Игра в лифт

Глава 1

За неделю до того, как десятилетняя дочь Надежды не вернулась из школы, у неё появилось новое увлечение. Аня часто чем-то увлекалась, и, поскольку реальных, а не виртуальных друзей у дочери не было, Надежда старалась разделять её интересы. Они вместе смотрели аниме и корейские дорамы, пробовали валять мягкие игрушки и плести фенечки из бисера, играли в настолки. И Надежда не стеснялась того, что в свои почти пятьдесят лет увлекается всем этим не меньше Ани. Ведь для того и нужны дети, чтобы снова и снова открывать для себя этот мир уже их глазами.

Аня была поздним ребёнком, ярким и хрупким осенним цветочком. Старший сын Надежды вырос, работал на местном градообразующем предприятии и домой приходил только спать. С мужем они развелись вскоре после рождения Ани, выгорев друг к другу до пепла за два десятка лет совместной жизни. Бывший уже супруг уехал в соседний город и с детьми виделся нечасто, так что своим новым волнующим увлечением Аня могла поделиться только с матерью.

Крипипасты.

Жуткие, порой совершенно безумные истории, рождённые коллективным бессознательным на просторах интернета, вызвавшие у Надежды живой и даже чуть болезненный отклик, потому что она хорошо помнила, какое важное место занимали страшные истории и в её детстве. Никакого интернета тогда в помине не было, истории рождались в заросших дворах и в пионерских лагерях, передаваясь из уст в уста. Неуклюжие, нескладные, а то и откровенно глупые, они захватывали не сюжетом, а тем антуражем, в котором были поданы. По вечерам Надежда, тогда ещё Надька, чьё вольное детство прошло в большой станице на Кубани, встречалась с друзьями то за огородами у разведённого костра, то во дворе заброшенного дома, где под крики просыпающихся ночных птиц и рассказывались таинственным шёпотом страшные истории, после которых вся ватага провожала по домам напуганных до писка девочек.

У Ани ничего этого не было, и Надежда тайком жалела дочь, вынужденную взрослеть перед экраном ноутбука в умирающем северном моногороде.

Город вырос в шестидесятых годах вокруг огромного комбината, чьи золотые времена канули в небытие вместе с развалом Союза. Теперь цеха закрывались, сокращения шли волна за волной, и жизнь в городе умирала вместе с породившим её индустриальным монстром, который почему-то назывался горно-обогатительным, хотя воздвигли его посреди плоской заболоченной тундры под таким же плоским и вечно серым, как мокрый цемент, небом. Городские кварталы одинаковых панелек тоже были серыми, словно пытались слиться с безжизненным пейзажем. Других цветов здесь просто не осталось, и втиснутый в эти унылые декорации маленький, но такой яркий мир Аниных увлечений казался Надежде единственной живой искрой на сотни километров вокруг. И она была готова на всё, лишь бы не дать окружающей серости погасить её.

Интерес Ани к крипипастам начался с жуткой фотографии хаски с человеческой улыбкой и собрал целое комбо нелепых монстров вроде Слендермена и Сиреноголового, прежде чем погрузиться в Закулисье — эту изнанку мира, куда можно попасть, нечаянно провалившись сквозь «текстуры» реальности.

Закулисьем неожиданно для себя Надежда прониклась вместе с дочерью, почувствовав боязливый холодок узнавания. Одно время ей довелось работать вахтёршей в административном корпусе комбината, и по ночам, когда шум цехов смолкал и рабочие расходились по домам, огромная территория погружалась в тишину. Гудели лампы дневного света в пустых коридорах, с вкрадчивым шорохом осыпалась с потолков штукатурка, поскрипывали половицы под вытертым линолеумом, и над всем этим повисала почти физически ощутимая аура чуждости. Пространство, днём напоминающее человеческий муравейник, ночью переходило в зыбкое пограничное состояние, превращаясь в декорации к фильму, который забыли снять. И на каком-то инстинктивном уровне чувствуя эту враждебную пограничность, Надежда старалась лишний раз не выходить из своего тесного закутка с ключами и телефоном.

Она рассказала об этом Ане, чем привела дочь в восторг. Та с ещё большим энтузиазмом погрузилась в мир Закулисья, который из квартирного уюта казался вполне безобидным, даже по-своему красивым, и тревоги у Надежды не вызывал.

До тех пор, пока Аня не нашла, как ей самой казалось, способ перехода.

— Мама, в Закулисье можно попасть через лифт! — радовалась она за завтраком, так энергично жестикулируя ложкой, что с неё летели крупинки каши. — Есть ритуал! Нужно просто знать, как ездить по этажам. Четвёртый, второй, шестой, снова второй, потом десятый…

— Лифт застрянет, — рассеянно отозывалась Надежда, ещё не подозревая о том, что сейчас слышит маршрут своих будущих отчаянных поисков.

— Не застрянет, если всё получится! — горячо возразила Аня.

Она сидела за столом в пижаме, с растрёпанными после сна волосами, и её кожа нежно розовела после умывания.

«Красавица растёт», — в который уже раз подумала Надежда, испытывая одновременно гордость и тревогу. Сама она красивой никогда не была, но не переживала из-за этого, не единожды убедившись на примере своих хорошеньких подруг, что красота для женщины — скорее проклятие, чем дар. И мысль о том, что уже через несколько лет её дочь станет объектом пристального мужского внимания, пугала, ведь интернет пестрил криминальными новостями одна страшнее другой, героинями которых, часто посмертно, становились и совсем юные девушки. Немного успокаивало лишь то, что их тихий, затерянный в тундре городок никогда не становился местом таких страшных преступлений, но… всё когда-то случается в первый раз.

— Мама, ты меня не слушаешь!

— Слушаю, милая, — торопливо отозвалась Надежда. — Но почему ты думаешь, что лифт должен приехать именно в Закулисье? Это же другая… паста.

— Крипипаста, а не паста, — хихикнула Аня и поторопилась объяснить. — Ну сама подумай, что ещё это может быть? Пустой мир, где всё точно так же, как в нашем, только людей совсем нет — это же Закулисье! Надо обязательно попробовать!

Надежда выпрямилась за столом.

— В смысле — попробовать? Ты что, собралась на Смирнова?

Аня заморгала. Она была честной девочкой и врать не умела, поэтому призналась сразу:

— Да, я хотела… интересно же.

Во всём их городе лишь три дома были оснащены лифтами. Одинаковые девятиэтажки в самом конце улицы Смирнова, там, где жилые кварталы обрывались в пустоту тундры. В народе их уважительно именовали башнями, но бывать там никто не любил. Построенные в момент надлома советской эпохи, эти дома, вынужденные круглосуточно принимать на себя удары ледяных ветров с Баренцева моря, не прошли проверку Севером. Коротким летом стыки панелей мокли и покрывались чёрным грибком, пропуская влагу внутрь квартир, а зимой стены промерзали насквозь. Особенно страдали от холода верхние этажи, и поэтому, когда комбинат начал «схлопываться», именно оттуда люди стали уезжать первыми. Продать такое жильё мало кому удавалось, и многие квартиры пустовали, брошенные своими владельцами. По вечерам верхние этажи башен смотрели на город непроницаемо чёрными окнами, в подъездах традиционно собиралась местная шпана, а оставшиеся жильцы медленно спивались от безнадёги.

Тоже по-своему пограничное место — пересечение социального дна с жестоким равнодушием северной природы.

— В каком, говоришь, порядке нужно ездить по этажам? — спросила Надежда, пытаясь потянуть время. Она не любила что-либо запрещать дочери, но и отпустить её одну на окраину города, к торчащим в небо, как гигантские надгробные памятники, башням с их пустующими верхними этажами, холодными подъездами и открытыми подвалами, было немыслимо.

— Четвёртый этаж, второй, шестой, снова второй, потом десятый… — принялась перечислять Аня, но запнулась и растерянно заморгала.

— Вот! — подняла Надежда указательный палец, стараясь не показывать облегчения. — А в башнях на Смирнова всего по девять этажей. Ничего не получится, котёнок.

Лицо девочки вытянулось, и, чтобы сгладить её разочарование, Надежда торопливо добавила:

— В Мурманске есть двенадцатиэтажки. Хочешь, когда в следующий раз туда поедем, зайдём в такой дом и проверим твой ритуал?

На том и договорились.

