Идеологии снов

Глава 1

О СЕВЕРНЫХ МИШКАХ

­­По каменной дорожке, смешанной с битым шифером и насыпанным поверх песочком, шёл пиная гальку задумчивый Мишка. Шел он по его родной деревне.

В деревушке было совсем немного домов, и каждый прохожий знал каждую жучку в лицо. Путь свой Мишка начал с самого утра, пока только солнце напивалось алчно-золотых красок. Из-за великой веры и может какой-то высшей цели, заборов в деревне не водилось. Огорожены были только пасеки, и то, просто для того, чтобы их не сломали.

Проходя около церкви, от которой уже давно отваливалась побелка, медный крест позеленел, стояла она наискось, а крышу можно было назвать решетом, Мишка заметил, что поле, которое было позади сего строения, испускало одурительный запах тёплого молока, простоту молодых ромашек, имбирное жжение горделивых подсолнухов и суховато-великий вкус иван-чая. Под ногами, на особо длинном камешке сидел розовый зайчик и спросонья бубнил себе что-то под нос.

Сегодня была суббота – банный день. У каждого в доме стояла печка, часто она была кирпичной или каменной, у некоторых была чугунная, а совсем редко – мраморная. Около каждой стояло по ящику досок, или же по тугой связке дров, вырывающейся на свободу.

Огонь из таких печей давал мягкое, но от того же и невыносимо тяжелое тепло. Тонкие язычки игриво танцующего пламени буквально душили внутри что-то одно, на месте чего расцветало совершенно что-то иное. Через несколько шагов, Мишка поднял глаза на промелькнувший перед глазами замысловатый домик с кучей окон и аккуратным крыльцом, где жил отменный пекарь, который мог сделать из чего угодно нежную сдобу. Бойко развернувшись, направился к номерной табличке маленького домика, и поспешил в него, минуя целые полянки ржи и ячменя. При входе, на запотевшем стекле висели оранжевые бумажки с ценами, написанными от руки. Слева от него стояли огромные, тканные меха, раздувающие выложенный мозаикой тандыр.

На стенах этого мудрёного агрегата лежали аккуратные лепешки, а в самом низу висел железный противень, около огня, был укрыт веточками розмарина, шалфея и корицы, нарезанными дольками яблоки. Все это чудо жарилось под толстой свинцовой крышкой, напоминающей низкий колокол. Черными змеями расползался уголь, смешавшись с какой-то золой, по Мишкиным губам. Переступив порог и посчитав все мелодичные ступеньки, встал обратно на «Каменный путь».

Слева синели люпины, набухали жёлтые ромашки, а впереди стоял интересно пахнущий лес со своими любопытными зверюшками. Неожиданно рядом с ним возник маленький соломенный дом старой бабушки. Всех она любила как родных, поила чаем детишек, кормила пирожками. В её саду рос многовековой эвкалипт, листья его были горькими и терпкими, но с каждым укусом пролетала свобода. Открыв замшелую дверцу, увидел он лишь две полных кружки кваса. Бабушка Нина всегда готовила на себя и гостя, кто бы это ни был. Опустошив полную кружку будто проспиртованного хлеба, Мишка выглянул в окно, столкнувшись глазами с самой чащей леса. На том эвкалипте сидели две сороки, живо переругиваясь и танцуя.

Трава под его лицом была необычная, как будто ему в лицо щедро бросили горстку паприки. Полежав так минут пять, Мишка встал и пошёл дальше. Немного поодаль, справа стояла лавочка, обычная деревянная лавочка, с отшелушённой красной краской, обитая с боков железными узорами. Ржавые винты пытались вырваться из плена древесины, да все откладывали. Мишка присел и невольно поднял голову вверх.

Интересно, а много ли людей понимают, что в них есть целое небо? Есть в них лес и ёлок, и берёз? Да хотя бы поле… земляничное аль ржи, хмеля?

Они могут представить, что в них есть река? В отдельных есть озеро, и это замечательно. Вплести бы себе в вены венки цветов и сродниться с тихой чащей, но не все готовы настолько далеко погружаться в своё мышление.

Его раздумья прервала синичка с необычно большими крыльями. Посмотрев друг на друга пару минут, Мишка встал, пригладил ногой примявшуюся травку и направился к виднеющейся речке.

