявления в газеты, но так её и не нашёл... Он бы и дальше искал, но осенью девятнадцатого года был отправлен не фронт — воевать с Юденичем.

Вернулся он только спустя несколько лет и уже не в Петроград, а в Ленинград.

Глава 7. Дежа вю

Шёл март сорок второго года.

Николай Петрович вернулся в Ленинград после ранения — его отговаривали, мол, «Все бегут, а ты в пекло!».

Но он считал своим долгом, раз на фронт не пускают, хоть в родном городе помочь.

Доктор сказал — место ранения такое, что в полевых условиях удалять осколок опасно — можно навредить, а как война кончится, так посмотрим, может и получится аккуратно вынуть, а пока лучше и не трогать.

Если рукой сильно не шевелить, то и не мешает...

Помогал, где мог — на заводе продержался месяц, работал через боль — осколок донимал. В штабе сидеть не хотелось, устроился при дороге Жизни — погрузка, разгрузка, сопровождение...

На груз было больно смотреть, в основном, женщины и дети — худющие, некоторые деловитые, с надеждой в глазах, а некоторые не люди, только их тени, обречённо смотревшие в никуда.

Дежа вю! Девочка лет восьми-девяти крепко сжимала большую куклу в потрёпанном розовом платье — он видел эту куклу раньше. Сердце защемило — когда-то, лет двадцать назад, он знал одну такую, которая так же крепко сжимала точно такую же куклу. Дёрнулся догнать — поздно, грузовик тронулся.

— Аня! — Позвал было, но девочка не отреагировала. Всё правильно. Его потеряшка-забывашка, должно быть, уже взрослая женщина... если, конечно, выжила... А, может, это её дочь??

Надо бы справиться, хоть узнать, жива ли мать — может, тоже была в грузовике?..

Подошёл к Антонине, которая как раз распоряжалась отправкой, спросил про девочку с куклой, та не поняла.

— Ты кого-то узнал? Если имя знаешь, на, вот, глянь. — И протянула ему списки.

Вздохнул про себя: «Если б я знал имя...». Но списки взял.

Читал, листал, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, ассоциацию. Уже практически отчаялся, но вот — «Таня Непомнящая, девять лет», в графе родственники — прочерк. Сопровождения не видел, может, это она? Его прежнюю знакомую могли записать Непомнящей — она ж, действительно, всё забывала! А дочери могла достаться фамилия матери!

— Тонь, ты что-нибудь знаешь про вот эту девочку? — Таня Непомнящая, она одна? Кто-то из семьи жив?

— Ой, Коль, не знаю, с приютскими, вроде, привезли. Сирота, наверное... А! И вот — смотри тут — их в Бийск повезут.

«Вот уж не везёт, так не везёт... — Думал Николай Петрович. — Мать — сирота была, и дочь — вот теперь тоже... Хотя... проверить не мешало бы! Во-первых, может и не сирота вовсе, мать может быть на фронте, сестрой или ещё кем, оставила дочь с родственниками, а те не выжили. Возможно ж такое? Возможно! А может он и ошибся совсем, и ни эта девочка, ни её кукла, не имеют никакого отношения, к его старой знакомой».

— Тонь, мы сегодня тут до скольки? Мне бы в ЗАГС наведаться...

— Да вот уж последние на сегодня, до трёх должны управиться! Если, тьфу-тьфу-тьфу...

Как сглазила! Вой сирены — все в бомбоубежище.

Сегодня не получилось.

Отпросившись на утро, Николай Петрович отправился в архив ЗАГСа. Оставил заказ на всех Непомнящих за последние тридцать лет. В тот же день, увы, заказ не выполнялся, потому договорился на следующее утро.

Увидев внушительную стопку, понял, что за день не справится. Однако много нынче в городе Непомнящих... Но начал.

Сначала отсеял всех мужского пола, потом младше семи и старше сорока.

Стопка сократилась примерно вчетверо.

Искал в тысяча девятьсот восемнадцатом регистрацию семи-девяти-летней девочки — ничего.

В девятнадцатом? Есть! И фото! Забывашка! Со своей куклой! — в душе потеплело. — Мария Непомнящая, девять лет.

Посмотрел, что ещё в деле — Клара Безымянная, восемь лет, без фото, но описание схоже — регистрация двумя месяцами раньше. Если дела объединили, значит, это тоже она? Не удивительно. Непоседа — долго не сидела на месте, а без памяти — не могла сказать, что она теперь Клара... или Мария. Он почти забыл её лицо, но фото напомнило.

Девочка, которую он видел два дня назад, определённо на неё похожа! Значит, родственники! Значит, Мария Непомнящая излечилась? Очень хотелось на это надеяться!

Посмотрел тысяча девятьсот двадцать седьмой год — ей по расчётам должно быть где-то восемнадцать.

Ничего про Марию, и в двадцать восьмом, и в двадцать девятом.

В тридцать втором году нашёл ещё одну запись и похолодел — Ольга Непомнящая, девять лет, и снова её фото! Её — забывашки! — фото тридцать второго года! Невозможно! По спине побежала струйка холодного пота.

Стал перебирать пропущенные дела, нашёл ещё три — разных лет, с разными именами, но в маленьких фото с уголком неизменно узнавал её! И это только Непомнящие! А если Безымянных покопать? А может ещё какие фамилии?

Мистика какая-то!

А что же сорок второй год? Ничего.

А сорок первый? Вот! Тяня Непомнящая! девять лет, запись от семнадцатого ноября одна тысяча девятьсот сорок первого года, Приписка сверху карандашом: «Семья — неизвестно. Потеря памяти». И фото — совсем свежее! Худенькая, но глаза!

Такое в голове не укладывалось!

И что же, никто до него не заметил? Ни разу не сложил два плюс два??

Перебрал дела назад, снова нашёл то, от тысяча девятьсот девятнадцатого года — оторвал фото девочки с куклой и припрятал в карман — если никто до сих пор не заметил совпадений, то и пропажу вряд ли заметят.

Архив закрывался, пора было уходить. Пообещал вернуться через два дня — просил пока не убирать.

— Вам нехорошо? Кто-то умер? — Сочувственно поинтересовался смотритель архива.

Действительно — лицо Николая Петровича было белым, как мел, а взгляд отрешённым.

— Ннет. Ничего. Йя... я зайду. — Будто заикаясь, ответил тот.

Придя домой, он достал украденную фотокарточку, долго на нее смотрел и думал — не зря судьба их снова свела — есть какая-то связь! Ему самому должно быть уже лет семьдесят, а больше сорока не дашь! И чувствует себя отнюдь не на семьдесят! Может, они вместе выпили какого-то эликсира жизни и забыли? Может, поэтому и забыли?? А может, он сам колдун? — наколдовал и забыл! Наколдовать бы, чтоб война кончилась!..

Вздохнул.

«Кто же ты такая, Мария Непомнящая? А ведь просила не давать ей имён...»

«Знать бы, кто я такой!»

Устал....Так с фотокарточкой в руке и уснул.

Вернувшись к архиву спустя два дня, обнаружил руины. Бомба.

Глава 8. Поиски

Через полгода прошёл комиссию, разрешили снова на фронт.

Дошёл до Берлина.

Фотокарточка всегда была в кармане, и возникало такое ощущение, будто она оберегала его от шальной пули.

Каждый раз, вынимая её, Николай Петрович смотрел на девчушку и думал: «Война закончится — вернусь и обязательно найду эту Марию Непомнящую! Или Таню... или как там её теперь...»

Если кто мельком видел у него фото, думали, что дочь, а он и не спорил. Со временем даже свыкся с этой мыслью и, наверное, даже сам поверил...

Вернулся в Ленинград — город избитый, искалеченный, но непобеждённый. Помогал с восстановительными работами, многочисленными стройками. Свободное от работы время проводил в архивах в поисках хоть какой-то информации о Забывашке. Помнил, что Таню Непомнящую вместе с другими детьми из того же приюта эвакуировали в Бийск. Искал в этом направлении. Слал бесконечные запросы, но полученные ответы, увы, не приносили желаемого результата.

Наконец, на один из запросов всё же получил ответ, что девочка была переведена в один из Нижегородских детдомов. Причина не указывалась.

В этот раз решил разобраться на месте и на несколько лет переехал в Нижний. Устроился работать в архив. Узнал, что Таня Непомнящая доехала до города, но скоро пропала. Потом нашёл записи об Ане Безымянной — снова Аня! Стал копать глубже, но в том месте, где должны были быть дополнительные документы на ребёнка, торчали лишь ошмётки бумаги — явно всю пачку, и не худенькую, вырвали с мясом — знак-то нехороший!

Обратился в последний приют, о котором имелись записи, связанные с Аней, но там никто её и не помнил, лишь нашли пометку в журнале о том, что девочка пропала, и о заявлении об этом в милицию.

Дальше след терялся...

Больше ничего не оставалось, как обратиться в милицию. Там сначала отказали — мол, справок не даём, но потом добрые люди помогли... не бесплатно, конечно, и Николай Петрович узнал, что в пятьдесят четвёртом году дело было передано в Москву. С грифом «секретно».

Пришло время навестить столицу.

Снова устроился работать в один из архивов.

Снова занялся рассылкой запросов — сначала в детские дома, потом в больницы, в психиатрические клиники, нашёл немало девочек близкого возраста с потерей памяти, но со временем отсеял всех. Может она подросла?

Расширил поиски — и по-прежнему безрезультатно.

А может она и не в Москве вовсе? Да и жива ли вообще? Надежда найти её постепенно угасала.

Николай Петрович собирался было возвращаться в Ленинград, но тут один из коллег подсунул ему какой-то научный журнал со статьёй, в которой мельком в шутку упоминалась волшебная девочка, которая не меняется, не растёт и ничего не помнит.

И тут ему припомнился гриф «Секретно». Интересно, почему?

Возвращение в город на Неве пока отложил — появилась очередная зацепка!

Через редакцию журнала нашёл автора статьи. Как оказалось, историю про девочку он не придумал, а услышал от кого-то из знакомых.

В конце концов, ниточка привела Николая Петровича к Институту Генетики.

На запрос Николай Петрович ответа не дождался. На попытки обратиться лично получил жёсткий отказ.

Послал ещё несколько запросов. В ответ на очередной из них, к нему в гости заявились люди в чёрном и настоятельно рекомендовали прекратить поиски, заодно намекнули, что и его вид не сильно соответствует возрасту.

В пятьдесят девятом году Николай Петрович по поддельному паспорту покинул страну.

Вернулся он в Петербург только спустя сорок лет под именем малоизвестного немецкого художника Готфрида Брюнера, желающего, якобы писать портреты русских женщин, о неземной красоте которых ему рассказывал отец, побывавший в России с недружественным визитом в сороковых. По документам художнику было чуть за шестьдесят.

Глава 9. Немец

Поселился Готфрид Брюнер в мини-отеле на набережной реки Пряжки. Гостиница эта располагалась в старом двухэтажном особняке, принадлежавшем ранее, какому-то дворянскому роду, изнутри же всё было отделано по евро-стандарту.

Гостиницей управляла эффектная дама лет пятидесяти с небольшим. В помощи у неё были только две девушки, которые занимались обслуживанием номеров, да Вася - молоденький парнишка, выступавший носильщиком, а также выполнявший другие работы, требующие грубой физической силы. Всё остальное, включая приветствие гостей, завтрак и прочее, хозяйка предпочитала делать сама.

- Добро пожаловать в наш Мини-отель! – Проворковала дама. – Вам номер с видом на речку, или во двор?

- Пожалуйста, на речку, если возможно. – На чистом русском ответил высокий седой импозантный немец.

- Вы к нам рисовать приехали? – Поинтересовалась хозяйка, мельком прикоснувшись к сумке с мольбертом на плече художника.

- Картины пишут. Если не возражаете, могу написать и Ваш портрет.

- Не возражаю! – Кокетливо качнула головой хозяйка. – Комната номер двадцать три. Распишитесь здесь, пожалуйста.

Немец расписался, забрал ключ и отправился наверх следом за носильщиком.

Наутро, хорошенько выспавшись и позавтракав, художник с мольбертом под мышкой, с кистями и красками вышел на набережную. Голуби курлыкали на карнизах, в луже копошились воробьи, деревья были покрыты прозрачными кружевами молодой листвы. На клумбе у входа распускались тюльпаны. Город пах весной!

Далеко идти не понадобилось – художник начал с зарисовок самого мини-отеля – небольшого особнячка в стиле классицизма. Вроде и не было в этом здании ничего особо примечательного, но Брюнер продолжал упорно рисовать эскиз за эскизом, будто пытался поймать какое-то особое настроение, игру света и тени.

Он подумывал писать и другие объекты, попарадней, поярче, и даже попробовал, но снова возвращался на тихую безлюдную набережную, пахнущую липами и свежескошенной травой.

А потом он исчез, оставив в номере десятки эскизов и незаконченных картин, изображающих всё тот же особнячок – в разных ракурсах, и в разных цветовых гаммах, были даже зимние изображения, при том, что немец прожил в гостинице всего месяц с мая на июнь. Нашлись и очень неожиданные «портреты» дома – мрачные, апокалипсические, будто после бомбёжки.