После завтрака Надежда сделала дочери её любимую причёску — множество косичек, перехваченных яркими разноцветными резинками, стянутыми на затылке в один длинный витой хвост. Они обе не ленились подниматься пораньше ради этой маленькой прихоти, делающей Аню нарядной каждый день.

До школы шли вместе. Там Надежда поцеловала дочь, проводила взглядом до крыльца и больше её уже не видела.

Рабочий день тянулся так тяжело и бессмысленно, как может тянуться только день кассирши сетевого супермаркета. Но магазин находился одинаково близко к дому и к школе, в которой училась Аня, так что пока Надежда держалась за эту работу.

Когда после обеда от Ани не последовало обязательного звонка об окончании занятий, ещё не встревоженная, лишь раздосадованная Надежда проверила «2ГИС» и увидела, что кружок с буквой А замер на школьном дворе, никуда оттуда не двигаясь. Хотела позвонить дочери сама, но тут случился обеденный наплыв покупателей. Уже позже она узнает, что именно в первые два часа после пропажи ребёнка шансы найти его живым максимально высоки. И мысль о том, что она посвятила это бесценное время чужим людям, решившим, что сегодня им никак не обойтись без колбасы или пива, будет разрывать её сердце… Когда же свободная для звонка минутка наконец появилась, телефон Ани был уже вне зоны действия сети. Забеспокоившись уже всёрьёз, Надежда обратилась к заведующей магазином с просьбой ненадолго отлучиться, ещё не зная, что в магазин больше не вернётся.

Кошмар начался, когда за торопливо открытой дверью квартиры её встретила глухая тишина пустого помещения. На коврике не стояли ботинки Ани, на вешалке не висела её куртка, а стены в отсутствие жильцов словно раздались в стороны, сделав комнаты просторнее, наполнив квартиру той самой, уже знакомой Надежде пограничностью, близостью к чему-то невыразимо чуждому.

— Аня! — позвала она в пустоту и испугалась прозвучавшего в своём голосе ужаса.

Нужно было звонить в полицию сразу, не теряя больше ни секунды драгоценного времени, но, всё ещё надеясь на какое-то недоразумение, Надежда, не снимая обуви, сначала обошла комнаты, зачем-то выглянула с балкона и только потом, очень медленно, набрала 102.

Сын Дима и старший участковый уполномоченный подоспели почти одновременно. Но если один за это время преодолел путь от комбината почти через весь город, то другой шёл буквально с соседней улицы, хоть и торопился как мог для своего возраста и телосложения. Слышно участкового было с первого этажа. Преодолевая лестницу, он пыхтел, как носорог, а пот градом катился с его раскрасневшегося, несмотря на уличный холод, лица.

— Прости ради бога, Лексеевна, — выдохнул он, бессильно привалившись к косяку, — пешком сюда шёл, а то УАЗ прогревать ещё дольше было бы. Что, говорите, у вас случилось?

Дима, тоже раскрасневшийся и взъерошенный, поставил перед участковым стул, и тот сел прямо посреди прихожей. Извлёк из внутреннего кармана неряшливый блокнот, нацелился в него ручкой.

Надежда смотрела на это с растущим недоумением. В её представлении всё должно было произойти иначе. Конечно, она не ждала отряд ОМОНа в сиянии сигнальных маячков, но одышливый пожилой участковый, явившийся пешком и вооружённый одним блокнотом, никак не вписывался в масштабы трагедии.

— Аня… — наконец с трудом выдавила она, — моя дочь… она…

И тут наконец-то случилось то, чему Надежда не могла позволить произойти, пока была одна. Она разрыдалась.

Дима приобнял мать и начал разговаривать с участковым сам. Сухо, по-деловому, по-взрослому. Пожилой майор Сергей Степанович, для всех горожан просто Степаныч, всю жизнь честно простоявший на страже порядка родного района, прекрасно знающий, кто здесь чей внебрачный ребёнок, и помнящий, у кого украли велосипед летом 1995 года, слушал, кивал и преображался на глазах, словно даже становясь менее тучным. Он начал куда-то звонить, бросать в трубку короткие отрывистые фразы: «Принял заявление…», «Связаться с ПСО…», «Какие на хрен подружки?! Я сказал — розыск!»

Сбросив вызов, он обратился к Диме, потому что Надежда всё ещё глухо рыдала на плече сына.

— Нужна фотография девочки, желательно лицо крупным планом. И подробно: во что была одета, может быть, какие-то особые приметы?

Дима кинулся искать фотографию, а Надежда сквозь всхлипы принялась дрожащим голосом перечислять подробности сегодняшнего наряда дочери:

— …И ещё волосы… много косичек с разноцветными резинками… собраны вместе на затылке…

Степаныч почеркал в своём блокноте и сразу засобирался.

— Я с вами! — подхватился Дима, — Ма, будь дома, вдруг Анька вернётся!

Надежда глазом моргнуть не успела, как снова осталась одна. Слёзы не кончились — они просто замёрзли где-то внутри тяжёлым комом. Она начала бродить по комнатам, выглядывая в окна, где уже наступил полярный «синий час» — время, когда солнце скрывается за горизонтом, сквозь тучи рассеивая в воздухе голубоватый полусвет, постепенно переходящий в лиловые и фиолетовые тона. Обманчивая призрачная красота, в которой так легко принять тень за человека, а человека — за тень.

В «2ГИС» кружок с буквой А так и замер на школьном дворе, а автоматический голос из телефонной трубки раз за разом сообщал Надежде о том, что абонент находится вне зоны действия сети. Зато Дима на звонок ответил сразу, сказал, что расклеивает ориентировки, что поиски уже ведутся, и снова попросил мать оставаться дома. Потом уже ей самой звонили родители Аниных одноклассников, её учителя, заведующая магазином, коллеги-кассиры… Все они выражали поддержку и говорили, что Аня скоро найдётся, потому что в их тихом городке отродясь не пропадали дети, да и пропасть здесь попросту некуда. С последним Надежда была отчасти согласна — она сама знала тут каждый двор и каждый дом, а за пределами города не было ни густых лесов, в которых можно заплутать, ни заброшенных промзон, где так легко скрыть следы преступления. Ничего, кроме тундры от горизонта до горизонта. Куда из этого плоского пространства мог подеваться ребёнок? Тем более её Аня, которая не любила гулять одна и так легко пугалась любой дурацкой истории из интернета!

Надежда замерла, прервав своё бесконечное кружение по квартире.

Истории из интернета?

Она медленно подошла к кухонному окну. «Синий час» за ним уже мерк, и нежные бирюзовые тона уступали место благородному индиго. Время едва перевалило за три часа дня, но полярная ночь диктовала городу свои условия, и на улицах уже зажглись фонари, а в домах — первые окна. Вдали над заснеженными крышами, на фоне темнеющего неба отчётливо выделялись три прямоугольных силуэта, похожие на ряд восклицательных знаков.

Башни.

Надежда кинулась в прихожую.

Не желая тратить лишнюю секунду на то, чтобы включить свет, она одевалась на ощупь. Кое-как застегнула пуховик и, забыв запереть дверь на ключ, кинулась вниз по ступеням.

Прохожие оглядывались на растрёпанную женщину без головного убора, которая спешила по улице, тяжело дыша, спотыкаясь, но не останавливаясь. Мимо соседних домов, жителей которых она знала в лицо, запомнив за десятилетия жизни бок о бок. Мимо супермаркета, где ещё четыре часа назад стояла за кассой и не подозревала о том, какой кошмарной стороной скоро повернётся к ней жизнь. Мимо стадиона, на зиму превратившегося в каток, куда водила кататься Аню… Дыхание вырывалось изо рта клубами белого пара и оседало инеем на бровях и ресницах, но Надежда не чувствовала холода. И остановилась только тогда, когда из морозной дымки прямо перед ней выступила, как мираж, ближайшая башня.

Она перешла на быстрый шаг и закашлялась — морозный воздух врывался в лёгкие, как битое стекло. Башня нависала мрачной скалой, чья чернота была разбавлена жёлтым светом окон, но чем выше, тем меньше их становилось. На шестом этаже признаки жизни подавали лишь две квартиры, на седьмом — одна. А дальше была только тьма и небо.

Надежда поднялась на крыльцо единственного подъезда, дёрнула на себя дверь. Железная, когда-то даже оснащённая ныне сломанным домофоном, она открылась без сопротивления. В лицо ударил тёплый воздух, запах отсыревшей штукатурки и мусоропровода. Пыльный плафон под потолком освещал грязный пол, почтовые ящики с оторванными дверцами и бычки по углам.