Посреди бурного течения, на большом камне сидела маленькая девочка с пепельными волосами. Из одежды на ней была сероватая тога, мерно вьющаяся в ритм волн. Её глаза были живы, но выражали гнетущую тоску, истинную тоску. По тому, что было, что будет, как у странника в вечном пути без цели, без морали, права, пути. Как организм, проходящий от весны до зимы, заведомо зная, что за началом следует конец, а за концом начало.

Подле девочки пролегал старый мост, на конце которого стояла ветхая сторожка. На самом краю одного из скатов крыши висели серебряные часы, на которые сколько бы Мишка не смотрел, не мог разобрать времени. Проходя по мосту, ветер то принимался с новой силой, то затухал, а деревья впереди начинали сгущаться, обретая оранжевый оттенок, вместо зелёных ворохов.

Солнце потихоньку прорывало пелену заката, отчаянно пытаясь заполучить какую-то свою победу. В чащобе одиноко стояли три осины, между которыми стоял дом Мишки. Под первой ступенькой выросла пара белых. Аккуратно выкрутив грибы, он толкнул дверь.

В дальнем углу стояла железная кровать со ржавыми пружинами и пожелтевшим матрацем, слева газовая плита, на которую вскоре была поставлена кастрюля с водой. На подоконнике лежал перочинный ножик, сразу пущенный в дело. Обрезав землю с гриба и немного подсолив воду, всё было поставлено на огонь.

Пока варились грибы, Мишка прилег, подняв голову. В углу потолка плесень перетекала в заросли мха, овивающие всю стену почти до двери. Глаз пронзали последние лучи, деревья обугливались черной дымкой, а по организму растекались сытость, теплота и дрёма.

Интересно, а почему люди не могут вырваться из скорлупы эмоций, религии, убеждений? Неужели нужен толчок, чтобы скорлупа раскололась, и осталось только чистое и неприкрытое «Я», без имени и чувств? Останется только «Я», быстро и жадно постигающее новейшую информацию.

А что такое, это «Я»? Я – это всё то, что объединяет всю материю, Я – то, что есть у каждого человека, но он этого боится, и из-за этого отделяется от него.

Ночь. Полная луна, как шпиль, висит на ёлке и наблюдает, строго наблюдает. По всему телу Мишки, как стадо муравьёв, бежала вода. Она то прыгала, то выливалась, всё больше и больше тонул Мишка в этой воде. Схватившись за края кровати, вода набежала и окутала бледное лицо.

Мишка моргнул, что далось ему с огромной тяжестью. Открыв глаза, дома не оказалось, лишь огромный небосвод, простирающийся на тысячи километров вдаль. Свист ветра как спасительное крыло ударил по затылку. Хоть и была ночь, светило закатное солнце, утопая в коралловом мраморе, как будто маня к себе. Посмотрев немного ниже, была видна граница с облаками, как будто разделявшая чёрное и белое, а солнце было третьим серым промежутком, которое гасило всякую надежду.

В этом красивом, но очень удручающем месте не было ни единой души, из облаков выступали как айсберги облачные пики, как в тихой речке камушки. За очередным пиком солнце скрылось, и Мишка как маленький слоник разбился об обманчиво пушистые облака.

Человеческая жизнь наполнена противоположностями, если жарко - ждёшь холода, если холодно - ждёшь жару, если грустно, то должно стать радостно. А что есть грусть? Так ли сильно грустна ситуация или предмет? Да и в общем, грусть, фактически, есть только как ответная реакция на те убеждения, которые наш разум подразумевает как «Грустные», а вот почему он таковыми их считает, зависит только от восприятия этим разумом мира вокруг себя. Люди зачастую не могут поменять свой спектр эмоций, или делают это весьма неумело, в итоге оставаясь с ним навсегда. Это слишком сильно подрежет их корень, корень убеждений, социальный статус и психику. Если человек отбрасывает общество, ему не на кого смотреть, поэтому и реакция на отдельные вещи может кардинально измениться. Но люди боятся подорвать все, чего они с таким трудом добивались и стараются поэтому держаться за определённый термин – «человечность», что позволяет людям верить, а иногда и вредить другим людям.

Казалось бы, все, конец, далее ничего и помыслить нельзя, но Мишка проснулся в каменной глыбе в виде прикрытых каменных ладоней, они были сложены в форме человеческих молящихся рук, которые как бы взмывали к небу, прося чего-то, что было им неподвластно. Местами были видны глубокие сколы, образуя рваные раны по всей поверхности. Вместо вен в эти руки вросли корни деревьев, а на концах пальцев виднелись огромные тополя, закрывающие небо. Было быстро, было холодно, было неотвратимым чёрным голодом. Такую картину, сложившуюся в мозгу, пережил бы не каждый человек, сразу же погибнув от настолько тоскливого, но родного и тёплого, убитого кем-то вида, что был перед глазами. Тлеющий разум искал помощь свыше себя, выше всего презрительного человечества, но так и не был услышан.