Постоялец заплатил только половину суммы за проживание, но не это беспокоило хозяйку, а то, что он уехал, не попрощавшись. Ей казалось, что он к ней неравнодушен, но, видимо, ошиблась. Она не позволила убирать в его номере, хотела оставить всё, как было при нём – включая неизменную ажурную фарфоровую чашечку, в которой ежедневно приносила ему собственноручно сваренный утренний кофе. Сама она продолжала приходить туда, перебирать картины, иногда поглаживая рельеф высохших мазков, иногда поворачивая в разные стороны, чтобы поймать отсветы и тени. Нашла и несколько портретов – всех постоянных обитателей отеля, некоторых постояльцев, а также просто прохожих. Горничным и Васе-носильщику их портреты она просто подарила, решив, что именно так и собирался сделать художник. Пара собственных портретов ей настолько понравилась, что она зачла их в счёт оплаты проживания. Но особенно привлёк её внимание один портрет, который не был похож на остальные. В отличие от других – ярких, жизнерадостных, на этом превалировали спокойные, или даже немного мрачноватые тона. На портрете была изображена девочка лет восьми-девяти, с косичками, в простеньком коричневом платье с белым воротничком. В руках она держала большую куклу с каштановыми кудряшками в ярком розовом платье, которое явно диссонировало с основным фоном. Почему-то эта картина была ей неприятна, но она не могла понять, почему. Выбросить её хозяйка не решилась, но припрятала подальше.

Позднее она случайно узнала, что у немца был сердечный приступ. Пыталась найти, но к тому времени из больницы он был выписан, и след его простыл.

Исчезновение ли немца выбило её из колеи, или же осенняя депрессия брала своё, но хозяйка заскучала и к зиме отель закрыла.

Тем не менее, она не съехала и не продала его, а продолжала жить, иногда пуская переночевать тех, кто нуждался в тепле и горячем супе. Бесплатно.

Частыми гостями у неё были местные малолетки – к ним она особенно прикипела. Заводилой был Гришка–паровоз - ему было лет четырнадцать, а паровозом его прозвали за то, что курил много. За ним всегда увивалась стайка малышни от семи до двенадцати. Были в компании всего две девчонки – Сонька-светофор, потому как наряды себе всегда выбирала самые яркие, да Люська, которую она везде представляла своей сестрой и очень опекала. Любой, кто хотел наградить её прозвищем, мог легко получить от сестры по морде. Было Соньке одиннадцать лет, а Люське – девять.

Анна Григорьевна – так на самом деле звали хозяйку – заметила сходство Люськи с девочкой с того портрета, что вызывал в ней неприятные эмоции, и заинтересовалась её историей. Оказалось, что они вместе уже год. Приблудилась к ним Люська на вокзале – просто попросила поесть. На вопросы, кто она и откуда, пожимала плечами. Не хочет говорить, ну и не надо! Утром повела себя совсем странно – никого не узнавала, от всех шарахалась. Сонька решила, что дети без повода из дома не убегают – значит, есть, чего бояться! И взяла новенькую под личную опеку. Дала ей имя – Люська - так когда-то звали её соседку, с которой они дружили. С тех пор они и не расставались.

Часть 2. Глава 10. Сны

«Не рой другому яму –

сам в неё попадёшь»

(народная мудрость)

Хозяйка всё чаще доставала тот злополучный портрет, и чем больше она на него смотрела, тем печальнее становилась, какая-то непонятная тоска наполняла её. А с ней приходило и необъяснимое чувство вины.

Ей стали сниться сны. Нет, ей и раньше всякое снилось, но теперь они стали чёткими, детальными, а самое удивительное, на утро она их не забывала.

Как-то ей снилось, что она была на балу – совсем молоденькая. Её самый первый бал во дворце! В бледно-жёлтом платье, отделанном золотой каймой, с копной её чёрных волос, аккуратно уложенных по последнему слову моды, она стояла в дверях, не зная, с чего начать, ведь заговаривать первой неприлично! Он подал ей бокал и улыбнулся. Статный, красивый брюнет, с аккуратной бородкой. Она влюбилась с первого взгляда! Не отрываясь, следила за ним, в надежде, что он пригласит на танец. И он пригласил. Но не её. Он снова улыбался, но уже другой. Боль пронзила её сердце. Ревность ослепила её, и она убежала, потеряв по дороге туфельку, словно Золушка. Но никто не пришёл искать её…

Был и другой бал. Она снова увидела его. Готова была простить любую измену, лишь бы только он обратил на неё внимание! А когда сама направилась к нему, чтобы невзначай коснуться рукава, обронить платок – мало ли ещё какие бывают уловки, чтобы привлечь внимание кавалера, при этом не уронив честь и достоинство – прямо перед ней возникла брюнетка с утончёнными чертами лица, фарфоровой кожей и будто случайно выбившимся из причёски локоном, да, та самая, что и в прошлый раз, и завладела всем его вниманием. Что же делать, если сама не уродилась такой беленькой и тоненькой, как статуэтка?..

Потом ей снилось, как она, нарушая все правила этикета, подошла к нему первой и заговорила о погоде. Он слушал, но взгляд его был обращён к другой. И тогда она не нашла ничего лучше, чем открыться, признаться, что влюблена. На что он ответил, что это пройдёт, и она найдёт гораздо более подходящую партию. И Тётушка её, заменившая ей мать, несомненно, согласилась бы с ним! Она уже и присмотрела пару вариантов - умудрённых опытом и обременённым приличным состоянием в денежном или земельном эквиваленте стариканов.

А потом снился Летний сад. Она гуляла по аллеям с той же тётушкой, которая только и умела, что учить жизни. Девушка, было, заскучала, но внимание её привлёк разговор молодой пары, невольным свидетелем которого она оказалась. Мужчина признавался в любви. И она знала этот голос. Снова боль, снова ревность! Но на этот раз девушка не ограничилась слезами в подушку. Она решила отомстить обидчику!

С тех пор с каждым разом сны становились всё интенсивнее, всё мрачнее и всё менее и менее реалистичны. Вот она, запершись в небольшой комнатке, открывает какую-то старую-старую книгу, долго листает, что-то находит, переписывает в блокнот. А теперь она на кладбище, ночью, одна – ищет какую-то траву… Полынь?.. Тысячелистник? Нарциссы нашла! тоже пригодятся… А вот она зарисовывает символы из другой книги.

В какой-то момент в её снах появляется огромная говорящая крыса, она помогает, рассказывает, что делать, какие книги читать, какие травы искать. Она направляет, наставляет, учит… а к концу сна, выполнив все дела, неизменно уходит спать… в старую чугунную раковину… Где-то это уже было!

Ей стала сниться Люська. Конечно, не так её звали, но имя её настоящее нигде не звучало. Вот она приходит в какой-то дом, находит в раковине крысу, берёт, и в обнимку с ней садится на небольшой диванчик-канапе, читает ей сказку, и так в обнимку, как с плюшевой игрушкой, засыпает.

В другом сне Люська просыпалась на том же диванчике, но уже в обнимку с куклой... С той самой, с портрета – в розовом платье!

В ещё одном сне Анна Григорьевна заходит в магазин к ростовщику и покупает эту самую куклу. За двойную цену! Почему? Зачем??

Эта кукла тоже появляется в снах всё чаще. Что в ней такого? Она какая-то особенная?

Крыса. Кукла. Люська... и ОН – её первая и последняя любовь… Как же всё это связано?

Дни становились длиннее, ночи – короче. Зима отступала. Шпана заходила всё реже. Как-то они принесли Анне котёнка, чтобы ей было не так одиноко, но она их шуганула со словами: «Ненавижу кошек!». А когда на улице стало достаточно тепло, то уже не было необходимости заходить погреться. Да и хозяйка теперь вела себя как-то странно. Обеды уже почти не готовила. Постоянно что-то бормотала, а то вдруг срывалась на крик, или наоборот запиралась, не желая никого видеть. Теперь даже сам вид Люськи доставлял ей почти физически ощутимую боль.

Она сдала. Вроде бы, и не старая женщина, но частым кошмарам она предпочла бессонницу, всеми правдами и неправдами стараясь отодвигать ненавистные сны. Заводила будильник, чтобы проспать не больше часа – тогда сны ещё не приходили, а если и были, то прерывались ещё до того, как событии развернутся на полную.

В конце концов, в один из таких дней, когда она, случайно ли, или же с умыслом воткнула себе в ногу нож, кто-то из ребят вызвал скорую, и её увезли в больницу. Позднее диагностировали нервное расстройство и перевели в психиатрическую клинику.

Там благодаря ежедневному снотворному кошмары вернулись.

Так бы и осталась она в клинике до скончания дней, если бы не приснился ей ещё один сон в череде кошмаров, который, если и не расставил всё по своим местам, то, по крайней мере, связал кусочки воедино.

Глава 11. Ритуал

Несколько лет Анна вынашивала план мести. Она оставила тётушку и жила теперь одна. Несколько лет по крупицам собирала информацию, травы, артефакты, материалы. Она настолько увлеклась подготовкой к ритуалу, что не замечала времени. А дни сменяли ночи, год шёл за годом. Она много путешествовала в поисках редких трав и минералов, и даже пропустила то время, когда ОН с женой покинул город, уехав на Кавказ, дабы поправить её здоровье.

Когда, наконец, собрала всё необходимое, дождавшись полнолуния, она приступила к воплощению.

Убедилась, что мохнатый любимец — серый с белой манишкой кот — сыт, спит и мешать не будет, зажгла свечи, приготовила несколько склянок с заранее сваренными зельями, расстелила на полу и расчертила лист бумаги. Начала раскладывать предметы — сначала стихии, чтобы просить их помощи.

В один угол треугольника поставила стакан с проточной водой, опустила в него золотое кольцо — это символы Воды и Солнца, в другой насыпала горсть земли с кладбища и положила серебряный кулон, приобретённый специально для ритуала — своё нельзя! — это символы Земли и Луны, в третий — огниво и веточку берёзы — символы Огня и Дерева. В центре треугольника — свечу, как символ Воздуха.

Для усиления стихий разложила вокруг драгоценные каменья и кристаллы.

Вынула пару волос, которые все эти годы хранила между страницами в тетрадке: его — покороче, и её — соперницы — подлиннее. Приготовила листки с заклинаниями — на отворот, на забвение, на трансформацию и расстояния.

Положила его волос в плошку, залила бурой жидкостью из первой скляночки, поставила в середину расчерченного листа рядом со свечой и начала читать, взывая к стихиям о помощи — сначала отворот на него.

Потом покрошила волос соперницы в другую плошку, капнула из второй бутылочки, добавила шепотку дорожной пыли и поставила вместо первой. Прочитала заклинание трансформации и расстояний — чтобы занесло её как можно дальше, а если когда и встретятся, чтобы он её не узнал.

Затем поставила обе плошечки рядом, в его – положила кусочек штукатурки, который отколупала от его дома – не нашла ничего лучше для привязки, потом добавила третьего зелья в обе, бросила по песчинке из песочных часов и прочла третье заклинание – на забвение для них двоих, и временное для всех, кто рядом с ними в эту минуту, иначе слишком легко они найдут и вспомнят друг друга. А привязка должна будет вернуть его домой – его одного, это тоже было частью заклинания.

Всё. Дело сделано.

Она, было, приготовилась всё убирать, как вдруг раздался какой-то шум: прямо на её чертёж со стола упала чернильница и, разбив одну из плошек, выплеснула на осколки содержимое. Следом с того же стола поверх осколков приземлилась крыса и пробежалась поперёк чертежа, оставляя за собой череду чернильных следов, разбавленных зельями. Ещё через секунду мимо пронёсся кот, по пути сбив со стола песочные часы, которые, упав на пол, тоже разбились. Затем оба зверя пробежались по осколкам в обратную сторону, сбив, пролив и смешав на разложенном листе все, что там было в неимоверную колдовскую массу. Ругнувшись, Анна, начала подбирать осколки, но порезалась, и капелька крови упала прямо в центр этого случайного месива.

И тут она проснулась.

— Я — ведьма! — Были её первые слова после пробуждения. А следующими: — Что же я натворила!

Она вспомнила всё. Всё, что ей снилось — было чистой правдой! Почти. Кроме говорящей крысы, конечно. Хотя и тут была частичка правды: Анна и раньше видела эту крысу — во сне. И впервые это случилось как раз в ночь после ритуала.

Вспомнила она также, что из-за шалости кота всё пошло совсем не так, как планировалось: зелья смешались, а опрокинутые песочные часы внесли сумбур во времени. Но самый ужас заключался в том, что та маленькая капелька крови, упавшая поверх всего, втянула и её саму во всю эту историю, и теперь она должна была следовать правилам игры, которую сама затеяла, и молчать. Собственно, правила ей тоже приснились, но все ведьмы знают, что к снам обязательно нужно прислушиваться...

Однако тогда, закончив ритуал, она не придала этому небольшому происшествию особого значения — это ведь случилось уже после. Она просто всё прибрала и приготовилась ждать.

По её расчётам действие заклятия должно было продлиться от пяти до десяти лет, и этого времени ей вполне хватило бы, чтобы предмет её мечтаний вернулся в свой дом и влюбился в неё. Но он пропал. Ведьма забеспокоилась.

Шли годы, но он не возвращался. Дом, где он ранее жил, скоро заняли родственники, но что-то в их семье случилось, и спустя всего пару лет на их место пришли другие, но и те прожили там недолго — будто дом был проклят...

Анна пыталась снять заклятье в надежде, что это заставит его вернуться домой, но ничего не получалось...

Прошло время. Чувства притупились, и теперь, когда, наконец, она стала интересоваться и другими партиями, оказалось, что она больше никому не интересна. То ли отворот, что она наложила на свою соперницу, задел и её, то ли время было упущено, и даже не смотря на её внешнюю молодость и знойную красоту — ведь она, за последние десять лет мало изменилась, теперь для замужества она стала слишком стара. Да что там говорить — даже в содержанки никто не звал!