— Аня! — позвала Надежда, едва переступив порог. Голос полетел вверх, рассыпался коротким эхом по этажам. Шаги звучали неестественно громко.

— Анечка! — Надежда торопливо прошла к лифту, вдавила пластмассовую кнопку в панель, и та вспыхнула бледно-розовым светом. В шахте натужно загудело — кабина спускалась сверху. С трудом дождавшись, когда створки дверей лениво разъедутся в стороны, Надежда протиснулась внутрь. Скользнула взглядом по исписанным похабщиной стенам и нажала на кнопку девятого этажа.

Лифт поднимался целую вечность. Вздрагивал, поскрипывал, вздыхал. Надежда представила свою дочь здесь, под тусклым жёлтым светом, одну в этом тесном замкнутом пространстве, похожем на вертикальный гроб, и её сердце болезненно сжалось.

— Аня!! — она выбежала на площадку девятого этажа и погрузилась в темноту, как в воду. Свет не горел, этаж был нежилым. Лифт за её спиной закрылся, и Надежда судорожно захлопала себя по одежде, с ужасом подумав, что могла оставить телефон дома, что в тот момент ни о чём не думала, что… Мобильник нашёлся во внутреннем кармане пуховика, куда обычно она его и убирала, спасая от зимнего холода. Неяркий свет экрана вырвал из темноты стену, некогда окрашенную в синий цвет, теперь выцветший до серого. «Костян — гнида!» — сообщила ей надпись, сделанная баллончиком-распылителем. Двери оставленных своими владельцами квартир были заперты и немы, кнопки звонков вырваны с корнем.

— Аня? — Надежда двинулась вперёд и вскрикнула от испуга, ударившись бедром о перила, которые от этого прикосновения загудели низко и угрожающе.

Она посмотрела вниз, туда, где на жилых этажах брезжил свет, и начала спускаться по лестнице, останавливаясь и оглядываясь на каждой площадке. Аню больше не звала — знала уже, что её здесь нет.

Но оставались ещё два дома.

А между нежилым седьмым и жилым шестым этажом, на самой границе света и тьмы, телефон в руке Надежды взорвался входящим звонком.

— Мама, ты где?! — кричал в трубку Дима, — Тут из областного приехали показания брать, а дома никого, дверь открыта! Мало нам Аньки, так ещё ты куда-то провалилась?!

Надежда заговорила быстро и бестолково, пытаясь объяснить, где она и почему, но сын не дослушал.

— Ты у башен? Будь там! Мы сейчас подъедем!

Он отключился, не дожидаясь ответа, а Надежда заторопилась. Поспешила вниз по ступеням, твёрдо намеренная успеть осмотреть подъезды оставшихся двух высоток.

Она не успела. И не потому, что времени не хватило, просто домофон на подъездной двери последнего из домов оказался рабочим. А пока она одну за другой давила кнопки, пытаясь угадать номер жилой квартиры, чтобы попросить хозяев пустить её внутрь, во двор влетела машина.

— Мама! — Дима бежал к ней, и она тоже кинулась ему навстречу.

— Нашли?!

— Тебя нашли! — сын за руку поволок её к автомобилю, — Ну ты чё, мать? Мы столько народу на уши поставили, уже волонтёры из Мурманска едут, а ты куда-то задевалась!

В машине, кроме водителя, сидел и Степаныч, казалось, заняв собой половину салона.

— Лексеевна, давай-ка в участок! Розыск уже идёт, но заявление надо по всем правилам оформить, иначе ПСОшников не привлечь.

— Кого? — растерянно спросила Надежда, которую Дима буквально утрамбовал на заднее сиденье.

— Поисково-спасательный отряд из Мурманска, — пояснил Степаныч, — У них и кинолог с собакой есть, и коптеры! Всем миром найдём твою Анютку, никуда она от нас не денется.

И тогда Надежду снова прорвало. Машина мчалась сквозь морозную тьму ранней полярной ночи, а она, глотая слова и слёзы, рассказывала пожилому участковому про Закулисье, про ритуал с лифтом, про недостающий десятый этаж…

— Мама, перестань! — не выдержал Дима, но Степаныч проявил к словесному потоку Надежды неожиданное внимание.

— Лексеевна, я отправлю туда наряд. Вот сейчас приедем и сразу… пусть пройдут по подъездам, опросят жильцов. Если Аня была там, мы об этом узнаем.

Он сдержал слово. И Надежда немного успокоилась, увидев, как от полицейского участка в сторону башен отъезжает УАЗ, битком набитый крепкими парнями. Она написала заявление под диктовку Степаныча, а потом их с Димой долго опрашивал прибывший из Мурманска сотрудник Следственного комитета — молодой, но уже уставший мужчина с цепким взглядом. Он задавал странные, даже в чём-то оскорбительные вопросы, но Степаныч успел предупредить, что так и будет. Члены семьи — всегда первые подозреваемые в деле пропажи детей, и эту версию полиция обязана отработать.

Вошёл координатор поисково-спасательного отряда, оказавшийся на удивление молодой женщиной. Она общалась с Надеждой гораздо мягче, но информации из неё выудила не меньше, чем следователь, а может быть, даже больше.

Потом все вместе они поехали домой, где полиция забрала на экспертизу ноутбук Ани, а координатор — её нестиранный свитер для работы поисковой собаки по следу. Откуда-то появились соседки и уже хлопотали на кухне, обещая накормить горячим всех добровольцев, изъявивших готовность участвовать в поисках. Они же щедро накапали Надежде валерьянки, усадили за стол, налили чаю и заморочили, заболтали рассказами о том, как и их дети, увлечённые своими играми и сбитые с толку друзьями, однажды загуляли допоздна, тем самым добавив матерям седых волос…

Дима то появлялся, то исчезал: он успевал быть везде, он знал обо всём. О том, что весь город уже заклеен ориентировками с фотографией Ани. О том, что школьная администрация разрешила поисковикам разместить в спортзале свой штаб. О том, что собака, уверенно взявшая след на школьном дворе, вела по нему до стадиона, откуда Аня обычно сворачивала к дому, а потом начала бесцельно крутиться на одном месте. О том, что едва от девятиэтажек на Смирнова вернулся наряд полиции, не нашедший там ничего, заслуживающего внимания, как тут же к башням отправились волонтёры, которые отнеслись к этой единственной зацепке гораздо серьёзнее.

Отдельным сюрпризом стало появление бывшего мужа. Это произошло уже под утро, когда Надежда дремала за кухонным столом, не разрешая себе отправиться в постель. Она обрадовалась и даже всплакнула на некогда родной груди, но быстро поняла, что судьбой дочери экс-супруг взволнован в куда меньшей степени, чем подозрениями полиции на свой счёт.

Так прошла ночь.

Утро не принесло с собой никаких новостей. И Дима, сам с красными от недосыпа глазами, чуть ли не силком отвёл мать к кровати, заставил лечь. Ей показалось, что она провалилась в темноту буквально на миг, но, открыв глаза в следующий раз, обнаружила за окнами короткий полярный день. Надежда было вскочила и бросилась на кухню, откуда доносились негромкие голоса, но замерла на месте, отчётливо различив одну-единственную фразу:

— …остаётся тундра, но там придётся искать уже труп — ночью морозило.

Это сказала молодая координатор поисково-спасательного отряда, а ей в ответ тихонько охнула соседка.

— Да что же это… Степаныч сказал: собака до стадиона довела, а потом след оборвался… Неужто в машину затащили? Но там людно посреди дня-то!

— Могла сама сесть, — предположила координатор, а Надежда начала медленно пятиться обратно в комнату.

Подошла к окну, зажмурилась, замотала головой. Нет, нет, Аня никогда бы не села в машину к незнакомому человеку! Она стесняется посторонних, не любит заводить новые знакомства! И уж тем более ей нечего делать в тундре, где только снег, низкорослый кустарник и непрекращающийся ветер. А значит, искать её по-прежнему нужно там, где заканчивается улица Смирнова, упираясь в три девятиэтажных дома — единственные во всём городе, оснащённые лифтами.

Надежда сняла с подзарядки телефон, на цыпочках проскользнула в прихожую, краем глаза увидев, что Дима, не сняв одежды, спит на диване, и, подхватив в одну руку пуховик, в другую — ботинки, выскользнула за дверь. Оделась уже в подъезде, вызвала такси, и, пока ждала, думать могла только об одном. Третья башня. Та самая, в которую она вчера не сумела попасть из-за исправного домофона. Искать нужно там. Она сама не знала, почему так в этом уверена, но не сомневалась ни секунды.