Пройдя к запястьям, начала виднеться изрядно потёртая, заросшая мхом и обвитая лианами каменная лестница около локтей. Подняв голову, сверху виднелись свинцово-серые облака, быстро бегущие, но также быстро растворяющиеся в огромном небе, а редкое солнце было тусклым, как маленькая спичка. Оглядевшись по сторонам, Мишка заметил, что каменные руки стояли в аккурат там, где ранее стоял его дом. Вокруг на всех деревьях висела золотистая листва, измучено качаясь по ветру, как у старых столетних ив.

Люди - как деревья, когда рождаются - они зелёные, взрослеют - постепенно набираются мудрости и желтеют, а некоторые даже краснеют, но в конце все листья опадают вниз. Ну даже из этих правил бывают исключения. Бывают люди как ёлки, сколько бы раз они не погибали, всё равно что-то живое в них есть.

В сырой почве около пекарни, ползали стаи червячков, более походившие на большой ком, у неё самой не было крыши, а внутри летали удивительно лёгкие разноцветные бабочки. Проржавевшие гвозди выпали из стен, а сами стены покрылись толстым слоем сажи, как будто огонь, который её сжег, не просто хотел уничтожить это строение, а стереть с лика земли. Посмотрев в разбитое окно, от которого остались лишь окаменелые ставни, Мишка увидел лес, хоть он уже мало походил на него.

Бурелом, деревья лежали друг на дружке, с них как кровь стекала тягучая смола, остальные же устремлялись далеко ввысь, за границы неба. Такой ужас был подвластен только какому-нибудь незримому буревестнику, который сметая все на своём пути неумолимо двигался дальше. Хотел ли он такой участи, Мишка не знал, а может и он сам был этим вестником бури...

Пиная попадающиеся под ноги камушки, Мишка вышел к церкви. Снаружи она казалась совершенно обычной одноглавой церквушкой, только с подозрительно массивной дверью. К удивлению, церковь была в состоянии, близком к идеальному, выбиваясь из общей картины. Открыв дверь, Мишка наблюдал очень интересную картину: лавки были изрешечены снарядами, характер которых напоминали пули, парафин был разбрызган по стенам, он то быстро полз, то застывал причудливым орнаментом. Подойдя поближе к лавкам, на них лежали останки людей. Хотя это трудно было назвать даже останками, так как внешне это напоминало лоскутки ткани в виде тел или же всевозможные опухоли и наросты. Неизменно у всех них в месте, где обычно находилось лицо, оно весьма небрежно было отрезано, а из глубин этой тьмы доносилось редкое бульканье алых капель. Всё верхнее убранство было сожжено и обуглено до черноты, но при всём этом на лицах святых была кем-то вырезана неказистая улыбка.

Постояв так несколько минут, можно было сойти с ума от тихого дыхания и биения сердец тех лоскутных обрубков, невыносимой тоски по чему-то свыше, выше бога и здравого смысла, по какой-то настолько чистой и тяжелой истине, от которой смерть казалась лишь мелким этапом.

Выйдя оттуда, Мишка посмотрел на редкие остатки поля. Вместо огромного величественного дерева стоял трухлявый пень, в его сердцевину был воткнут ржавый топор, рукоять которого указывала точно на серое безнадёжное солнце. Вид этот напоминал казнь. Подойдя поближе, Мишка насчитал около 140 колец, которые как бы вились и изгибались подобно руслу бурной реки.

Человек отличается от других животных мыслью. Мысль - как червь, двигается в сознании его, в особых случаях даже вылезая наружу и поражая умы других людей

Лес накрыла гробовая тишина, птицы не пели, трава не шуршала, он даже не умер, а как будто был в вечном стабильном вакууме. Но несмотря на этот безмолвный лес, ещё страшнее было наблюдать впереди дом той самой доброй старушки, хотя, вроде бы, ничего плохого, как думал Мишка, не сделала. А страшен он был тем, что он был жив, и даже если бы всё счастье мира в одну секунду вылилось бы на этот дом, он не мог бы быть настолько благоухающим. Он чем-то напоминал памятник, весь из мрамора, красиво вырезанные гранитные ставни, а вокруг него и травы, и цветы, а сам он покрыт лозами лиан, как на старых замшелых колодцах.