Позднее Анна заметила ещё одну странность. В начале тысяча девятьсот пятого года в Петербурге стало очень неспокойно, и она решила покинуть город на несколько дней, переждать, пока всё уляжется. Но на выезде лошадь захромала, и оказалось, что проще и ближе вернуться домой, нежели искать ей замену, тем более по зиме. Спустя два дня история повторилась. Она снова вернулась в город. Через неделю Анна попыталась уехать ещё раз, но в этот раз даже до заставы не доехала. Будто что-то её держало — она не могла покинуть Петербург. Пришлось остаться.

В последующие несколько лет ни одна её попытка выехать за пределы столицы не увенчалась успехом — каждый раз что-нибудь её останавливало — то лошади, то размытые дороги, то ей вдруг резко нездоровилось. Поэтому когда в тысяча девятьсот семнадцатом случились новые волнения, она уже и не думала о том, чтобы покинуть город.

Он объявился не за долго после Октябрьской революции — спустя четверть века после её ритуала и под чужим именем. Теперь его звали Николаем. Как ни в чём не бывало, вернулся он в собственный дом. Один. Не сильно изменился за столько-то лет! Разве что повзрослел, возмужал. А, некогда влюблённая девчонка — теперь зрелая женщина, в самом соку, встретив его на улице, удивилась — любовь прошла? И ненависти тоже не было. Теперь он ей был безразличен.

Ведьма сняла комнатку неподалёку. Наблюдала. Скорее из любопытства. Лишь иногда точил червячок изнутри — это ведь из-за него она осталась старой девой, из-за него она обречена теперь на одиночество в этом огромном городе. Без права выезда...

Довольно скоро к нему приблудилась сиротка. Каждый раз он отводил девочку в приют, но спустя несколько дней она снова появлялась на пороге.

Только через месяц таких хождений он решился оставить ребёнка у себя.

Девочка казалась странной — будто бы не от мира сего, и сначала Анна подумала, что это и есть её соперница, что так сработало заклинание трансформации. Но она также могла оказаться и случайной попутчицей, ставшей невинной жертвой неудачного заклинания. Тогда куда делась та, другая? Этого Анна не знала. Был ещё третий вариант — она могла быть просто сиротой, не имевшей никакого отношения к тому ритуалу. Но в это верилось с трудом.

Ведьма продолжала видеть сны, а теперь в них поселилась и она. Девочка приходила в сны всё чаще и чаще, пока не стала их основным персонажем, что отмело последние сомнения о её непричастности к этой истории. Кто она, Анна не знала, но как-то ей приснилось, что именно эта странная нечего не помнящая девочка и есть ключ к разгадке, только она может помочь им всем выпутаться из этого клубка неприятных последствий кошачьей шалости, вмешавшейся в ритуал. Только этот ребёнок может снять заклятие. Как? Ведьма не знала. Как это часто случается в снах: «Откуда знаю — непонятно, но точно знаю, что это единственный выход!»

Проблемой было то, что девочка не просто ничего не помнила, а забывала даже день прошедший. И каждый новый был, как с чистого листа.

Шли годы. Иногда Анну это игра в забвение забавляла, и она творила какую-нибудь шалость — как тогда с куклой: в течение полутора месяцев она наблюдала Николая, несущего очередной взнос ростовщику, а потом в последний момент увела столь желанный подарок прямо из-под носа!

Она же подкинула куклу и помогла безымянной девочке сбежать.

Иногда она злилась и творила заклинания, призывая беды не его голову, создавая препятствия на его пути. Но никогда не желала его смерти.

А иногда ей всё надоедало, и хотелось просто покончить с этой игрой. И тогда она взывала к силам природы о помощи, и получала неизменный ответ: «Имя!». Чьё имя? Какое имя? — об этом они умалчивали.

Своё имя она знала. Имя своего обидчика — тоже — и прежнее, и нынешнее.

Именем соперницы она никогда не интересовалась, но ради такого дела нашла — Ольга. По всему выходило, что, если девочка является ключом, нужно именно её имя. А если она всё-таки и есть его избранница?

И когда ведьма, наконец, решилась подкинуть ему записку с именем «Ольга»... та загорелась прямо в её руке! А ближайшая ночь очередным кошмаром пояснила, что подсказывать нельзя.

Однако Ведьма и сама получила подсказку: только вместе Николай и эта девочка найдут ответ и снимут заклятие.

С тех пор Анна старалась больше не гневить силы природы, или тёмные силы или... она и сама с трудом представляла, кого же она втянула в эту игру, а точнее, кто втянул её. Только после того кошмара она стала захаживать в церковь.

Глава 12. Люська

Анна Григорьевна выписалась из психоневрологической лечебницы спустя год.

Теперь у неё была цель. Он должна, наконец, распутать узел и покончить с этой историей столетней давности. Подсказывать нельзя — этот урок она усвоила. Но если ей дали понять, что для снятия заклятия нужны два определённых человека, значит нужно, чтобы они встретились и больше не расставались, и в этом ей препятствий, скорее всего, чинить не станут. Осталось их найти.

Анна припомнила, что в её мини-отеле оставался портрет девочки. А вот с Николаем... или с Готфридом Брюнером, могут возникнуть проблемы...

Родственников у неё, увы, не было, а если бы и были — кому ж она признается, что живёт на этом свете уже более ста лет? До больницы она жила в мини-отеле. Но, придя туда спустя год, она наткнулась на опечатанную дверь. Теперь её бизнес — её детище, её дом принадлежали банку. Хотя она уже выплатила больше половины. А посему сочла себя вправе войти в то здание, что большей частью всё же принадлежало ей. Аккуратно отклеив листок с печатью с одного края, она вошла и тихонечко прикрыла за собой дверь. Конечно, можно было официально обратиться в милицию, добиться разрешения... Но она не хотела ждать, да и где гарантия, что ей позволят находиться в здании одной? А свидетели ей не нужны!

В потёмках, на ощупь по стеночке Анна поднялась наверх в ту самую комнату, что некогда занимал художник Брюнер. Глаза её уже попривыкли к темноте, да и в незанавешенные окна номера всё же проникал тусклый свет уличных фонарей. Хозяйка огляделась. Большинства картин уже не было — забрали, наверное. Но ту, что напоминала ей беспризорницу Люську, она в своё время припрятала за шкафом. Арестовали гостиницу, видимо, недавно, иначе бы и всю мебель вынесли, но не успели.

Анна просунула руку в щель за шкафом и нащупала рамку, обтянутую канвой. На месте! Когда она прятала этот портрет, то не планировала когда-либо его доставать, и потому закинула подальше. Теперь же без посторонней помощи, или какого-нибудь длинного предмета его было не подцепить. Попробовала подвинуть шкаф — слишком тяжёлый. И тут ей на глаза попалась швабра, валявшаяся на полу — удача! Этой палкой она вытолкнула картину из-за шкафа и подобрала с другой стороны. Поднесла к окну, ближе к свету — она!

Теперь тайничок! Очень надеялась, что за время её отсутствия какой-нибудь счастливчик не нашёл клад!

Тихонечко спустилась на первый этаж, прошла в кухню, ощупала кафельную плитку в углу — нашла нужную, нажала посильнее, и из стены выдвинулся ящичек. Отлегло! Тайничок никто не трогал.

Найденную там кредитку и небольшую часть налички положила в кошелёк, остальное, по старинке, в самое укромное место — бюстгальтер! Мешочек с камешками решила пока оставить — в другой раз заберёт, когда обустроится. А пока опасно! Да и внимание к себе привлекать пока не хочется. Разве что взяла и тут же надела золотой браслет с изумрудами, что остался ей от тётушки — ну хоть что-то от вредной старухи перепало! А сейчас никто не поверит, что у неё хватит ума с таким богатством по ночному городу гулять — так, бижутерия...

Задвинула ящичек обратно, убедилась, что не выпирает. Пора и честь знать!

Подкралась к двери, прислушалась, выглянула — ни души!

Спрятала портрет под пальто и выскользнула из бывшего мини-отеля. Послюнявила бумажку с печатью и прилепила обратно, мол, никого тут не было.

С чувством выполненного долга она отправилась к более оживлённой улице, заскочила в круглосуточный магазин, купила салатик и плюшек — то, по чему она успела соскучиться за год. Потом быстро поймала частника и уехала — эту ночь она проведёт в гостинице, благо паспорт ей в больнице вернули. Средств вполне хватило бы и на все пять звёздочек, но не сегодня... Решила, что сегодня обойдётся тремя с половиной.

Наутро она занялась своими делами. Для начала сняла небольшую квартирку-студию. Затем прошлась по магазинам — приоделась, заскочила в банк — восстановить свою основную карту, выписалась из гостиницы, купила продуктов, бутылочку вина и остатки вечера провела, отмокая в ванне с бокалом в руке и свежей газетой — в гостиничной трёхзвёздочной ванне она купаться не решилась.

Ещё неделю она приходила в себя после больничной жизни, решала бытовые вопросы. Самым сложным было продать браслет — просто в ломбард нести не хотела: вещица дорогая, а денег дадут как за лом, не учитывая камешков. Пришлось восстанавливать давние связи и искать специалистов.

Разобравшись, наконец, со своими делами она приступила к поискам. На дворе был две тысячи первый год.

Купила фотоаппарат-мыльницу, сфотографировала Люськин портрет, напечатала и отправила в передачу «Жди меня» с просьбой помочь найти таинственную девочку, изображённую на портрете, или её родственников. Надежда была на то, что редакция передачи «клюнет» на таинственность и, возможно, найдёт «родственницу», похожую на портрет, как две капли воды.

Посылать туда же запрос на поиски немецкого художника пока не решилась. Не была готова к возможным вопросам, или даже допросам. А чтобы самой как-то его искать, информации было катастрофически мало. На реальное русское имя скорее всего никто не отзовётся. Фотографии нет. Неверное, результативнее всего было бы обратиться в милицию в поисках иностранца Брюнера — это последнее имя, которое он использовал, но с представителями власти связываться не хотелось, да и кто станет помогать женщине, только выписавшейся из психушки?

О более радикальном варианте — колдовстве — она думать не хотела, теперь побаивалась.

Анна продолжала искать Люську, продолжала рассылать фото её портрета в газеты, на телевидение, чтобы напечатали или показали — а вдруг кто видел, вдруг узнают! Как-то её даже пригласили на интервью — интересно ведь, почему она с таким упорством ищет кого-то, похожего на портрет, написанный когда-то малоизвестным художником. Но ведьме публичность не нужна. Тем, кто почти не стареет, непозволительно мелькать перед камерой — а что, если через двадцать лет она снова попадёт в поле зрения объектива?

Время шло. Наличность, припасённая ранее, кончалась. Продала тётушкин браслет, пару драгоценных камушков из тайника, но этих денег тоже не хватит на долго. Вернулась к вопросу мини-отеля — задолженность она погасила давно, с банком вопрос был улажен. Но сам отель уже год висел мёртвым грузом — Анна только платила налоги и счета, какие были, а за особнячок почти в центре города это уже не мало! Пришло время возвращаться в бизнес.

Покупатель на оставшиеся камушки нашёлся быстро. Можно было подождать и продать подороже, но время поджимало.

К счастью, в отеле было больше уборки, чем ремонта, а вопросы с документами она всегда решала быстро и легко, с помощью ли чар, или же личным обаянием, но с этим никогда не было проблем. За малым исключением — выехать из города ей так и не удалось. Даже во время блокады. Ну а теперь уже через два месяца мини-отель снова открыл свои двери для постояльцев. Как и прежде, хозяйка предпочитала встречать гостей сама.

Поначалу всё шло хорошо — летом, в Белые Ночи всегда от клиентов отбоя нет, а к осени стало поспокойнее... В ноябре потекла крыша, в декабре, как раз к Новому Году, электрика забарахлила, а найти мастера в канун праздника дорогого стоит!

С трудом пережили зиму. Клиентов было мало, зато поломок и аварий — с лихвой! Будто кто-то сглазил...

Она с трудом дотянула до следующего мая и собиралась уже к сентябрю закрывать убыточный бизнес, но поселился в её гостинице клиент интересный. С супругой. На неделю. Они постоянно ругались, доходило до того, что соседи на них жаловались, а потом съезжали. Насмотрелась Анна на это дело, наслушалась, подумала, и при первой же возможности шепнула ему на ушко совет — как с женой быть. И на удивление всем — и постояльцам, и сотрудникам отеля, через 3 дня эта пара, обнимаясь, целуясь, пританцовывая, выписалась и уехала домой — в Сургут. При отъезде они оставили такие чаевые, что Анне хватило на ремонт крыши. И с лёгкой руки того постояльца потянулись к ней клиенты за помощью в делах семейных. Анна советовать не любила — сама не верила, как она может помочь, ведь опыта семейной жизни не было никакого — ни замужества, ни детей, но почему-то все её советы срабатывали безотказно, видимо было у неё некое ведьминское чутьё, а может, кто и подсказывал незаметно.

К осени мини-отель она всё-таки закрыла, но продавать не спешила — привлёк же этот дом в своё время Люську, да и Брюнера тоже, пускай они и разминулись немного.

Глава 13. Снова брюнетка в розовом

Пять лет прошло.

Пять лет безрезультатных поисков, бесконечных переписок и ответов «К сожалению...».

Пять лет предложений купить особнячок, в котором когда-то находился убыточный мини-отель, а потом и угроз в связи с отказом.

Пять лет в роли советчика по делам семейным — разве что здесь Анна преуспела, и со временем даже начала получать от этого удовольствие — впервые за многие годы она ощущала себя хоть кому-то нужной. Да и клиенты щедро вознаграждали её старания... А, когда вдруг спрашивали, как она угадала, или где она обучалась семейной психологии, она неизменно отвечала: «Давно живу, много знаю...». Она сама не понимала, с чего вдруг в ней развился этот дар. Именно дар! Потому что без опыта и без какого бы то ни было образования в этой области дать правильный и полезный совет практически невозможно! Разве что угадав. И она угадывала. Всегда. Иногда из любопытства пробовала брякнуть первое, что пришло в голову, и даже самые безумные советы срабатывали — ко всеобщему удивлению!