Такси подвезло её к подъезду, а возле него — вот удача! — судачили о чём-то две почти неотличимые друг от друга старушки. Надежда даже догадывалась о чём — ориентировка с цветной фотографией Ани висела на двери, и разноцветные резинки в её светлых волосах контрастировали с окружающей грязно-снежной действительностью.

В эту фотографию Надежда и ткнула пальцем, едва приблизившись к крыльцу.

— Я мама пропавшей девочки! — без предисловий начала она. — Может быть, вы её видели?

Старушки дружно охнули, одна даже испуганно перекрестилась.

— Ой, милая… Да кабы видели, давно бы рассказали! К нам тут вчера ко всем приходили не по разу. Сначала милиция…

— Потом эти в оранжевом! — подхватила вторая старушка. — В квартиры стучались, людей расспрашивали. Не видели мы девочку, да и что ей здесь делать? Тут уж одни старики живут…

— Она могла прийти кататься на лифте, — упавшим голосом сказала Надежда, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слёзы, которые не удалось выплакать за ночь.

— Да на нём, окаянном, разве покатаешься! — дружно замахали руками старушки. — Он хочет — едет, не хочет — не едет, а то и застрянет, а ты сиди!

— Мы уж давно по лестнице ходим. А чинить его разве кто будет? Никто не будет, кому мы тут нужны-то?

— Так, может, она в лифте застряла?! — уцепилась за их слова Надежда, но старушки дружно покачали головами.

— Мы бы знали, коли застряла бы…

— Стены-то дырявые, всё слышно…

— Она бы постучала или закричала, все бы услышали!

— Вон когда Колька-баламут застрял, так весь подъезд перебудил своим воем!

— Мы уж думали, убивают кого, а он в другой мир уехал!

Надежда почувствовала, как под ногами покачнулось заснеженное крыльцо.

— Что? Какой другой мир?

Старушки синхронно всплеснули руками.

— Да белка к нему пришла! В лифте застрял, а причудилось алкашу, что лифт его в какой-то пустой мир увёз. Ох, орал…

— Мне чуть с сердцем плохо не стало…

— А я потом до утра так и не спала…

— Где?! — перебила Надежда старушечьи причитания. — Где этот Колька живёт?!

Бабульки опасливо попятились.

— Так на восьмом… В писят девятой стало быть.

— Окромя его, там уж никого нет, и на девятом тоже…

— Все нормальные люди разъехались давно, а этот забулдыга кому где нужен?

Надежда шагнула к подъездной двери.

— Откройте!

Старушки переглянулись, и одна, несмело выступив вперёд, приложила ключ-таблетку к магниту.

Подъезд оказался точно таким же, как и в двух других башнях. Тот же тусклый свет, тот же запах сырой штукатурки и забитого мусоропровода, те же бычки по углам. Надежда шагнула было к лифту, но в последний момент, чего-то испугавшись, стала подниматься по лестнице.

Коля-баламут, алкаш и забулдыга, открыл дверь сразу. Был он небрит и не свеж, но и не совсем пьян.

— Девочку ищете? Так были ваши у меня уже сто раз! Ну заходите, смотрите, я же маньяк, я детей ворую!

— Здравствуйте… — малость оторопела от такого приёма Надежда. — Я мама девочки.

— А… Э… Наше вам, — сдал назад Коля и зачем-то слегка поклонился. — Но у меня всё равно её нет и не было. Я хоть и выпиваю, а не душегуб какой.

— Я не проверять вас пришла, — Надежда всё-таки воспользовалась приглашением — вошла в его холостяцкую берлогу, пропахшую въевшимся в обои застарелым перегаром. — Я спросить хочу. Про лифт. Бабушки у подъезда сказали, что вы в нём застряли однажды.

Коля заморгал.

— Ну… Было. Да у нас тут каждый, считай, в этом долбаном лифте хоть раз да застрял. Не работает он ни хрена.

— Но вы не просто застряли. Вас он… Привёз не туда.

Коля прищурился. Надежда почти слышала, как в его голове трутся друг о друга ржавые шестерёнки.

— А вы чё, поржать надо мной зашли? Но вам вроде сейчас не до смеха должно быть…

— Точно не до смеха, — подтвердила Надежда. — Но дело в том, что…

Уже в который раз за последние сутки она кратко изложила историю недолгого Аниного увлечения, с удивлением поймав себя на том, что не испытывает за это неловкости, как перед Степанычем или перед девушкой-координатором.

— Ох ты ж… — пробормотал Коля, когда она замолчала, и медленно опустился на корточки, обхватив голову руками. — А ведь я сам уже почти поверил, что это белка была… Закулисье, значит? Лучше и не скажешь. Там всё так же, как здесь, только нет никого и будто ненастоящее всё… Типа как нарисовано или из бумаги вырезано.

— Расскажите по порядку? — попросила Надежда, чувствуя, как разгоняется по венам до этого словно замороженная кровь.

— А вы пройдите! — спохватился Коля, выпрямляясь. — Чего мы в прихожей топчемся? Да не разувайтесь, грязно у меня…

Дима начал названивать в тот момент, когда сбивчивый и от эмоций пересыпанный матерками рассказ Коли подошёл к концу. Надежда выключила телефон.

— Я ж поддатый был! — яростно, как будто с ним спорят, доказывал Коля. — Поддатый! А белка — она по трезвянке после запоя приходит и никак иначе! Да и не глючило меня никогда, ни до, ни после! Было это, было, вот как сейчас реально! С лифтом этим что-то не так, плохо с ним совсем. Ремонтники сколько раз приезжали, говорят типа всё нормально, поломок нет. А он опять то не едет, то застрянет, а по ночам…

Он замолчал и испуганно покосился в сторону прихожей, будто боялся, что лифт может его услышать.

— Что по ночам?

Коля через стол перегнулся к Надежде, она тоже подалась ему навстречу, и теперь они походили на двух заговорщиков.

— А по ночам он, бывает, сам ездит. Я ж плохо сплю, особенно если с бодуна, вот и слышу, как он вверх-вниз, вверх-вниз. Но шагов ничьих нет. А после того, как я на нём незнамо куда уехал, он стал… Да блин, как сказать-то, чтобы вы дурку не вызвали?

— Не вызову, — пообещала Надежда. — Не то ведь и себе придётся вызывать.

— Ага… Ну так вот, стал он как будто на этаже меня караулить, — понизил голос до шёпота Коля. — Только я из квартиры выходить, а он и двери нараспашку, милости просим типа, заждались… Тьфу, нечисть!

Коля поплевал через плечо и до кучи трижды стукнул костяшками пальцев по деревянной столешнице.

— До того дошло, что ссыкотно стало из дому выходить! А этим лишь бы поржать… «Колька до чертей допился!»

Мужик снова плюнул, на этот раз в адрес соседей, и угрюмо замолчал.

— Николай, — спросила Надежда тоже шёпотом, — вы помните, на каком этаже вышли в другой мир?

— Не… Я ж бухой был, хоть и на ногах держался. По своему этажу пальцем не попадал, тыкал куда попало, лифт меня и возил туда-сюда. Но помню, что в последний раз наверх он долго ехал, так что думаю, на девятом. А вы что же… Дочку хотите там искать?

Надежда помолчала. Она всегда считала себя рациональным, трезвомыслящим человеком, никогда не была ни особо религиозной, ни суеверной. Соль, правда, старалась не рассыпать и в разбитые зеркала не глядеться, но это было скорее привычкой, чем страхом. Вот только сейчас на кону стояло слишком многое, чтобы отметать даже самые мистические версии.

— Ага… — кивнул Коля, прочитав ответ по её лицу. — Тогда знаете что?

Он вдруг метнулся в комнату, а вернулся, сжимая в руке ключ от домофона. Положил его на стол перед Надеждой.

— Вот. Чтобы, значит, вам в подъезд попадать в любое время. Потому что с лифтом-то оно того… Ночью лучше пробовать. Он аккурат после полуночи сам ездить начинает. Так оно вернее, я думаю.

Надежда кивнула и встала.

— Спасибо вам.

Спускаться она тоже решила пешком, но уже у ступеней лестницы обернулась и увидела, как Николай суетливо крестит её через приоткрытую дверь.

На улице Надежда включила телефон, и он сразу зазвонил. Дима ругался, кричал в трубку плачущим голосом, словно снова был маленьким мальчиком, но Надежда услышала только главное: никто до сих пор не обнаружил ни следов Ани, ни зацепок, ни свидетелей. Девочка словно растаяла в сером призрачном свете полярного дня. Надежда попыталась успокоить сына какими-то дежурными словами, но Дима бросил трубку.

Квартира была полна посторонними. Люди в одинаковых оранжевых куртках, полицейские, роющиеся в вещах Ани… Надежда прошла мимо них, не глядя. Отчаявшись найти уединение где-нибудь ещё, заперлась в туалете, опустилась на крышку унитаза и достала телефон.

«Игра в лифт крипипаста» — набрала она в поисковой строке браузера и удивилась тому, как легко написала слово, которое на потеху Ане раньше никак не могла даже произнести правильно.

«Нужно в одиночку зайти в лифт высотного здания и проехать по этажам в определённой строгой последовательности…» — начала она читать, открыв первую же ссылку из выпавших. — «На пятом этаже в лифт зайдёт молодая женщина. Не смотрите на неё и не разговаривайте с ней, даже если она будет вас провоцировать. Это не человек».

Надежда вздрогнула. Николай не видел никакой женщины во время своего невольного путешествия в закулисье реальности. Встретилась ли она Ане? И если да, то чем кончилась эта встреча?

«Для того чтобы вернуться, необходимо использовать тот же самый лифт и произвести последовательность действий в обратном порядке».

Никаких действий в обратном порядке Николай не производил тоже. Если верить его рассказу, то, поняв, что лифт привёз его в абсолютно чужое неправильное место, он просто в панике давил все кнопки подряд и выскочил вон, едва только открылись двери. Но, может быть, ему просто повезло? Что ж, тогда остаётся надеяться, что и им с Аней повезёт.

— Потерпи, котёнок, — прошептала Надежда, глядя перед собой невидящими глазами. — Мама скоро придёт.

День тянулся бесконечно, полный пустой активности. Сновали туда-сюда волонтёры, принося с собой запах тундры и безнадёжности. Пару раз позвонил Степаныч, чтобы виноватым голосом отчитаться о пока безрезультатных поисках. Дима приходил и уходил, но с матерью почти не разговаривал — он похудел за эти сутки, щёки ввалились, под глазами лежали густые тени. И Надежде было больно от того, что она не может утешить сына, пообещать, что уже этой ночью приведёт его младшую сестрёнку домой. Он не поймёт. Никто не поймёт. Подумают, что от горя несчастная мать повредилась рассудком. Надежда и сама бы так подумала, если бы не видела глаза бедолаги Николая, в которых не было ни тени безумия, лишь непреходящий страх человека, случайно узнавшего то, чего он знать не хотел. Если бы сама не пережила те памятные ночи в административном здании комбината, где с наступлением темноты боялась даже нос высунуть из тесной вахтёрской комнатушки. Разве уже тогда она не чувствовала, как истончается реальность? Разве не догадывалась о том, что совсем рядом существует нечто, обычно скрытое от человеческих глаз, но от этого не менее материальное?

Она терпеливо ждала вечера. Шариковой ручкой написала на руке под рукавом: 4 — 2 — 6 — 2 — 10 — 5 — 1. Несколько раз проверила во внутреннем кармане пуховика ключ от домофона, отданный ей Николаем. И чувствовала боязливый холодок вперемешку с болезненным нетерпением: а что дальше? Совсем как та маленькая Надька из солнечной кубанской станицы, слушающая у вечернего костра очередную страшную историю…

Наступил и миновал «синий час», город погрузился в сумерки и одно за другим начал зажигать окна домов, за которыми люди ужинали, мыли посуду, ругались и смотрели телевизоры, не подозревая о том, что ткань мироздания давно прохудилась, а сквозь дыры тянет холодным сквозняком его пустой изнанки…

Когда последняя соседка, оставив на столе глубокую тарелку с остывающими пирожками, ушла к себе домой, Надежда поднялась. Её движения были точными и скупыми, как у солдата перед боем. Она сунула в один карман пуховика маленькую бутылку минералки, в другой — пакетик арахиса в сладкой глазури. Не для себя — для Ани. Та ведь наверняка уже изнывает от голода, и ей нужно будет подкрепиться перед обратной дорогой.

В комнате за закрытой дверью громко, навзрыд плакал Дима.

Город молчал. Это было особое молчание места, из которого очень медленно, капля за каплей, вытекает жизнь. Ноябрьский холод уже пересёк ту точку, за которой воздух перестаёт быть морозно-прозрачным и превращается в ледяную взвесь, гасящую собой любые звуки. Снег под ногами пронзительно скрипел.

Надежда не стала вызывать такси, шла пешком, коротая последние минуты до полуночи, ведь согласно множеству верований именно этот временной рубеж знаменует начало «ведьминого часа». Того самого смутного и рокового промежутка времени, когда души мёртвых могут навещать живых, гадания начинают говорить правду, а призрачные двери междумирья открываются перед теми, кто осмелится в них войти.

Три одинаковые высотки стояли на берегу тундры, как бессменные стражи на границе ледяной пустоты и ещё теплившейся в городе жизни. Ни одно окно не светилось в темноте, и Надежда подумала, что жители башен рано ложатся спать, потому что не хотят слышать, как лифты ночь напролёт ездят вверх-вниз по чёрным шахтам, а в давным-давно брошенных хозяевами квартирах звучат чьи-то медленные шаги.

На крыльце последнего дома она достала из кармана ключ-таблетку. Магнитный замок пискнул жалобно, будто предупредил об опасности, и ледяное дыхание тундры осталось снаружи, сменившись спёртым воздухом грязного подъезда и отчётливым ощущением чужого невидимого присутствия.

И Надежда не удивилась, даже почти не испугалась, когда двери лифта сами собой услужливо распахнулись ей навстречу.

Она шагнула внутрь. Этот лифт ничем не отличался от тех, в которые Надежда уже заходила в соседних домах. Тот же тусклый жёлтый свет единственного плафона, тот же прогорклый запах машинного масла из шахты и высохшей мочи из углов, те же исписанные и изрисованные непотребством стены.

Но всё изменилось, едва только двери с натужным скрипом закрылись, отрезая её от лестничной площадки. Сразу стало тихо. Тихо в этом полупустом доме, в этом полумёртвом городе было и раньше, но здесь, внутри закрытой кабины старого лифта, тишина стала абсолютной, вакуумной. Словно мир снаружи перестал существовать. Надежда даже переступила ногами и шумно вздохнула, просто чтобы убедиться, что это не она внезапно оглохла. Нет, не она. Просто её путешествие на изнанку реальности, кажется, уже началось. И это открытие, напугавшее бы любого другого человека, Надежду обрадовало — стало подтверждением верного направления поисков.

Она подняла слегка дрожащую руку к лицу, задрала рукав пуховика и, сверившись с написанным на коже рядом цифр, нажала кнопку четвёртого этажа.

Справа на стене, прямо на уровне её глаз тянулась корявая надпись: «Если ты не голубой, нарисуй вагон другой!» Вереница разномастных вагонов, изображённых ручками и маркерами, послушно выстроилась сразу за восклицательным знаком. Эти вагоны почти заставили Надежду улыбнуться, но тут лифт сдвинулся с места и сделал это так мягко и бесшумно, что сначала она даже не поняла, что уже поднимается. Лифты в двух других башнях дрожали и скрипели, там было слышно, как в шахте гудят тросы и лязгают механизмы. Здесь же кабина словно плыла по воздуху, невесомая, как пылинка в солнечном луче.

Четвёртый этаж был жилым, там горел свет и вонял мусоропровод. Надежда не стала дожидаться, когда двери закроются сами — нажала кнопку, пронумерованную цифрой «2».

Вниз. Всё то же бесшумное движение. Облупившаяся краска стен второго этажа.

Вверх. На шестом царил полумрак. Свет снизу сюда едва долетал, но присутствие людей ещё ощущалось. Пол явно не так давно мыли, а на дверях квартир не лежал слой пыли.

Снова вниз, снова на второй этаж. Голова слегка закружилась, в теле возникло тошнотворное ощущение невесомости. Едва дождавшись остановки, Надежда снова задрала рукав и уставилась на неровный ряд выведенных шариковой ручкой цифр, уже побледневших.