Анна настолько воодушевилась своим новым увлечением, что поиски девочки и художника отошли на второй план.

До того самого момента, когда она, проходя мимо антикварного магазинчика, вдруг зацепилась взглядом за знакомый силуэт в витрине. Кукла! Снова эта фарфоровая кукла! Всё тоже розовое платье, но теперь уже выцветшее, потрёпанное, кое-где подштопанное и подлатанное, но то же самое! Сомнений не было!

Просили за куклу много — антиквариат, редкий экземпляр, удивительно, что при таком состоянии её платья руки-ноги — всё было цело, ни трещинки!

Анна хотела было купить, но засомневалась. Нет, дело был не в деньгах — тут у неё всё было хорошо, но недавно она прикупила коттедж на окраине города. И если увезти куклу, которая, по её мнению, каким-то образом притягивала обоих, и девочку, и художника, туда, в коттедж, то вероятность того, что они забредут в её посёлок, катастрофически мала в сравнении с вероятностью увидеть куклу в витрине этого магазина почти в центре города. И она заключила сделку с продавцом. Оплатила полную стоимость и попросила придержать, потому как у неё дома пока ремонт, что отчасти было правдой, и что она не хочет, чтобы рабочие случайно повредили красавицу. Но при этом настояла, чтобы кукла по-прежнему жила в витрине, а если кто ей заинтересуется, тотчас же позвонить и сообщить. И спустя пару месяцев ей позвонили, и сообщили, что некий пожилой мужчина очень интересовался, и даже спрашивал координаты нового владельца, чтобы попробовать уговорить продать ему эту куклу.

Ну, наконец-то!

Словесный портрет, переданный продавцом по телефону, нарисовал в воображении Брюнера. Но теперь у Анны не было иллюзий на его счёт. Она прекрасно знала, что нынешний немец — это некогда её возлюбленный, её страсть, её боль, а теперь один из ключиков к её освобождению. И она записала контакт. Но звонить не торопилась.

Осталось найти Люську... Поиски через газеты и телевизионные передачи до сих пор ничего не дали. От друзей-беспризорников, с которыми она возобновила дружбу, хотя те и повзрослели, тоже новостей не было.

Анна отдала им мини-отель на откуп, при одном условии — чтобы содержали в порядке. Но подростки — что с них взять — то убрать за собой забудут, то продадут что-нибудь из имущества... Хотя... Анну теперь это не сильно беспокоило.

При том, что знакомый из милиции периодически и оповещал о новых найденных беспризорниках, Люськи среди них по-прежнему не встречалось. Каким-то образом она умудрялась избегать милиции, не попадаться, что при её проблемах с памятью можно счесть за уникальный дар!

Лишь однажды случилось неожиданное — Анне позвонил хозяин антикварного магазина и сообщил, что уже два часа какая-то чумазая девочка, одетая в тряпьё, стоит у витрины как приклеенная прямо напротив куклы. Пробовал отгонять — не уходит. «Всё бы ничего, но отпугивает клиентов.» — Жаловался хозяин.

— Она с трудом уговорила его задержать девчонку и вызвала такси.

Но за тот час, что она ждала машину, а потом ехала, девочки и след простыл. Хозяин оправдывался, что мол, звал, приглашал зайти внутрь, даже обещал куклу поближе показать, но Анна знала, нутром чувствовала, что этот брезгливый старикашка даже и не пытался. Этот ребёнок никогда бы не отказался от возможности взять свою куклу в руки.

Анна пыталась уговорить хозяина подержать куклу в витрине еще какое-то время на тех же условиях, но тот предъявил ультиматум — либо она забирает куклу, либо деньги — тем более, что есть ещё один покупатель на очереди, готовый заплатить, наверное, даже больше. Анна забрала покупку.

Девочка снова пропала, но теперь Анна знала — всё не так плохо! Оба — и старик и Люська в городе, а это уже полдела!

Глава 14 Давайте снова знакомиться

Девочка проснулась промозглым осенним утром. Хорошо, что нашла пальто, а-то бы ночью совсем замёрзла. В подвале было холодно. Ветер влетал через одно разбитое окно и вылетал через другое. С трубы гулко капала вода. Девочка поёжилась, накинула пальто на плечи, огляделась по сторонам: «Одна. И есть хочется.» — Сказала сама себе.

Встала, чуть размялась. Споткнулась обо что-то. Подняла — рюкзачок. Поднесла ближе к окну — в тусклых утренних сумерках мало что можно было разглядеть, но другого источника света нет. Она вытряхнула содержимое на пол:

Бутылка от пепси с водой, фонарик — проверила, работает, зубная щётка, завёрнутая в тряпочку — полотенце что ли? Щётка для волос и резинка, обмотанная вокруг ручки, блокнот? карандаш?

«О! булка!» — Схватила и стала жадно уплетать кусок вчерашнего засохшего батона, запивая водой. Ладно, жить можно!

Раскрыла блокнот, вооружилась фонариком, попробовала почитать — сумбурные записи без определённого порядка — бессмыслица какая-то. Закрыла.

«Стоп!» — Открыла ещё раз. — «А вот это интересно!»

Стала читать отрывок: «Сон. Дом большой, какой-то отель. Пять ступенек. Вошла. Женщина спросила, хочу ли я есть. Меня покормили...»

Покормили!

«Это же мой сон! Мне сегодня такой же снился! — Подумала она. — Почти! Про дом большой со ступеньками, который отель, только женщины не было... И не кормили...»

Продолжила читать дальше: «Шла по улице, в витрине магазина она! В потрёпанном розовом платье. Мне нужна эта кукла! Зачем? Не знаю. Просто нужна! Это МОЯ кукла!»

«Сегодня она тоже приснилась. Но уже не в магазине. Куклу положили в коробку, упаковали, перевязали и куда-то увезли. Как же я её теперь найду??» — По щекам почему-то поползли слёзы. Вытерла грязным рукавом.

«Было что-то ещё... — Продолжила вспоминать уже сегодняшний сон. — Гуляла по набережной. Сфинксы... Группа художников... Потом забрела в какие-то дворы — бродила по лестницам. Пустым, в доме никто не жил — расселили под капитальный ремонт. Больше ничего не помню... Надо хоть это записать!»

Нашла в блокноте пустую страничку, взяла карандаш и начала: «Сон на...»

Какое сегодня число, она не знала. «Ладно, — Решила. — потом допишу». Сделала пропуск. Продолжила. И про особняк с отелем, и про куклу, и про набережную, и про дворы.

С чувством выполненного долга закрыла блокнот и убрала в рюкзак. Причесалась. Отметила, что волосы грязные. Где бы помыть? Нет. В приют нельзя. Потом не выпустят.

Вышла из подвала во двор, огляделась по сторонам — «колодец». Нашла арку и оказалась, наконец, на улице. Первым делом записала адрес дома — сюда можно вернуться переночевать.

Ночью немного припорошило, но снег уже начал таять, превращаясь под ногами в слякоть. Девочка куталась в тёплую куртку, капюшон закрывал уши. Варежек не было, но длинные рукава свитера их легко заменяли. Только вот ноги в промокших кроссовках мёрзли.

Люди вокруг куда-то спешили. Обходили её на расстоянии. Она ни на кого не смотрела.

Из ресторанов фастфуда вкусно пахло едой. Но пока рано, попозже можно будет подойти с чёрного хода — может, что перепадёт? А пока... вот, буковка «М» — в метро! Греться!

Присела в уголке — чтобы никому не мешать, стала листать свой блокнот. Зачиталась.

Женщина в оранжевой жилетке подошла и спросила: «Ты чья?». Девочка посмотрела на неё, пожала плечами: «Ничья» — и продолжила с увлечением читать блокнот. Через несколько минут женщина вернулась не одна.

— Вот, сидит беспризорница. — Пожаловалась она милиционеру.

Слово «беспризорница» подействовало мгновенно. Девчонка вскочила, как ошпаренная, и сиганула к выходу. Рука представителя власти лишь скользнула по её рюкзаку, но поймать не смогла.

Девочка выбежала из метро — на улице к тому времени уже немного распогодилось. Об утренней слякоти напоминал лишь мокрый асфальт. Кроссовки успели подсохнуть, и она, как ни в чём не бывало, зашагала по тротуару.

Какие варвары додумались поворачивать вентиляцию в ресторанах фастфуда не в задние дворы, а в сторону улицы? Она шла на запах. Макдональдс. Заглянула внутрь, народу было мало, еды — тоже. В это время суток очередь туда стояла в основном за кофе.

Пристроилась в уголке подальше от прилавка и наблюдала, ждала, не оставит ли кто хоть кусочек.

Проследила глазами несколько тарелок, отправленных в мусорку. Пустых.

Кто-то толкнул в плечо. Она обернулась.

— Держи! — Сказала девушка, сунула в руку свёрток, улыбнулась, — Ты чья? — и присела не корточки.

— Спасибо! — Ответила девочка.

— Как тебя зовут?

— Я пойду? — Она просочилась мимо девушки к двери — та не пыталась задержать — и на выходе, махнув свёртком, бросила ещё раз. — Спасибо!

На ходу развернула бургер, откусила и поспешила подальше.

С завтраком покончено. Что теперь? Обратно в подвал не хотелось — там темно и холодно. Гулять — тоже не жарко, но в движении всё же лучше.

Девочка продолжала идти по улице, не сильно глядя под ноги и не заботясь о направлении. Задумалась: «Эта женщина в метро, и другая, в Макдональдсе — они обе спросили: «Чья?»... а, действительно, чья?»

Родителей она не помнила. Да, собственно, никого не помнила. При этом хорошо ориентировалась в большом городе, только как-то немного странно... Она помнила улицы, дома, но как будто видела всё в кино. Или во сне. Вот и сейчас она шла по набережной небольшой речки в сторону особнячка, она отлично знала, куда идти, но некоторые дома были не тех цветов, не таких, какими она их помнила, а других не было совсем...

Пришла. Примерно таким был мини-отель в её сне — бледно-розовое здание с грязными подтёками, пять широких ступеней, покрытых снежной жижей... Поднялась, дёрнула ручку двери — закрыто...

Обошла здание вокруг, нашла арку во двор. Ничего интересного: асфальт, мусорный бак. Заглянула — пустой. Рядом какой-то строительный мусор. Пара дверей в здание. Обе закрыты.

Вздохнула и побрела дальше.

Ярко светило солнце, стало немного пригревать. Девочка вышла на набережную Невы — посмотрела на рыболовов с удочками, выстроившихся в ряд вдоль парапета. Некоторым везло, и они вытягивали мелкую рыбёшку, другие же упрямо вглядывались в тёмную свинцовую воду в надежде на удачу. Послушала разговоры — кто-то ловил для кота, кто-то для себя, а кто-то просто так — из спортивного интереса. Вдоволь насмотревшись и наслушавшись, она отправилась дальше. Остановилась на мосту, полюбоваться водой, чайками — гораздо более удачливыми рыбаками, нежели те, кого она встретила чуть раньше.

На другой стороне реки её внимание привлекла группа художников — кто-то ещё только готовился, регулировал мольберт, выбирал вид, а у кого-то уже были наброски набережной, сфинксов, собора на другой стороне реки. Все художники были молодые, они болтали, подсказывали что-то друг другу, шутили.

Лишь один — заметно старше этой группы, уже седой, стоял в отдалении и критически разглядывал своё неоконченное произведение. Девочка подошла поближе и удивилась. На картине была совсем другая набережная — маленькой речушки, откуда она только что пришла, а главным персонажем был бледно-розовый с грязными подтёками особнячок... тот самый.

— Здравствуйте! — Она улыбнулась старику.

— Здравствуй. — Не отрываясь от полотна, ответил художник.

— А почему Вы рисуете этот дом? Он же не здесь?

— Картины пишут. — Медленно, будто растягивая слова, поправил старик, прорисовывая жёлтые листочки на деревьях. Потом шагнул назад, продолжая неотрывно смотреть. — Нравится?

— Ну, не знаю... мрачно как-то. Но похоже!

Мужчина, наконец, посмотрел на девочку, и рука его застыла.

— Мы знакомы?

— Не знаю. — Бойко ответила девчушка, пожав плечами. — Я не помню. А Вы меня знаете??

— Много лет назад я знал девочку, очень похожую на тебя. Её звали Аня.

Имя ей не показалось знакомым, но она продолжила разговор:

— А Вас как зовут?

— Когда-то меня звали Николаем... — И через секунду добавил. — Петровичем. Но это тоже было очень-очень давно. Кажется, что в другом мире, в другой жизни. А тебя как зовут?

— Я не помню... — Она погрустнела.

— А где ты живёшь?

— Нигде! — Снова бойко ответила она, склонив голову набок.

— Совсем нигде? — Старик удивился. — Сирота? И родителей нет? Родственников? Никаких?

— Наверно, сирота... Наверно, нету. Я никого не помню.

— Ребёнку нельзя одному! Тем более в таком большом городе, как этот!

Девчонка лишь пожала плечами и продолжила изучать его творение.

Он вспомнил, как очень давно — ещё в той, прошлой жизни, он удочерил одну такую сиротку, ничего не помнящую. Он бы и сейчас без лишних раздумий протянул руку помощи, но что теперь он, старик, может предложить ребёнку?

— Ты из приюта сбежала?

— Не-а, я сама по себе!