4 — 2 — 6 — 2 — 10 — 5 — 1

Пришла очередь десятого этажа, но его в доме просто-напросто не было. То, на что она указала Ане, наивно думая, что дочь разуверится в эффективности ритуала и передумает идти к башням, теперь стало и её тупиком. Выше девятого — только заваленная снегом крыша.

Она покусала губы, а потом неуверенно вдавила кнопку «9». Вдруг получится? Ведь как-то получилось у Коли, пусть и случайно, получилось у Ани, а значит, возможность есть, есть лазейка! Нужно только суметь её найти.

Лифт не двигался и даже не закрывал двери очень долго. Надежда почти отчаялась, когда кабина всё-таки пришла в движение, но уже не бесшумно, а с тряской и лязганьем, словно этот очередной подъём потребовал от механизма усилий на пределе выносливости металла.

«Если ты не голубой, нарисуй вагон другой!» — кричала со стены дурацкая надпись, и только сейчас Надежда заметила, что какой-то энтузиаст пронумеровал все нарисованные вагоны, ведя счёт гордым натуралам, посчитавшим нужным заявить о своей ориентации. Их было девять.

Лифт замер, двери со стоном отворились в темноту. Падающего из кабины света хватило для того, чтобы разглядеть заваленный бычками пол — очевидно, площадка нежилого этажа служила пристанищем для местной шпаны. Не желая здесь задерживаться, Надежда торопливо нажала кнопку, пронумерованную цифрой «5», и, помня о том, что должно произойти на пятом этаже, заранее отступила назад, встала лицом в угол, как наказанный ребёнок. Теперь ей было страшно. Тем самым, давно забытым иррациональным детским страхом перед приоткрытой в ночи дверцей шкафа, перед темнотой под кроватью, перед скрипом половицы тогда, когда точно знаешь, что дома никого нет…

Лифт остановился, дверь открылась с таким звуком, будто кто-то рвал плотную бумагу. А затем раздались близкие шаги, и кабина едва заметно качнулась, когда кто-то или что-то ступило внутрь.

С перепугу Надежда забыла последовательность действий и теперь не знала, что делать дальше. Нужно было снова поддёрнуть рукав пуховика и свериться с надписью на собственной руке, но она не могла заставить себя открыть зажмуренные глаза, потому что боялась увидеть ту, что вошла в лифт и теперь неподвижно стоит за её спиной.

Потянулись секунды тишины. Затхлый воздух внутри кабины постепенно вытеснялся сладким ароматом духов, но чем отчётливее ощущался парфюм незнакомки, тем меньше он нравился Надежде. Это была сладость гниения. Так пахнут яблоки, которые никто не собрал, и теперь они превращаются в коричневую кашицу на земле. Так пахнет букет цветов, простоявший в вазе так долго, что вода в ней успела почернеть. Так пахнет заболоченная тундра, в которой разлагаются тела тех, кого так никогда и не нашли…

«Четвёртый, второй, шестой, снова второй… десятый… пятый…» — лихорадочно пыталась вспомнить Надежда. — «Потом… потом первый! Нужно нажать кнопку первого этажа, и тогда, если ритуал сработал, лифт двинется не вниз, а вверх, и двери свои откроет уже в другом мире…»

За спиной раздался шорох одежды и едва слышный вздох. В нём Надежде послышалось нетерпение. По-прежнему не открывая глаз, она повела рукой вдоль стены. Нащупать нужную кнопку, нажать на неё, не смотреть, не смотреть, не смотреть… Рука не дотягивалась, и тогда, едва не застонав от ужаса, она сделала крохотный шажок из своего угла. Ладонь скользнула дальше, и пальцы наконец почувствовали металлический холод панели управления. Ещё чуть-чуть! Кнопка первого этажа должна быть в самом низу, тут не ошибёшься…

Что-то мягко коснулось её ладони, и Надежда вздрогнула. Рефлексы сработали в обход разума — она распахнула глаза прежде, чем успела напомнить себе, что этого делать нельзя.

Незнакомка стояла к ней спиной, одетая в лёгкий серый плащ, не способный защитить от местных холодов. Длинные иссиня-чёрные волосы закрывали её спину и плечи. Она не оглянулась, только отвела левую руку в сторону, так что кончики её жёлтых загнутых ногтей коснулись кожи Надежды.

Надежду не испугало это прикосновение. Не испугало и то, что рука незнакомки оказалась пугающе синюшного цвета, распухшая, как у утопленницы. Страх был просто забыт, забыта была и кнопка первого этажа, забыто было всё на свете, потому что на каждом посиневшем пальце, как яркие колечки, оказались надеты тонкие разноцветные резинки для волос. Оранжевые, салатовые, красные, голубые, белые… Те самые резинки, которые Надежда каждое утро вплетала в волосы своей дочери…

Черноволосая ещё мгновение держала руку на весу, словно давая Надежде возможность убедиться в том, что резинки ей не мерещатся, а затем бесшумно шагнула из лифта, двери которого так и не закрывались всё это время. Прошуршал плащ, качнулся, отражая жёлтый свет плафона, чёрный шёлк волос, и сладковатый запах гниения растаял в воздухе, словно его никогда и не было.

Ещё несколько бесконечных секунд Надежда не могла заставить себя шевелиться. Яркие и разноцветные, как будто даже светящиеся пятна резинок отпечатались на сетчатке и теперь висели в воздухе перед её глазами.

— Стой… — она хотела крикнуть, но получился хрип. — Подожди!

Ударившись плечом об угол, но даже не заметив этого, Надежда наконец заставила себя двигаться и выбежала на лестничную площадку. Перегнулась через перила. Невесомые шаги едва слышно звучали пролётом ниже, по стене скользила тень.

— Подожди! — голос вернулся к ней. — Вернись!

Она бросилась вниз по ступеням. Прямая спина и чёрные волосы были совсем рядом, но дотянуться до них почему-то никак не удавалось, а незнакомка по-прежнему не оборачивалась, не показывала своего лица, лишь приподняла над плечом руку, снова демонстрируя свои синюшные пальцы, перетянутые цветными Аниными резиночками.

— Стой, сука!! — захлебнулась криком Надежда и, отчаянно рванувшись вперёд, почти полетела над лестницей. Яростно вцепилась в худые плечи под лёгким плащом, в прохладные шелковистые волосы… Её окутал запах гнили, уже без фруктовых и цветочных нот — чистый приторный смрад разложения, а в следующий миг незнакомки не стало. Просто не стало, будто кто-то выключил её из реальности.

Надежда вскрикнула, потеряла равновесие и покатилась по ступеням, с грохотом ударяясь о перила.

Она приходила в себя медленно, словно поднималась на лифте с этажа на этаж, останавливаясь на каждом. Сначала вернулись звуки: шум проезжающих машин за окном, шарканье шагов по линолеуму, чей-то приглушённый стенами кашель. Потом — запахи. Хлорка, медицинский спирт, щёлочь хозяйственного мыла. И наконец вернулось зрение, показало Надежде выкрашенные в тоскливый зеленоватый цвет больничные стены и неряшливо выбеленный потолок с желтоватым пятном от протечки, похожим на голову свиньи, открывшей пасть в широкой улыбке.

Она попыталась приподняться.

— Мама! Мама, ты как… ты зачем?!

Дима выглядел плохо. Бледный, осунувшийся, с отросшей щетиной и воспалёнными глазами. Его пальцы тряслись, когда он схватил мать за руку.

— Что? — голос вернулся последним. — Где… Аня?

— Мама, тебя нашли в одной из башен, в подъезде, ночью! Жильцы услышали крики и грохот, вышли, а ты лежишь без сознания! У тебя сотрясение мозга! Что ты там делала?! Зачем ты ушла из дома?! Что ты вообще творишь…

— Тихо-тихо, парень… — к кровати подступил Степаныч. Большой, грузный, он словно даже постарел за эти дни. — Не надо кричать, сейчас это ничему не поможет. Надя, ты как? Что-нибудь помнишь?

Надежда помнила всё. Помнила сквозь боль и туман в голове, сквозь серую больничную действительность, которая казалась куда менее реальной, чем ночные события. Она попыталась рассказать сыну и участковому про лифт, бесшумно и невесомо скользящий между этажами, про несуществующий десятый этаж, про черноволосую незнакомку в плаще, про резиночки Ани, про…

Дима не дослушал. Он спрятал лицо в ладонях, и его плечи бесшумно затряслись. Даже не слёзы, а сухое, беспримесное отчаяние человека, чей мир только что окончательно рухнул.

Степаныч смотрел с жалостью.

— Надя… Надюша… — он больше не звал её Лексеевной, и это почему-то пугало. — Мы проверили те дома. И мы, и волонтёры, и не один раз. Там нет Ани. Там её никто не видел. А ты не спала двое суток, у тебя запредельный стресс, а теперь ещё и сотрясение... Знаешь, люди могут видеть то, чего на самом деле нет. Особенно когда реальность страшнее бреда.

— Я не сумасшедшая! — Надежда попыталась сесть, но голова закружилась, и она рухнула обратно на подушку, а к кровати вдруг приблизился пожилой сухопарый мужчина в белом халате. То ли незаметно вошёл, то ли всё время был здесь — она не поняла, но лицо мужчины оказалось знакомым, как и все лица в этом городе, где осталось не так уж много жителей.

— Надежда Алексеевна, я вам категорически запрещаю подниматься как минимум до вечера. Вы госпитализированы с сотрясением мозга и многочисленными ушибами, находитесь под воздействием седативных препаратов и…

Надежда не стала слушать дальше, она смотрела на свою руку. Надпись «4 — 2 — 6 — 2 — 10 — 5» почти исчезла, но контуры цифр всё ещё угадывались. Номера этажей, последовательность действий. Ритуал почти удался, но она не справилась с его ключевым условием: не реагировать на загадочную женщину, не смотреть на неё, не разговаривать с ней! Поддалась на провокацию, а кто бы не поддался? Разноцветные резиночки Ани, нанизанные на опухшие синие пальцы, до сих пор были у Надежды перед глазами. Зато теперь она учёная. Теперь она точно знает, что делать, а главное — чего не делать. Снова на ту же уловку уже не поддастся.

Врач продолжал говорить. «Нервный срыв», «галлюцинации», «навязчивая идея» — ничего не значащие слова того, чей мир остался прежним. Степаныч кивал, а Дима отнял руки от лица и смотрел на мать с такой болью, что ей захотелось погладить его по голове, утешая, как в детстве после ночных кошмаров. Но она по-прежнему не могла сказать сыну, что этот кошмар скоро закончится.

Надежда прикрыла глаза, дождалась, когда врач замолчит, и слабо кивнула:

— Вы правы, я… совсем запуталась. Мне нужно отдохнуть. Только не надо больше успокоительного, я хочу быть в сознании, чтобы следить за поисками.

Врач заметно расслабился, Степаныч закивал ещё пуще, а в глазах Димы появилось почти болезненное облегчение. Надежда протянула руку, нащупала ладонь сына и сжала её.

До вечера она старательно изображала слабость и смирение. Лежала, смотрела на грязно-белый потолок с желтоватым пятном в виде улыбающейся свиной головы, вдыхала тоскливый запах казённого белья. И думала о том, что завтра она, Дима и Аня будут уже дома, врач займётся другими пациентами, участковый Степаныч отправится на заслуженный выходной, а волонтёры свернут лагерь в школьном спортзале и разъедутся по своим городам. И ради всего этого нужно всего лишь дождаться ночи и повторить ритуал, на этот раз уже по всем правилам.

Поиски между тем продолжались, но без лихорадочной спешки первых двух дней. Город был обшарен сверху донизу, ориентировки разошлись по всей стране, и теперь ПСОшники прочёсывали тундру, работая «на лежачего», разыскивая уже мёртвого, а не живого ребёнка.

Для Надежды всё это звучало фоном, серым и незначительным, из которого выбивалась только острая жалость к раздавленному горем сыну. После обеда повалил снег, а вместе с ним на город опустилась ранняя полярная темнота. Врач ушёл домой, оставив на посту молоденькую медсестру, но та уткнулась в телефон и не обратила внимания на Надежду, прошедшую мимо по коридору. Её верхнюю одежду Дима забрал домой, но зря он думал, что это остановит его мать. Что вообще способно остановить мать, идущую за своим ребёнком? Недрогнувшей рукой Надежда сняла с вешалки в тёмном гардеробе чьё-то первое же попавшееся пальто и с непокрытой головой, в тапочках на босу ногу шагнула в снежную темноту.

Снегопад был таким густым, что за его стеной город казался картонной декорацией, а фонари превратились в размытые мерцающие пятна. Тапочки Надежды сразу набрали снега и промокли, но она запретила себе думать о холоде. Это потом можно будет слечь хоть с простудой, хоть с бронхитом, хоть с некрозом после обморожения, но сейчас нужно просто идти вперёд.

И Надежда шла. Очень крупные пушистые снежинки оседали на её непокрытую голову и запутывались в волосах, как лепестки яблоневого цвета, принесённые ветром прошлого из её кубанского детства. Это сравнение ей понравилось, показалось доброй приметой.

Редкие поздние прохожие неожиданно выныривали из пелены снегопада и растворялись в ней же, не замечая Надежду. Патрульная машина застыла на перекрёстке, полицейский возле неё что-то громко говорил в рацию. Он даже не повернул головы, когда Надежда проскользнула мимо, как будто в упор не видел растрёпанную женщину, загребающую снег домашними тапочками. А может быть, и правда не видел. Может быть, ткань реальности уже начала поддаваться под её непримиримым напором, и для людей, оставшихся на другой стороне, она стала бесплотной тенью.

Когда впереди, наполовину скрытые снегопадом, как телевизионными помехами, выступили силуэты башен, они больше не казались Надежде гигантскими надгробными памятниками. Скорее тремя маяками, указывающими верный путь в зыбком океане вероятностей. Она поднялась на крыльцо. Так и не почувствовав холода, вытрясла снег из тапочек и только сейчас сообразила, что ключ-таблетка от подъездной двери остался в кармане её пуховика, который унёс домой Дима.

В замешательстве Надежда покусала нижнюю губу, а потом протянула руку к домофону и медленно нажала кнопки 5 и 9. Номер квартиры Николая, послушно всплывший из памяти.

Динамик отозвался гудками, неестественно громкими в ватной снежной тишине, но они почти сразу сменились коротким шорохом, а затем и тонким писком размагниченного замка. Николай не спросил, кого это принесло в столь поздний час, не начал ругаться, вообще не произнёс ни слова. Он просто впустил Надежду в подъезд, словно точно знал, что это может быть только она.

— Спасибо… — запоздало сказала Надежда замолчавшему домофону и, потянув на себя железную дверь, шагнула через порог. Роняя с тапочек комочки снега, прошла к лифту. Он уже ждал, стоял открытый на первом этаже — тусклый жёлтый свет прямоугольником падал на лестничную клетку.

И всё было как в прошлый раз. Плавно, бесшумно, невесомо, но при этом абсолютно реально.

Четвёртый.

Второй.

Шестой.

Снова второй.

И там, на втором этаже, Надежда впервые замешкалась. Где-то внутри росло тревожное ощущение неправильности. Она провалила ритуал в прошлый раз, потому что не смогла соблюсти одно из условий… или не одно?

— Если ты не голубой, нарисуй вагон другой… — вслух прочитала она дурацкий призыв со стены лифта. — Нарисуй…

Вагонов было нарисовано девять. Как и фактически существующих этажей в доме. Но ведь Надежде, согласно ритуалу, нужен десятый?

Она подняла руку и пальцем очертила рядом с последним вагоном ещё один — невидимый. А над ним — всё так же, пальцем — написала число «10». Очень простое и короткое число, состоящее из одной единицы и одного нуля.

Обернулась к панели управления лифтом. Там, под рядами пронумерованных этажами кнопок, рядом с маленькой решёткой динамика была ещё одна. Красная круглая кнопка вызова диспетчера без всяких числовых обозначений. Круглая как… ноль!

Внезапно окрылённая, уже безо всяких сомнений и страхов, Надежда вдавила сначала кнопку первого этажа и сразу же — нулевую.

«10»

Лифт вздрогнул и рванулся вверх с силой и скоростью взлетающей ракеты.

Этот взлёт был долгим и ощущался физически — Надежда чувствовала, как её стопы вдавливаются в пол, как незримая тяжесть перегрузки давит на плечи. Снаружи свистела пустота. В дверной щели то вспыхивал, то гас свет — лифт пролетал бесчисленные этажи, каждый из которых был отдельным уровнем Закулисья.