— А в приют не хочешь? Тебя там и оденут, и обуют, и покормят.

— Не хочу. — Посерьёзнела.

— Чаю хочешь? — Сменил тему художник, доставая из старого потрёпанного портфеля облупившийся металлический термос.

— Хочу!

Он отвернул крышку, под ней оказался стаканчик. Старик поставил обе ёмкости на гранитный парапет, открыл пробку, выпустив из термоса облако пара, словно джинна — и налил в них ароматного чая.

— Только не торопись, горячо! — предостерёг он.

Девочка аккуратно взяла стаканчик, подула, чуть пригубила.

— Несладкий. — Констатировала она.

— Ты любишь с сахаром?

— Не знаю... — Задумалась.

Старик покопался в портфеле ещё и выудил оттуда пару бутербродов.

— Как знал, что пригодится! Тебе с колбасой, или с сыром?

Сначала она хотела возразить, что не голодна. Но когда ещё вот так вот предложат? Поэтому взяла тот, что с колбасой.

Так они, молча, перекусили, глядя то на Неву, то на чаек, то на сфинксов, то на группу художников.

— Завтра придёшь сюда? — Поинтересовался старик, закрывая термос. — Я здесь почти каждый день.

— Не знаю. — Честно ответил ребёнок.

Глава 15. Аня? Нет, не Аня...

Проснулась в промозглом подвале. В мутное окошко пробивался тусклый свет, с трубы гулко капала вода, большое взрослое пальто, в которое она завернулась, как в кокон, согревало не хуже одеяла. Осмотрелась по сторонам — мало что можно было разглядеть. Поднялась, из складок пальто выпал блокнот, за ним карандаш.

Подошла к окну — поближе к свету, начала читать: «...на набережной у Академии Художеств... Художника зовут Николай Петрович... обещал принести ещё бутербродов. Посоветовал записывать не только сны, но и события прошедшего дня... Хорошая идея!..»

Сегодняшний сон она не запомнила совсем — может, ничего и не снилось? Продолжила читать дальше.

«... пустой квартирный дом на набережной Мойки, завешенный строительной сеткой, красивый витраж на лестнице... Никак не могла вспомнить, что она в этом доме искала...» Дальше записи обрывались. Блокнот кончился.

Свет из мутного оконца выхватил бесформенный силуэт на столе. Подошла ближе. То, что она приняла за стол, оказалось строительными козлами, на них — рюкзачок. Высыпала содержимое: пустая бутылка от пепси, щётка для волос, небольшое полотенце, фонарик — проверила, работает, зубная щётка. Причесалась, заплела косичку. Нашла вентиль на трубе, налила воды в бутылку. Много мимо, ну и ладно.

Сначала нужно найти завтрак.

Вышла из двора-колодца, огляделась по сторонам и пошла в сторону метро — там народу больше, больше магазинов, а значит и шанс найти пропитание выше.

Под ногами хрустел выпавший ночью снег. Девочка куталась в куртку, придерживая капюшон, который ветер так и норовил сдуть. Зашла в метро и сразу вышла — у самого входа разговаривали двое в милицейской форме — от этих лучше держаться подальше!

В Макдональдсе в уголке прислонилась к стенке, но простояла там не долго — выгнали.

Побрела дальше в сторону розового особнячка. Пока шла, нос и уши подмёрзли, да и пальцы на ногах уже с трудом чувствовала. Решила направиться сразу к Неве в надежде, что её знакомый художник уже там. Судя по записям в блокноте, он уже не раз её подкармливал, и с собой что-то давал — то пачку печенья, то пирожок.

Ещё с моста она заметила одинокую фигуру в длинном пальто радом с мольбертом, и ускорила шаг. Художник стоял и отбивал ритм ботинками, воротник пальто был поднят, объёмный шарф был кое-как обмотан вокруг, а длинные концы развевались на ветру словно знамёна, «уши» его шапки-ушанки были завязаны под подбородком. Он стоял к ветру спиной и не сразу заметил свою знакомую.

— Здравствуйте! — По возможности бойко сказала девочка.

— Ну, здравствуй! — Обрадовался старик, и оценивающе оглядев её, добавил. — Замёрзла?

— Немного. — Она пожала плечами, шмыгнула и вытерла нос рукавом. Заглянула в мольберт — пусто, новый чистый холст. — И есть хочется.

Старик вздохнул.

— Сегодня я без еды... — Но, заметив огорчение на детской мордашке, добавил. — Но это поправимо! — Он быстро собрал мольберт, потом размотал свой шарф и укутал им ребёнка так, что из капюшона только глаза выглядывали. — Пойдём? — Снял перчатку и протянул ей руку.

Девочка взялась за руку.

— Да ты совсем замёрзла! Пальцы — как ледышки! — Он, недолго думая, сунул её и свою руку в тёплый карман своего пальто.

Минут десять спустя они оттаивали в кафе. Он заказал омлет и себе, и ей, горячий чай им уже принесли, и так, обнимая чашку обеими руками — каждый свою, они изучали друг друга.

Его пальто шарф, шапка, мольберт и её куртка и рюкзак, — всё возвышалось горой на соседнем стуле.

На девочке был большой толстый вязаный свитер с длиннющими рукавами — явно со взрослого плеча, джинсы, и всё те же видавшие виды кроссовки.

Старик тоже был одет в толстый свитер, который, однако, был ему по размеру. Брюки, зимние ботинки.

Они сидели молча. Так же молча поели. Повисла пауза.

Наконец, художник спросил:

— Ну как, согрелась?

— Согрелась, спасибо. — Ответила его спутница, широко улыбаясь, и взялась за свою куртку.

— Погоди, присядь.

Девочка послушно села обратно, не отводя взгляда от старика.

— Выслушай меня, пожалуйста. — Он вздохнул. Она в ответ кивнула. — Когда-то давно у меня была воспитанница, очень похожая на тебя. — Продолжил он. Я тебе как-то говорил, но ты, наверное, не помнишь. Она тоже всё забывала, — Старик усмехнулся. — Я уже не молод, и не знаю, на сколько меня хватит. И я знаю, что в приют ты не хочешь. Но сейчас на улице холодно...

Девочка нетерпеливо заёрзала.

— Не волнуйся, — Уверил её старик, — только если сама захочешь — тогда помогу тебе устроиться. А пока, если, конечно, не возражаешь, квартирка у меня небольшая, но тёплая. И вода горячая есть. И бутерброды... — На последнем слове он снова усмехнулся. — В общем, если хочешь пожить у меня, хотя бы до весны, я возражать не буду — тебе тепло и мне повеселее будет...

Девочка с недоверием посмотрела на него.

— Не бойся, не обижу. — Задумался на минуту, а потом добавил. — Но, если пока не хочешь — ты знаешь, где меня найти. — Только обязательно запиши это в свой блокнот!

Она вытащила из свалки одежды свой рюкзак, оттуда заполненный блокнот, и показала старику — ни единой пустой странички.

— Так. — Он хлопнул себя ладонями по коленям и встал. — Давай-ка в магазин зайдём!

Он расплатился за завтрак, они оделись и вышли на улицу.

Ветер немного поутих, показалось из-за туч солнце. Белоснежное покрывало слепило глаза, ветви деревьев, покрытые инеем, сверкали точно самоцветы.

— Такая красота — прям на холст просится! — Улыбнулся старик, но девчушка не отреагировала, будто не с ней говорят, она шла чуть впереди и пинала комочки снега. — Сюда! — Позвал он.

Она оглянулась и прочла надпись над дверью магазина: «Канцелярские товары».

— Тебе же нужен блокнот? — Он приглашающе открыл дверь.

Она кивнула, и зашла.

Выбрали два — большой и поменьше. Ещё по паре ручек и карандашей — цанговых, чтобы не точить, и грифелей к ним.

— Спасибо! — Девочка аккуратно убрала всё в свой рюкзак.

— Теперь давай-ка зайдём на рынок — тут недалеко.

— Зачем? — Она удивилась.

— Увидишь.

К её удивлению, рынок оказался не продуктовым, а вещевым.

Прямо у входа старик приметил палатку с шарфами и шапками.

— Как тебе вот эти? — Он указал на ярко жёлтый гарнитур.

Глаза девочки на мгновенье загорелись, но тут же потухли. Старик вопросительно на неё посмотрел.

— Я не могу это принять, это слишком дорого. — Ответила она будто заученной фразой.

— Аня,.. прости, не Аня... Мне больно смотреть, как ты мёрзнешь. Я понимаю, что идти с незнакомым человеком неизвестно куда, возможно, страшно, и я ни в коем случае не хочу давить на тебя, но мне будет легче, если я буду знать, что твои ноги и голова в тепле, где бы ты ни была.

— Ноги?

— Да, и ноги тоже. Я потому и привёл тебя на рынок — здесь всё недорого... а у меня есть небольшие сбережения, и тратить мне их всё равно не на кого. Пожалуйста, не отказывайся.

На самом деле причина выбора именно рынка была немного другая — в магазин бы её в таком виде просто не пустили, но об этом он умолчал.

Девочка задумалась. Потом серьёзно взглянула на старика и сказала? «Ладно. Одевайте!»

Тот деловито кивнул и снова обратился к палатке с шарфами и шапками.

Она выбрала синюю с белым шапку с большим помпоном и шарф к ней. Потом шерстяные варежки.

Подобрали сапожки на меху, с прорезиненным низом — что надо для Питерской слякоти! — немного на вырост, ещё носочки шерстяные — 2 пары.

Переобулась сразу, и через несколько минут старик заметил, как «снегурочка» начала оттаивать — уже не дрожала, как осиновый лист, и ножками не стучала.

— Получше? — Спросил он, улыбнувшись.

— Спасибо! — ответила «снегурочка». — Только... так мне теперь еду не дадут... — И погрустнела.

— Дай-ка мне свой блокнот. — Старик написал на обложке адрес, телефон, имя и отчество «Николай Петрович», потом подумал и добавил «художник у сфинксов», показал. — Так поймёшь? — И, дождавшись кивка, с улыбкой добавил — У меня для тебя всегда найдётся пара бутербродов.

— А помыться у Вас можно? А-то... — Почесала затылок, потупилась. — У меня волосы грязные...

Старик оживился.

— Конечно! Если ты уверена. То есть, если не боишься.

Она вздохнула, подумала пару секунд и ответила.

— Не боюсь!

— Ну, тогда пойдём.

Глава 16. Аня

Квартирка у старика была, действительно, небольшая, однокомнатная. Ничего лишнего — кровать, письменный стол, стул, книжная полка, шкаф, правда, на блага цивилизации он не скупился, бытовая техника в доме была, и вся относительно новая.

— Сначала чай? Или мыться? — Спросил Николай Петрович, как только они вошли.

Девочка не ответила, молча, прошла сначала в кухню, потом в комнату, заглянула в туалет и в ванную, Убедившись, что никого кроме них в квартире больше нет, успокоилась, сняла, наконец, куртку и сапоги и ответила: «Мыться!»

Он включил воду, чтобы чуть прогрелась, положил на стиральную машину свежее полотенце, показал шампунь, мыло, выдал чистую футболку из своих.

— Ванну набрать, или под душем?

— Я сама. Я разберусь. — Она посмотрела на него исподлобья.

— Ну хорошо. — Старик вышел и закрыл за собой дверь.

Слушая, как в ванной бежит вода, он поставил чайник. Хотел сделать бутерброды, но, наткнувшись в холодильнике на фарш, передумал. Заварил макароны, обжарил фарш с лучком, смешал — получились макароны по-флотски.

Мылась девочка долго, минут сорок. Наконец, вышла. Одетая в свои джинсы и старый свитер, босиком. С волос на пол капала вода.

Старик покачал головой: — Зачем же ты в грязное опять? Я же положил футболку?

— Большая очень.

Он, заметив на полу лужицу, подхватился, достал чистое кухонное полотенце, других, видимо, больше не было, и хотел было накинуть ребёнку на голову, но та отстранилась. Он осёкся и протянул ей.

— На вот, волосы протри, капает. И хотя бы носки надень, пожалуйста — пол холодный.

Она взяла полотенце и сама, пусть немного неуклюже, но протёрла, как могла. Пока надевала новые шерстяные носки, лужица была вытерта на сухо, стол сервирован, свежий чай заварен.

— Есть будешь? — Николай Петрович развернул ком одеяла на стуле внутри которого обнаружилась кастрюлька. — Я тут укутал, чтоб не остыло. Макароны по-флотски.

Девочка заглянула, втянула носом запах и ответила:

— Буду!

Вдоволь наевшись и запив всё свежезаваренным чаем, она засобиралась. Сходила в прихожую, надела свои новые сапожки. Кроссовки убрала в рюкзак.

Старик поморщился.

— Постирать бы, а-то что ж так в грязном и будешь ходить?

— А можно??

— Конечно, можно. На ночь останешься, или завтра за чистым зайдёшь?

Девочка задумалась на минуту, потом решительно ответила:

— Завтра! — и потянулась за курткой.

— Куда же ты так торопишься? Волосы мокрые, мороз на улице. Хоть обсохни немного, тогда и пойдёшь. Ещё не скоро стемнеет. Успеешь.

Николай Петрович очень не хотел её отпускать — снова, одну, неизвестно куда. Так надеялся, что его «не Аня» останется! Это ведь она? Кто же ещё!

Она снова задумалась.

— Нет. Я пойду. — Решительно взяла куртку, шапку, шарф, оделась.

— Ну, как хочешь... Адрес мой у тебя есть. Погоди! — Сходил на кухню, принёс пачечку крекеров. — Вот. Хоть что-то!

— Спасибо. — Она кивнула, убрала крекеры в рюкзак и вышла, прикрыв за собой дверь.