Надежда пошире расставила ноги и втянула голову в плечи. Её выдрессированный логикой физического мира мозг кричал о том, что закончиться всё это может только сокрушительным ударом о железобетон перекрытий, визгом разорванных тросов, треском сминаемых внутрь кабины стен… но вместо этого через несколько бесконечно растянутых минут она поняла, что скорость падает. Лифт замедлялся. Лифт прибывал на несуществующий в её реальности десятый этаж.

Краем глаза Надежда заметила движение и, повернув голову, без удивления увидела, что силуэт вагона, который она недавно очертила пальцем на стене, проявляется чёткими ломаными линиями. Цифра «10» пульсировала над ним, подтверждая прибытие в конечный пункт этого долгого подъёма сквозь ничто. А в том, что пункт действительно будет конечным, Надежда уверилась сразу и прочно. Ей уже не нужно отправляться на пятый этаж, не нужно снова видеть таинственную незнакомку — она отменила всё это, взломав не только законы реальности, но и сами правила ритуала.

Лифт двигался уже совсем медленно и вязко, словно расталкивая собой толщу густой плотной жидкости. А когда наконец остановился, пространство внутри кабины преобразилось, подстраиваясь под ту реальность, в которую она прибыла. Тусклый болезненно-жёлтый свет единственного плафона на миг погас, а потом налился ярким медовым янтарём. Это тёплое сияние растворило в себе грязь на полу, стёрло со стен глупые надписи и похабные рисунки, вернуло первозданную белизну пожелтевшим от времени кнопкам этажей. Запах машинного масла и высохшей мочи исчез без следа, а сквозь резиновую прокладку ещё закрытых дверных створок потянуло душистой свежестью летней ночи. Тишина сменила тональность, перестала быть мёртвым безмолвием космического вакуума, и теперь в ней, на самой грани слышимости, растворялся уютный звуковой фон живущего снаружи мира.

Двери разошлись с мягким шорохом. За ними Надежда увидела площадку десятого этажа, и она была идеальна. Стены, выкрашенные в нежный персиковый цвет, казались бархатными на ощупь, точь-в-точь как сами персики. На их ровной поверхности с пола до потолка не было ни единой трещинки, ни одного пятнышка. Снежная белизна потолка бросала блики на пол, который сиял такой чистотой, что наступить на него казалось чем-то кощунственным. Этот мир выглядел так, будто с него только что сняли защитную плёнку. Он даже пах новизной: только что высохшим лаком, свежим деревом, типографской краской, упаковочным картоном…

С благоговейным вздохом Надежда сделала первый шаг в эту новорождённую реальность. Двери лифта бесшумно сомкнулись за её спиной, отрезая путь назад, но это уже не имело значения.

Медленно, почти торжественно она прошла несколько метров до лестницы и стала спускаться по ней, кончиками пальцев скользя по гладким лаковым перилам. Больничные тапки, до сих пор мокрые и холодные от растаявшего в них снега, шаркали по ступеням, нарушая царящую вокруг гармонию первозданной тишины, и Надежда раздражённо скинула их. Пошла босиком. Это было приятно — лестница под ногами оказалась неожиданно тёплой и безупречно чистой.

Мимо проплывали двери квартир, в которых никто никогда не жил. Они были закрыты, но не заперты, и Надежда каким-то образом знала, что может войти в любую из них, чтобы найти там всё необходимое для жизни. Свежие продукты в холодильнике, накрахмаленное постельное бельё на кровати, горячую воду в душе и даже уютную домашнюю одежду с ещё не срезанными бирками. Она чувствовала благодарность, понимая теперь, что Аня ни в чём не нуждалась эти дни. Не голодала, не мёрзла и уж точно не скучала. Наверняка даже не поняла, сколько времени прошло — оно здесь текло совсем иначе.

А уже пройдя половину пути вниз, на пятом этаже Надежда догадалась и о том, где искать дочь. Дома, конечно. Ведь если этот мир — отражение реального, то значит, здесь есть и их дом, и их квартира. Куда же ещё могла пойти Аня?

Надежда чуть не засмеялась от облегчения и ускорила шаги, чувствуя, как с каждым оставленным позади лестничным пролётом тает тяжесть прожитых лет на плечах, превращаясь в энергию, в лёгкость, в радостное предвкушение. Как в этом дышащем новизной мире обновляется и её тело. Она даже подумала с каким-то детским озорством, что здесь можно остаться навсегда, и тогда она перестанет стареть, а Аня так и останется десятилетней девочкой с разноцветными резинками в волосах…

Подъездная дверь поддалась наружу легко — она не была заперта, как и все остальные двери здесь, где не от кого и незачем запираться. Надежда шагнула на крыльцо и в первый момент захлебнулась потоком свежего воздуха. Но это был не колючий ветер тундры, а пьянящий лёгкий бриз с запахом разнотравья и нагретой за день земли. Воздух южного лета, такой густой, что его хотелось пить, как парное молоко. Поэтому Надежда сначала сделала несколько жадных вдохов и только потом медленно огляделась.

Здешняя ночь подходила к концу. В зените звёзды светили ярко и лучисто, но с востока небо уже порозовело, обещая ясный день. Город под этим небом стоял не в снежной каше, а в море высокой густой травы. Трава эта уходила за горизонт, заменив тундру бесконечным лугом, где миллионы пока невидимых цветов готовились раскрыть свои бутоны навстречу утру. Возвышающиеся над Надеждой башни здесь казались выпиленными из цельных кусков сахара, белоснежного и чуть искрящегося под звёздным светом.

Она всё-таки засмеялась, почувствовав себя немного пьяной. Избыток кислорода кружил голову, а мир вокруг был таким ярким, таким детальным и настоящим, что реальность, оставшаяся по ту сторону дверей лифта, выцвела в памяти, как старая чёрно-белая фотография. Надежда повела плечами, сбрасывая с них неуютную тяжесть чужого пальто вместе с въевшимся в ткань стылым запахом зимы. Оно упало на асфальт неряшливой тёмной кляксой, ненужное и чужеродное.

Чувствуя себя абсолютно свободной и непривычно лёгкой, Надежда вышла со двора и зашагала прямо посередине проезжей части. Пустая улица уходила в перспективу, и там, впереди, всё ярче разгоралась подбитая золотом заря. Небо было высоким и чистым, лишь одно желтоватое облако плыло над горизонтом, похожее на голову свиньи с улыбающимся ртом…

Надежда вздрогнула и споткнулась.

На какой-то ужасный миг показалось ей, что смотрит она не на ясное полотно занимающегося рассвета, а на грязно-белый потолок с пятном от протечки. Что дышит не свежим утренним ветром, а застоявшимся запахом хлорки и пыльного казённого белья. И что доносятся откуда-то издалека приглушённые рыдания Димы, а фоном — виноватый голос врача, бубнящего что-то про реактивный психоз…

Нет!

Надежда зажмурилась до боли в глазах, до багровых кругов под веками! Тряхнула головой, прогоняя непрошеное видение, отталкивая прочь осколки постылой реальности с тем же отвращением, с каким недавно сбросила с плеч чужое пальто. Осторожно подышала, возвращая себе золотой рассвет, первозданную тишину и ароматы трав. Потом осторожно глянула сквозь ресницы.

Облако совсем не походило на свиную голову — скорее на кораблик. И оно быстро таяло в первых лучах встающего солнца. А впереди за перекрёстком уже показался поворот, от которого до дома Надежды оставалось каких-то пять минут быстрым шагом…

Она счастливо вздохнула, пошла дальше, а потом неожиданно для себя перешла на бег, чего не делала уже долгие годы. И бежать оказалось так легко и приятно, будто она снова была девчонкой-сорванцом посреди бесконечного кубанского лета…

В крайней башне по улице Смирнова Николай стоял у окна своей тёмной холодной квартиры, глядя вниз, на свет фар нескольких машин, что одна за другой заезжали во двор. Начавшийся с вечера снегопад ближе к утру перешёл в буран, непогода выгнала поисковиков из тундры, и теперь они вместе с полицией снова вернулись сюда. Не то просто не знают, где ещё можно искать, не то чуют что-то…

Николай раздражённо вздохнул, отвернулся от окна и прошёл на кухню. Поднатужившись, отодвинул от стены холодильник, опустился на колени. Чуть подрагивающими пальцами с чёрной каймой под ногтями он зацепил и сдвинул в сторону фрагмент плинтуса, открыв за ним небольшое углубление между полом и стеной. В это углубление он ссыпал разноцветные резинки для волос. Вызывающе яркие, почти светящиеся, такие неуместные на фоне пепельной серости реального мира.