Старик присел, вздохнул... Решил было помыть посуду — не хочется. Попылесосить что ли? Тоже не хочется. Он пошёл в комнату, остановился у мольберта — чистый холст, посмотрел... выдавил немного краски... почему-то оранжевой. Несколько размашистых мазков, без эскиза, так. Отошёл на пару шагов — не то! Перечеркнул всё той же краской, отложил кисть... Ничего не хочется. Хочется только, чтобы «не Аня» вернулась... Будто жизнь его вдруг обрела смысл! И снова потеряла...

Подошёл к книжной полке, рука скользнула по корешкам книг — всё уже много раз перечитано. В библиотеку идти холодно. Завтра. Закрыл глаза и наугад ткнул в один из переплётов: «Ну, значит, снова Пушкин... проза».

Достал томик, открыл немного неуклюже, чуть не выронил, поймал, но одна страница выпала.

Нет, не страница. Фото.

Фото его забывашки — то самое, украденное из архива. Он и забыл, где его припрятал — искал и найти не мог!

Отложил Пушкина на стол и уставился на фотокарточку — точно она! Одно лицо! Теперь и последние сомнения отпали!

Ну что ж. Остаётся ждать, когда она снова зайдёт.

День потихоньку клонился к вечеру, на улице стемнело.

Николай Петрович никогда не ужинал, точнее уже и забыл, когда в последний раз. Только чай с пряником, или печеньем — вот и весь ужин.

Готовился уже ко сну, как вдруг в дверь позвонили. Открыл — на пороге стояла соседка, а рядом — забывашка.

— Вот, на подоконнике на лестнице спать пристроилась, я хотела её в милицию отвести — может, потерялась, но говорит, что Ваша! Имя вот только не говорит.

— Анечка, что ж ты не позвонила! Заходи скорей! Замёрзла?

— Я номер потеряла. И квартиру забыла.

— Спасибо, Ирина Андревна. Это внучка моя — Анечка. Я ждал, что приедет, только не знал, когда.

Соседка покачала головой:

— Одна?? Сколько ж тебе лет-то, детка? Что тебя одну вот так отпускают!

— Так ведь на поезд-то посадили, а с вокзала должна была позвонить, чтобы я встретил... — Старик поторопился ответить. — Хорошо, хоть домом не ошиблась!

— И где так вывозилась-то? Вон, на куртку смотреть страшно! И рукав порван... Если б не сапожки, подумала бы, что бомж! Ну ладно. Нашлась — и слава богу! Спокойной ночи, Гюнтер Фридрихович.

— Готфрид. — Поправил он — соседка всё никак не могла запомнить имя. — Спокойной ночи Ирина Андревна! Спасибо!

Забывашка вошла в квартиру и поставила рюкзак на пол в прихожей.

Когда дверь, наконец, закрылась, оставив соседку снаружи, она вздохнула и сказала: «Спасибо!»

— Остаёшься?

— Если можно...

— Можно. Хмм... Я не подумал, уложить-то мне тебя негде. Даже раскладушки нет.

— Я могу так, на полу! — С готовностью ответила девочка.

— Ну, совсем-то уж на полу не надо!

Он расстелил кровать, снял матрас и положил на пол.

— Прости, кровать уступить не могу — с пола я с утра, боюсь, не встану, возраст уже не тот...

— Я вот тут, в прихожей, можно? — Ответила гостья, деловито оттаскивая матрас.

— Там сквозняк! Давай-ка лучше на кухню!

Принёс простынку, в наволочку засунул старый свитер — вместо подушки, достал плед.

— Ничего не забыл?

Она пожала плечами.

— Анечка.

Девочка оглянулась.

— Меня действительно Аней зовут?

— Assieds-toi, tu veux du thé?* — Он перешёл на французский.

— Oui!** — Она тоже, чем вызвала улыбку на его лице. Помнит!

*Assieds-toi, tu veux du thé? — Присядь. Чаю хочешь?

**Oui — да

— Достань-ка свой блокнот. Давай запишем, где ты сегодня была, что делала, хорошо?

— А я уже!

— Почитать можно?

Она замешкалась.

— Если стесняешься, я не настаиваю! Просто запиши, как ты здесь, в этой квартире оказалась, а завтра с утра перечитаешь. Ну, чтобы вспомнить!

Она достала блокнот, ручку, присела за столом, посмотрела на старика и повторила вопрос.

— Меня действительно Аней зовут?

— Не совсем. — Задумался. — Точнее, я не уверен.

— Но Вы меня знаете? Иначе ведь не пустили бы?

— И да, и нет. Мы встречались много лет назад. Ты и тогда всё забывала. И имя тоже. Имя Аня ты сама себе выбрала.

— А много — это сколько? - Она склонила голову на бок и прищурилась, будто считая в уме.

Старик задумался. Объяснить ребёнку, что они уже почти сто лет знакомы, невозможно! Можно попробовать — всё равно забудет! А если запишет? Да и надо ли вдаваться в подробности?

— Иногда мне кажется, что лет сто назад! — Отшутился, а Аня засмеялась.

— Почему соседка назвала вас Гюнтер Фридрихович? Вас же не так зовут! — Она перевернула страницу в блокноте и удостоверилась.

— Готфрид. Это мой псевдоним... как художника. Долгая история.

Чайник закипел. Николай Петрович всё-таки уговорил её переодеться в его футболку, чтобы одежду постирать, а пока заварил чаю, достал сушки...

Переодевшись, она укуталась в плед и уселась на стул, подобрав ноги, как птенец на жёрдочке — совсем как тогда, когда они только познакомились. Так за разговорами и за чашкой чая с сушками они просидели до глубокой ночи. Иногда Аня что-то записывала в свой блокнот и снова откладывала его в сторонку. Когда, наконец, оба стали клевать носом, было решено всё-таки идти спать. Гостья буквально сползла со стула на подготовленный тут же, на кухне матрас и всё так же укутанная в плед почти мгновенно уснула. А Николай Петрович ещё долго ворочался в своей постели, то и дело просыпаясь, а потом снова проваливаясь в сон. Спал он плохо. Беспокойно.

Глава 17. Подарок

Наутро он застал её сидящей за столом и читающей, с карандашом в руке. Матрас лежал рядом, скатанный в рулон. Она мельком глянула на него и снова уставилась в свой блокнот. Подумал: «Это хорошо. Не испугалась».

— Интересно? Почитаешь мне?

Аня взглянула на него исподлобья и помотала головой.

— Ну, как хочешь. Завтракать будешь?

— Буду!

Радовало Николая Петровича хотя бы то, что он всегда мог положиться на её аппетит! А сытый человек обычно более расположен к общению. И он всё-таки смог немного разговорить гостью.

Блокнот она не дала, но рассказала последний сон. А снился ей большой дом, даже особнячок, радушная хозяйка, а самое главное — кукла! Большая старинная кукла, в розовом платье и с тёмными волосами. Она там!

После завтрака гостья засобиралась.

Одежда была постирана и упакована в рюкзак, Николай Петрович кое-как подлатал рукав куртки, пока они разговаривали. Девочка оделась и была готова следовать указанным во сне маршрутом.

— Всё-таки уходишь?

— Мне надо!

— Можно, я пойду с тобой?

Пожала плечами.

— Минутку! Я быстро!

Через пять минут они вышли из дома. На улице было по-прежнему морозно, как и вчера, но ветер поутих. Ярко светило солнце. Аня уверенно шла в сторону Невы, потом по набережной к мосту Лейтенанта Шмидта — тому самому, у Академии Художеств. Миновав мост, площадь, они вышли к Новой Голландии — за ней Пряжка.

Николай Петрович, конечно же помнил и уже догадался, о каком именно доме шла речь в Аниных снах. Ведь именно сны привели её туда почти сто лет назад в поисках куклы.

Особняк был теперь окрашен в грязно-розовый цвет. А подтёки под карнизами и другими выступающими частями делали вид его ещё более унылым. Девочка взбежала по ступенькам: «Один-два-три-четыре-пять!» и смело потянула дверь на себя. К удивлению обоих, дверь легко подалась, и они вошли.

В доме пахло печеньем! Так совсем по-домашнему! С кухни доносился шум металлической посуды, смешанный с гомоном голосов — будто целая бригада поваров готовила праздничный обед.

Увидев вновь-пришедших, хозяйка застыла. Да и все, кто был в этот момент на кухне, замолчали, уставившись на новых гостей. Компания была разношёрстная — в основном подростки.

Придя в себя после лёгкого замешательства, женщина заулыбалась:

— Проходите, не стесняйтесь! Не ожидала вас так скоро! Чаю? Кофе? Пальто можно вот тут на диванчик положить.

Николай Петрович оглядел публику: человек семь — одни мальчишки лет от десяти до пятнадцати, одетые кто во что горазд — скорее всего, беспризорники.

— Ничего не нужно, спасибо! — Вежливо ответил он и сел на предложенный стул. — Вы нас ждали?

То ли хозяйка дала сигнал, то ли сами поняли, но ребята засобирались, оделись, напихали печенья по карманам и направились к выходу. Тот, что постарше оглянулся и спросил: «Нам к ужину приходить?» И, дождавшись кивка хозяйки, удалился вслед за друзьями.

— Вы нас ждали? — Переспросил гость.

— В некотором роде.

— А кукла у Вас?? — Аня в ожидании смотрела на хозяйку.

— Терпение, деточка, терпение! Печенья не хотите? Свежее! С пылу — с жару! — Она достала противень из духовки и стряхнула всё на блюдо. Затем поставила перед обоими по кружке, — И чаю! — положила в каждую по чайному пакетику и налила кипятку в одну из них. Потом приостановилась и еще раз спросила гостя:

— Может всё-таки кофе?

Кофеварка уже урчала, наполняя кухню изысканным ароматом.

— Уговорили! — Он всё-таки сдался. — Пускай будет кофе!

Женщина удовлетворённо улыбнулась и, заменив кружку на изящную фарфоровую чашечку, наполнила её бодрящим напитком... Она знала, что Николай Петрович предпочитает чёрный, без сахара. Гость аккуратно приподнял предложенный сосуд, чуть повертел в руках, изучая узор, пригубил немного:

— Откуда она у Вас?

— Вы про чашечку? Вместе с домом досталась. Вам нравится?

Чашечка напомнила ему ту, что была у него тогда, давно, но он точно помнил, как разбил её. Немного подумав, ответил:

— Красивая. — И вернулся к своему вопросу. — Вы сказали, что ждали нас. Почему?

Хозяйка улыбнулась, пожала плечами.

— Вам это может показаться странным... может быть даже чудачеством? Вы мне приснились. А я привыкла верить своим снам. — И после небольшой паузы добавила. — Пальто-то снимите! И куртку. Жарко ведь! — Гости, наконец, последовали совету и сложили свою верхнюю одежду на небольшой старинный диванчик в гостиной, тот самый, на котором Николай Петрович когда-то нашёл забывашку много-много лет назад.

— Вам тоже сны снятся?? — Вклинилась в разговор Аня.

— Да, деточка, сны многим снятся, но вот так в деталях сбываются далеко не у всех! А тебе что снилось?

— Мне приснилось, что я прихожу в этот дом, и Вы отдаёте мне мою куклу... — Она потупилась.

— Как зовут тебя, дорогая?

Девочка неуверенное ответила:

— Аня? — и глянула на своего спутника.

Хозяйка заозиралась по сторонам, будто в ожидании чего-то, но ничего не произошло. Да и должно ли?

— Аня? Анна? — А мы, знаете ли, тёзки! Меня Анна Григорьевна зовут!

— Николай. Петрович. — Запоздало представился гость и протянул руку. — Она ответила лёгким рукопожатием, и с трудом скрывая разочарование, сказала — Вот, кушайте печенье! — и поставила перед ними блюдо.

А разочаровываться было с чего. Девочка назвала своё имя, и ничего не произошло. Абсолютно ничего! Тогда чьё имя нужно было вспомнить? Может, не её? А может, всё дело в кукле? «Обязательно надо попробовать!» — Подумала хозяйка, извинилась и удалилась на несколько минут. Вернулась с большой коробкой.

Немного странно, но её гости не разговаривали — каждый был занят своим делом: Аня, дожёвывая очередную печенюшку, что-то записывала в свой блокнот, а Николай Петрович продолжал рассматривать уже пустую чашечку.

— Ещё кофе? — Поинтересовалась хозяйка?

— Нет, спасибо! Было очень вкусно, но мне достаточно! — Он улыбнулся.

— Анечка, дорогая, вот, открой! — На стол перед девочкой легла коробка. Та встала, благоговейно развязала ленту — она это уже делала во сне — сняла крышку, отвернула листы обёрточной кальки и ахнула. По щеке покатилась слеза, девочка шмыгнула носом и вытерла глаза рукавом. Всхлипывая, она водила рукой над куклой, боясь прикоснуться, и только повторяла:

— Это она... Это она...

— Но это очень дорого! — Возразил гость — уж он-то знал цену.

— Возьми, не бойся! — Сказала хозяйка Ане, не обращая внимание на Николая Петровича, и пододвигая коробку ещё ближе к девочке.

— Можно??

— Конечно, можно, она твоя.

Аня аккуратно достала куклу из коробки и прижала к себе. Услышав еле заметный треск рвущей ветхой ткани, она снова ахнула и стала на вытянутых руках рассматривать игрушку. Найдя повреждение, вздохнула, глянула поближе. В том месте уже были стежки — нитки разных цветов. Да и в других местах — платье латали много раз.

Не смотря на возражения гостя и на его попытки оплатить подарок хотя бы в рассрочку, с куклой девочку уже никто не разлучал. Анна настояла на подарке, мотивируя тем, что сама видела это в своём сне и отступать от него не намерена.

Они посидели и почаёвничали ещё немного, поговорили.

Хозяйка невзначай попросила девочку назвать своё имя ещё раз.

— Аня. — на этот раз она ответила с удивлением. И снова ничего не произошло.

«Значит, дело не в кукле.» — Подумала Анна Григорьевна.

Поблагодарив за гостеприимство и за подарок Николай Петрович с Аней покинули особняк, пообещав при этом заходить в гости, раз уж хозяйка так настаивала.

Глава 18. Все расстоянья когда-нибудь в круг замыкаются

Время шло. Между пожилым художником и хозяйкой некогда мини-отеля, а теперь просто особнячка завязалась робкая дружба. Он периодически захаживал в гости, и Аню брал с собой — та не возражала, хотя она и забывала всё на следующий день, как и раньше, но в её блокноте было записано, как к ней попала её любимая кукла, и, почему бы ещё раз не отблагодарить хорошего человека?

Иногда Николай Петрович уходил по каким-то своим делам и оставлял девочку на попечении Анны Григорьевны. И тогда наступало время сказок!

Хотя сказки то были не обычные, привычные нам, а то про юную ведьму, то про молодого принца, то про неуклюжего кота, то про девочку, забывшую своё имя.

Вечером, когда они возвращались в свою маленькую квартирку, Аня записывала всё, что помнила в свой блокнот.

А потом... а потом соседка, Ирина Андреевна, ненароком поинтересовалась, почему девочка в школу не ходит?

И Николай Петрович задумался.

Нет, не о школе. Он ещё тогда, давно, заметил, что, не смотря на проблемы с памятью, девочка запоминала то, чему он её обучал. И одним из свидетельств было то, что и сейчас она легко переключалась с русского на французский и обратно. Проблема была в том, что раньше он жил один — тихо, спокойно жил, никому не мешал, никто им не интересовался. Но теперь с ним Аня, а дети всегда привлекают больше внимания. Прошло полгода. Если кто-то теперь начнёт интересоваться её историей и обнаружит, что она ему не родственница, и живёт в его квартире без регистрации... Её отправят в приют. А его? Ведь посадят же... Ещё какое-нибудь растление малолетних припишут. Припомнились ему косые взгляды да сальные шуточки коллег тогда, почти сто лет назад, когда забывашка сбежала, а он пытался её разыскать. А у него не то что в мыслях такого не было! Да он бы морду набил любому, кто б даже подумать такое посмел. Она ж ребёнок! Она ему почти как дочь!..

А если обнаружится, что она не растёт? Тогда её снова запрут в каком-нибудь исследовательском центре генетики, теперь уже навсегда...

И тогда он решился. Собрал свой небольшой скарб, закрыл квартиру, оставив её на попечение Анне Григорьевне, с которой он сдружился, и которой доверял, и уехал. Аня отправилась вместе с ним, и кукла, естественно, тоже.

Они путешествовали по стране. Всё больше автобусами — там документов не нужно. Он всегда представлял девочку своей внучкой Анечкой. Переезжали с места на место, нигде не задерживаясь больше чем на год-полтора — пока никто не заметил, что ребёнок не меняется, не растёт. Квартиры снимали, или избушки в деревнях.

Николай Петрович подрабатывал — писал портреты на заказ, пейзажи, плюс пенсия — на скромную жизнь хватало. Свои ранее скопленные сбережения старался не трогать.

Аня продолжала каждый вечер записывать события дня. И хоть и по-прежнему не запоминала того, что происходило с ней самой, однако с лёгкостью адаптировалась ко всему новому — и интернет не стал исключением. Она даже завела себе страничку в соц. сетях, однако друзей у неё там не было — потому что всех знакомых она тоже на следующий день забывала. В обязанности же Николая Петровича входило каждое утро напоминать ей заглянуть на её же страничку ВКонтакте и почитать день вчерашний, что они и делали вместе.

Прошли годы. Лет пятнадцать? Или даже больше? Пожилому художнику уже частенько отказывала память. Он уже и не помнил, почему, но знал, что больше года засиживаться на одном месте нельзя, продолжая переезжать как по инерции.

И кукла тоже путешествовала с ними. Везде. Платье её всё больше и больше походило на лохмотья, но Аня отказывалась его менять, даже когда сердобольная соседка, проживавшая в квартире напротив, в доме, где они тогда жили, сшила наряд — очень похожий на оригинал.

Николай Петрович перестал писать картины — рука теперь с трудом держала кисть, появилась лёгкая дрожь...

Старик чувствовал приближение конца — надо было позаботиться о ребёнке, передать её кому-то, объяснить... В памяти всплыл образ хозяйки гостиницы, где он как-то останавливался, и с которой потом подружился — одинокая женщина, без детей. Как-то по-особенному она смотрела на его забывашку... и, кажется, даже была в курсе её... необычности.

Конечно, столько лет прошло, и она тоже не помолодела, но всё же — он-то был заметно старше, значит, у неё ещё есть запас времени, чтобы помочь обустроить жизнь ребёнку. Он ещё не потратил все свои сбережения — оставит ей. Решено! Надо возвращаться в Петербург.

Адреса Николай Петрович не помнил, впрочем, как и названия мини-отеля. Поиск в интернете тоже ничего не дал. Тут и пригодились его картины — нет, они их не возили с собой, но фотографии некоторых из них всё ещё хранились в Анином планшете.

Девочка снова зашла ВКонтакт, посмотрела, какие есть группы любителей города, одна даже называлась «Петербург. Узнай место», добавилась в эту и в несколько других, вывесила в них картинки, изображающие особняк-гостиницу с вопросом, знает ли кто, где это?

Ответы не заставили себя долго ждать.

Пока свежо, и пока Аня ещё помнит, что сама помогала искать адрес, они собрались, Николай Петрович вызвал такси, и уже через час они оказались в искомом месте.

Давно стемнело — в декабре в Петербурге очень рано темнеет — часа в четыре, всего-то два градуса до Полярного круга! Они даже не сразу заметили особняк — дом был погружён во тьму — снова пустой, заброшенный. Фасад был затянут зелёной сеткой, поверх которой красовалось изображение самого здания, но в его лучшие дни.

Николай Петрович расплатился с водителем и вышел из машины — начищенные до блеска ботинки утонули в придорожной слякоти, но ему было всё равно, он давно перестал замечать такую ерунду. Затем он галантно, насколько это возможно старику с зачатками Паркинсона, открыл заднюю дверь и подал руку Ане. Та положила свою ладошку поверх и вышла, до тротуара тоже не достала и также занырнула в слякоть по щиколотку — благо сапожки на резиновом ходу. Главное, что кукла, которую она абсолютно везде и всегда таскала с собой, осталась сухой. Они отпустили машину и направились к зданию. Зачем? Там ведь явно уже никого нет... Девочка, наверное, из любопытства, а старик — расшевелить память — может, там ещё осталось хоть что-то, что поможет найти его хозяйку?

Небо было как обычно затянуто серым месивом, накрапывал мелкий дождик — всё меняется в этом городе: люди, дома — одни приходят, другие исчезают навечно, лишь погода всегда остаётся прежней...

На набережной было пусто, хотя время-то детское — часов восемь, наверное? Николай Петрович достал из кармана часы на цепочке, открыл — полвосьмого. Несмотря на то, что он старался поспевать за временем, имел сотовый телефон в кармане, и Ане обеспечил и телефон, и планшет, такие мелочи, как изящная чашечка для утреннего кофе, который он уже давно не пил, или часы на цепочке давали ему ощущение комфорта, чувство приостановленного времени.

Они приблизились к зданию.

Одна сторона ступенек утопала в снегу — дворники, наверное, постарались — накидали целый сугроб с тротуара, на другой же всё почти стаяло, и можно было подняться. Аня, как зайчик, в несколько прыжков преодолела лестницу и оказалась у входной двери, а Николай Петрович медленно, с одышкой преодолевая каждую ступень, считал:

— Одна, вторая третья, четвёртая, пятая...

Поравнявшись с ребёнком, он вдохнул запах этого старого дома и посмотрел наверх — над ними плескалось полотно с красивой картинкой — с арочными окнами, с колоннами, барельефами, розетками... — настоящий дворец! Под полотном в обе стороны тянулись затянутые зелёной сеткой строительные леса — по всему было видно, что стройка заброшена и давно. Пахло сырым деревом и сырой же штукатуркой.

«Заперто, наверное», — подумал Николай Петрович, положив руку на ручку двери, но та подалась на удивление легко.

Они вошли в здание — под ногами хрустела штукатурка и другой строительный мусор, света от уличного фонаря было достаточно, чтобы не переломать ноги, но толком что-либо разглядеть не представлялось возможным.

Зал был практически пуст, за исключением некоего предмета мебели, стоявшего прямо в центре помещения. Николай Петрович подошёл ближе — небольшой диванчик с резными перилами и вытертым бархатом сидений приглашал присесть, отдохнуть.

Старик взялся за резьбу рукой и покачал подлокотник — вроде крепкий, ноги его за день устали, и он позволил себе присесть. Откинулся на спинку — раскинул руки в обе стороны — всё так привычно: «Неужели тот самый? Ему уж лет сто — не меньше!». Позвал девочку присесть — та подошла, сначала усадила куклу, аккуратно расправив её платье, пусть уже не новое, и уже не совсем розовое — кое-где выцветшее, или застиранное, но всё ещё относительно целое, затем присела и сама. Так они помолчали с пару минут.

Наконец, старик вздохнул, не без труда поднялся и направился изучать окрестности — может ещё что-то осталось, что разбудит его засыпающую память...

Глава 19. Цветочек аленький

Старик прошёлся по гостинице — все двери нараспашку, комнаты пустые, только мусор под ногами... Вернулся в гостиную. Анечка к тому времени усадила на колени свою потрепанную временем куклу и в обнимку с ней задремала — «Ну, пускай поспит» — подумал Николай Петрович, и пошёл дальше.

Нашёл единственную закрытую дверь с табличкой «Кладовая». Толкнул — не открывается. Толкнул плечом — никак. Дверь на удивление тяжёлая, как будто только её и забыли поменять. Или сил у него уже почти не осталось...

Пошарил наверху — рука провалилась сквозь обои в крохотную нишу над дверью — нащупал ключ.

Вставил в замочную скважину, повернул, и дверь со скрипом подалась.

В комнате было темно, только полоска тусклого света из окна противоположной комнаты. Открыл дверь пошире — «О! Керосинка! И спички!» — Зажёг. Бумаги на столе, перо, чернильница. Стакан в подстаканнике — с бурыми разводами от высохшего чая, и ровный слой пыли на всём... Топчан в углу с небрежно кинутым вязаным одеялом, стопки книг рядом, когда-то аккуратно перевязанные, теперь же сползшие на бок.

И воспоминания хлынули рекой!

Он вспомнил коморку, топчан — он здесь жил... давно. Очень давно! Хотел поднять одеяло, чтоб расправить, но оно рассыпалось... моль и время постарались. Однако небольшой кусочек причудливой вязки всё же уцелел — старик поднял его, чтобы рассмотреть поближе — сердце сжалось! Кто-то вязал это одеяло специально для него! Девушка? Почему бы и нет? Все когда-то были молоды... и, возможно, влюблены... Он не мог вспомнить от кого, но знал, что это был подарок. Очень дорогой подарок! Сунул в карман.

Взглянул на стол — какие-то записи — ещё с ятями... но точно его почерк. Почитал — странно...не помнит такого. Но, с другой стороны, он много чего уже не помнит.

Разобрал страницы по порядку, зачитался — может, он был писателем? Вполне вероятно — в общем-то, очень даже неплохо — если закончить, можно попробовать отнести в издательство...

В дверях показалась Аня, с любопытством заглянула в полумрак:

— Можно?

Старик, молча, кивнул. Может, для неё, а может, что-то про себя.

Девочка тихонечко вошла.

— Ой, книжки! Можно?

Старик снова кивнул.

Она покопалась в развалившейся связке и выудила зачитанную книжку без обложки, сдула пыль: «Русския народнiе сказки».

Полистала, увлеклась, залезла на топчан, затихла.

Так они какое-то время и читали, молча, взахлёб — каждый своё.

И вдруг она прошептала: «Цветочек... аленький...» — сначала как-то неуверенно, как бы пробуя на вкус...

Затем уверенней, уже глядя на старика:

— Цветочек Аленький! Аленький! Я вспомнила! — Потом вдруг как опомнилась. — Мама!!

Николай Петрович посмотрел на неё с недоумением, а девочка уже бежала из коморки...

Вдруг дом задрожал, зашатался, керосинка упала, разбилась и зажгла бумаги на столе. Он похлопал по столешнице, пытаясь сбить пламя, но тщетно, огонь быстро растекался по поверхности... Старик схватил, что успел, стряхнул огонь с листов и опрометью бросился бежать — откуда силы взялись?

Огонь распространялся неимоверно быстро! Нереально! Как по спичкам в коробке!

Нашёл Аню и потащил её за собой к выходу. Девчонка упиралась: «Мама! Там мама!»

— Там никого нет! Там опасно! Бежим!

Но она вывернулась и сиганула обратно — в огонь! Старик за ней.

Перекрытия заскрипели и стали осыпаться.

Девочка подбежала к дивану, где недавно дремала и оставила свою куклу, но тут же отскочила — прямо перед ней обрушилась балка. Аня попыталась дотянуться до куклы, но где она — ведь только что была здесь!

Старик подскочил к ребёнку, обнял, закрыл собой. Раздался жуткий грохот. Взрыв? Дом вокруг них полыхал и рушился, а они стояли посреди этого безумия и не могли сдвинуться с места. Девочка тихо плакала в его рубашку.

Оцепенение прошло, когда крупная капля дождя сквозь дыру в потолке упала ему на волосы и затекла за воротник. Гроза! В декабре?? Пожар медленно затухал под ливнем...

— Цветочек ты мой Аленький... — прошептал мужчина, крепко сжимающий дочь. — Алёнка!

Девочка подняла на него зарёванные глаза, капли дождя сливались в один поток с её слезами:

— Я вспомнила, пап, я всё помню! — она протёрла мокрым рукавом своё не менее мокрое лицо, оставив жирный след сажи на щеке.

— Я тоже. — Он улыбнулся на её боевую раскраску.

Раздался треск досок и стон... из-за дивана.

— Мамочка! — Алёнка бросилась на звук. Отец следом.

Прислонившись к спинке, тяжело дыша, сидела женщина в затёртых, замызганных розовых лохмотьях, которые некогда были платьем.

Увидев Алёнку, она через боль улыбнулась.

— Мама! Мамочка! — защебетала девочка, подвинула переломанные потолочные рейки, присела рядом, обняла и положила голову матери на грудь, та пригладила её растрёпанные мокрые волосы и поцеловала макушку.

— Ольга Сергевна! — Одёрнулся. — Оленька, душа моя, как Вы? — спотыкаясь и поскальзываясь на раскинутых досках, пробирался к ней мужчина.

Она только нелепо, но как-то очень тепло улыбнулась.

Снова угрожающе заскрипели ещё не обвалившиеся балки.

— Так! Девочки мои, ну-ка подъём! Выбираться отсюда надо! — засуетился папаша.

Алёнка подскочила, а маме понадобилась помощь.

— Идти сможете, Ольга Сергевна?

— Не знаю. — Протянула руку.

Мужчина нагнулся и поцеловал.

— Ну что Вы, Андрей Василич, не до церемоний, право! — И зарделась.

Да, это было его настоящее имя. Николаем его назвали в госпитале, куда он попал без памяти после предполагаемой контузии.

Андрей расчистил подход, и аккуратно поднял женщину на руки.

Медленно, стараясь не растрясти, перешагивая через рассыпавшиеся доски и прочий тлеющий мусор, он нёс своё сокровище к выходу.

Алёнка шла следом, для верности, ещё не совсем веря своему счастью, держась рукой за подол маминого платья.

Вышли. На ступеньках были разбросаны пожелтевшие от времени листы бумаги с растекающимися чернилами.

Он присел на нижнюю, устроив маму на коленях — не на камень же сажать... Вздохнул.

— Отчего так тяжело вздыхаем? Всё же позади.

— Да, позади. Но годы-то упущены... Вы, Ольга Сергевна, юны и прелестны, как прежде, а я...

— Не хуже, Андрей Василич. — Усмехнулась.

Мужчина недоверчиво уставился на женщину.

— Пап! Папочка! — Вы помолодели! — Кокетливо прощебетала Алёнка — она с удовольствием разглядывала родителей, пусть грязных, мокрых, измученных — но как же она исскучалась!

Если б она знала, что всё это время отец был рядом! И мама — тоже! — Хотя... она ведь даже себя не помнила...

Ливень перешёл в легкий моросящий дождик, позади тлел мини-отель. Становилось зябко. Приближались пожарные сирены.

Отец семейства засуетился:

— Нас здесь быть не должно! Мы в этом времени вообще не существуем!

Вдруг перед ними с визгом затормозил лимузин.

— Запрыгивайте! — Крикнула разукрашенная дива, распахивая перед ними дверь.

Времени на раздумья нет. Отец отнёс супругу к машине, Алёнка шла следом. Погрузились. Водитель вдавил педаль в пол, лимузин с визгом рванул с места и скрылся за пеленой дождя как раз за секунду до того, как пожарная машина вывернула из-за угла.

Глава 20. Время платить по счетам

— Ну что, дорогой, — заговорила дива, — вот и закончились наши игры?

Мужчина насторожился — только обрести семью, и снова угрозы?

Диву узнали все, включая Алёнку, разве что каждый вспомнил своё.

Алёнка помнила хозяйку гостиницы, которая подкармливала беспризорников, а позднее и за ней присматривала. И сказки её тоже вспомнила.

Андрей Васильевич, вспомнил, как однажды на балу невзначай отверг молодую и горячую девушку — кто ж знал, что она ведьма?? А она — вон оно как — злобу затаила... выжидала, и только тогда, когда ему было, что терять, нанесла удар — то самое заклинание!

Ольга тоже помнила и девушку на балу, и ту странную женщину, что бросила её, куклу, в чулан, а потом забыла её там на несколько лет, и хозяйку гостиницы... но все эти годы она как через пелену взирала на происходящее без всякой возможности повлиять на события.

— Не боись.— Пояснила дива. — Я про заклятие. Его больше нет. Вы теперь свободны.

— И что теперь? — Устало спросил Андрей.

— Теперь? Жить. Вот. — И она протянула ему красную папку. Тот осторожно приоткрыл — никогда не знаешь, чего можно ожидать от ведьмы!

В папке были документы, паспорта лежали поверх остальных. Он открыл первый: «Андрей Васильевич Синицын».

— Но фамилия неверная! — Вопросил он к диве.

— Ну, прости, вашу фамилию вернуть не смогла... потомков-то у вас не осталось...

Мрачно вздохнул, открыл следующий паспорт:

— Ольга Сергеевна Синицына.

— Ну, Синицына, так Синицына... — Почти безразлично вздохнула Ольга.

Потом было свидетельство о рождении на Елену Андреевну Синицыну, как оказалось, девяти лет от роду.

Затем были дипломы Истфака СПБГУ для обоих — по легенде, они познакомились в Универе, а история? Кто ещё сможет рассказать историю России за последние сто — сто пятьдесят лет лучше них?

Вот тут ещё деньги — она протянула две кредитки с их именами.

— Нет. Денег не возьму! — запротестовал Андрей.

— Да там немного! На первое время — хоть на одежду, на жильё, а дальше сами.

— Ладно. — Вздохнул, взял, добавил в папку.

— И вот ещё. С домом как-то нехорошо получилось, но вот. Земля тоже чего-то стоит! Почти центр всё-таки! — И протянула им договор купли-продажи на только что сгоревший мини-отель.

— Я столько не смогу заплатить! — Снова запротестовал Андрей.

— Не нужно, всё давно заплачено. Я просто возвращаю долги... как умею. Ты не сердись на меня, Андрей Василич, я тоже сполна заплатила за свою несдержанность... — Ну, вот и всё. Вроде, больше ничего не должна. Прощевайте, господа хорошие.

Лимузин плавно притормозил, шофёр в этот раз был попроворнее — открыл дверь, приглашая на выход. Ольга с Алёнкой зашевелились, но отец семейства не сдвинулся с места.

— Э нет, так не пойдёт!

Пришёл черёд ведьме удивляться.

— Как это не должна? А объяснения?

— Ну, давай тогда не здесь, Андрей Василич. Можем завтра встретиться за чашечкой кофе, и я тебе всё подробно расскажу!

— Нет, здесь и сейчас. — Посмотрел на неё угрожающе. Ольга с Алёнкой молча и с интересом наблюдали за происходящим.

Та тяжело вздохнула:

— Ну ладно...

Дива скомандовала водителю вернуться на место, назвала новый маршрут, закрыла окошко в кабину и начала рассказ.

— Первый раз я увидела тебя на балу в Аничковом — мне было почти 16, и я влюбилась без памяти. Но этикет не позволял мне к тебе подойти... Потом, весной, я видела тебя в парке — ты стоял в беседке и разговаривал с каким-то мужчиной. Я снова была с тётушкой, и снова не осмелилась подойти. Потом были ещё балы... а потом тот самый, в Зимнем. И там...

— Я помню...

Андрей Васильевич прикрыл глаза. Он помнил, как, нарушая все правила этикета, к нему подошла барышня и заговорила о погоде. Он помнил, как она открылась ему, а он не нашёл ничего лучше, кроме как иронично отказать...

Наверное, он немного задремал. Разбудил его запах кофе — он приятно щекотал ноздри, и Андрей Васильевич не сразу понял, что они всё ещё находятся в лимузине.

Как ни странно, чувствовал он себя превосходно, хотя обычно после сна в машине болели если не все мышцы, то, как минимум, половина. Рядом дремали Ольга с Алёнкой — рука супруги по-прежнему находилась в его руке, и он легонько сжал её ладошку, чтобы ещё раз убедиться, что всё это не сон.

Он глянул в окошко — машина была припаркована у ворот небольшого особняка.

— Почему-то мне кажется, что в гости ко мне вы не пойдете, поэтому взяла на себя смелость доставить кофе прямо в машину. — И она протянула мужчине изящную чашечку свежезаваренного кофе.

Андрей быстро выпил содержимое и теперь рассматривал сосуд — очень он напоминал ему ту кофейную чашечку, что подарила ему супруга на первую годовщину, и ту, из которой он пил кофе каждое утро, когда вернулся в Петроград, и ту...

— Она самая. — Заметила его интерес ведьма.

— Не может быть! Она же разбилась!

— Разбилась ли? — Одарила его лукавой улыбкой.

— Как вкусно пахнет! — Потянула носом Ольга.

Дива подала вторую чашечку — совершенно идентичную предыдущей — вновь проснувшейся гостье. Та тоже с интересом изучила сосуд и чуть пригубила горячего напитка.

— Спасибо. — Проворковала Ольга и положила голову мужу на плечо. Потом с улыбкой добавила. — Мы тут все уснули?

— Ну... Я подумала... — Не торопилась с ответом дива. — Я подумала, что все устали, и чуток вздремнуть будет только на пользу...

— А мне кофе? — Потребовала проснувшаяся Алёнка.

— Какао будешь? — Предложила хозяйка.

— Буду!

Буквально через секунду в окошко постучали. Дива опустила стекло и приняла из рук водителя кружку. Салон наполнился запахом шоколада. Она передала кружку Алёнке, ещё что-то шепнула в окошко, и водитель занял своё место за рулём.

Машина легонько тронулась и плавно поехала по заснеженной загородной дороге.

— Куда вас отвезти?

— Надеюсь, мы недалеко от Петербурга? — Поинтересовался Андрей. — Тогда к какому-нибудь метро...

— В черте города. — Ответила ведьма. И с усмешкой добавила. — То заклинание не позволяло мне покинуть город, как бы я ни старалась. Но полчасика можем покататься. Так что задавайте ваши вопросы. — И она снова задвинула окошко в кабину водителя.

— Ты, действительно, ведьма? — Андрей только предполагал, но окончательно поверить в сей абсурд никак не мог.

— Была когда-то. Я теперь очень редко колдую... И ни в коем случае не для себя. Нагрешила! Хватит!

— Однако, живёшь неплохо, неужели такое возможно без колдовства?

— Я слишком давно живу на этом свете, много знаю. Ко мне приходят за советом разные люди, некоторые благодарят очень щедро... И не за год же я отстроилась! — Она улыбнулась.

— А за что Вы нас так ненавидите? — Спросила Ольга. — Зачем Вы с нами так поступили?

— Дура была... влюблённая ревнивая дура. Отомстить хотела. А пока собиралась, пока планировала, даже и не интересовалась, какие у вас могут быть изменения в жизни. Не знала, что у вас дочь! Потому, с того самого момента, когда Алёна появилась на пороге вашего дома и до вчерашнего дня я не понимала, как эта девочка может быть связана с моим заклинанием. Честно говоря, думала, что это — Вы, Ольга. А про куклу и совсем странная история! Она в мои планы точно не входила! И моё заклинание было рассчитано лет на десять, не более. Но... Вмешался рок, судьба...— Она снова усмехнулась. — по имени Маркиз. Думаю, именно мой кот стал виной тому, что случилось — он прыгнул поверх всех моих зелий и артефактов и всё смешал. С тех пор я ненавижу котов! А потом я и сама во всё это вляпалась, лишив себя возможности что-либо исправить... Я хотела! Но мне дали понять, что цена этому будет слишком велика! Больше, чем жизнь...

— Кто дал понять?

— Не знаю. Я их не видела. Но поняла одно — замаливать мне мои грехи придётся всю оставшуюся жизнь, и не факт, что мне её на это хватит...

— А почему папа помолодел, а Вы — нет? — Встряла Алёнка.

Дива, действительно, выглядела заметно старше... Не старуха, но возраст был всё же заметен... а если ещё и макияж смыть...

— Знаешь, деточка... — Ответила Дива. — За грехи надо платить, а я в своё время сильно нагрешила! Не считая вашей истории...

Машина плавно притормозила недалеко от метро. Водитель открыл дверь, приглашая гостей выйти. Андрей Васильевич закопошился, попытался снять пальто, чтобы накинуть на плечи супруге...

— Ах да! Погодите! — Опомнилась дива. Щёлкнула пальцами перед каждым, и... легким движением руки всех переодела в чистое, сухое, современное. — Так-то лучше. Ну, бывайте! Не поминайте лихом!

Ольга поёжилась — в джинсах было непривычно, неуютно, куртка неприятно шуршала, зато теплая, с опушкой по капюшону, и главное — больше ничего не болело...

Светало. Трое стояли посреди улицы, пытаясь решить, куда пойти.

— А пойдёмте в Ложку! — Заявила Аленка.

На противоположной стороне улицы висела табличка «Чайная ложка».

— Ну, пойдёмте, мама-то, небось, изголодалась, за столько-то лет! — подмигнул супружнице.

Та улыбнулась, обняла обоих, и они пошли.