Мишка приоткрыл дверцу, едва он шагнул за порог с виду доброжелательного дома, дверь захлопнулась, весь дом окутала тьма. Он даже сам не знал, стоит ли он сейчас на твёрдой земле, или же летает невесть где в этой непроглядной мгле. Что-то отчётливо щёлкнуло.

Оглянувшись, Мишка увидел вокруг себя сотни ртов, силуэтов и пар глаз. Все они имели разные голоса, особенный тембр, но неизменно было лишь то, что все смеялись. Смеялись над умершей хозяйкой, старенькой бабушкой. Каждый рот имел как будто бы какую-то обязанность сказать нечто гнилое, чёрное и паскудное про её дом, про неё саму, про всё, что могло хоть как-то напоминать о ней. Остальные же рты бесконечно шептались, глаза пристально смотрели и как бы ждали реакции от самого Мишки, рты переключились на него и задавали один единственный немой вопрос "А ты?".

Вопрос этот звенел в ушах, пробирал до самых смелых далей разума, буквально сводя с ума. В одночасье бесконечный гул стих, заставив наблюдать крайне тоскливую картину. Некогда прекрасный уголок, который создавала с таким трепетом эта бабушка, разграблен, вся мебель разбита на мелкие куски, а в кресле, где она так любила сидеть, осталась лишь книга со стёршимся названием, кружка из какого-то причудливого сервиза и маленький пузырёк, по виду напоминавший яд. Мишка хоть и был спокоен, но жадно глотал воздух, захотев скорее выйти из этого дома.

Только перешагнув порог, крыша рухнула, мрамор и гранит смешались в одну тяжелую пыль, буквально обращая все старания в прах. Керосинка, которая всё время стояла около него, потухла, означая то, что света тут ныне нет, надежда угасла.

И вдруг случилось страшное: лес начал гореть. Он полыхал огромными языками пламени, унося сизый дым, как огромная млечная речка, далеко в серые облака. Особо интересно горела полянка из молодых сосенок и полыни. Он кружился, как в последнем танце; деревья падали друг на друга, а звук треска деревьев больше походил на что-то отчаянно умирающее, на что-то живое.

Не торопясь Мишка пошёл дальше по тропинке, которая вывела в итоге к полю. Эта картина была как финальный аккорд, просто вдумайтесь: свинцовое небо, давно истлевшие деревья, маяк, который виднелся позади, местами проломлен и порос мхом, земля натурально плавилась, совершая какие-то медленные движения, солнце было пепельно-чёрным.

Впереди поля, около горящих деревьев, промелькнул силуэт той самой девочки, она ехидно посмеялась и убежала в лес. Мишка ринулся за ней, земля, как бы напитанная кровью, отчётливо хлюпа с каждым шагом. В воздухе повис запах полыни, тёплого мёда и железа.

Было страшно, было весело, было тоскливо и невыносимо, но именно это и было прекрасно.

Вдруг, споткнувшись обо что-то невероятное тяжёлое, Мишка упал носом вниз. Земля по-прежнему шевелилась, погребая всё живое на своём пути, но она не смела поглощать тот железный путь, те рельсы, об которые Мишка и споткнулся. Этому пути не было ни начала, ни конца. Немного поодаль на нём стоял маленький эшелон, явно потрёпанный временем.

Твёрдо встав на ноги и пройдя несколько метров, открылись детали этого вагона. Около выломанной железной двери на тонких льняных верёвках висели вёдра со всевозможными окурками. Колёса намертво вросли в шпалы, а лестница, ведущая внутрь, проржавела до дыр. Шагнув на первую ступеньку, она заскрипела и сильно прогнулась, но выдержала.

Совершив финальный рывок, Мишка оказался внутри, в нос ударил запах медикаментов, которые навряд ли использовали в рядовых поликлиниках, а скорее в психиатрических больницах. Пол деревянный, окна маленькие, сделанные из толстого непроглядного стекла, по углам расположились заросли паутины, вдоль стен стояли две лавки из дерева. В конце вагона стояла дверь с наклеенным поверх цветным стеклом, напоминая витраж. Рядом с ней прибиты две таблички – «Лаборатория», вторая же гласила: «Операционная для оказания физической и психологической помощи. При поимке всевозможных выживших существ, будь то даже редкие особи или мутировавшие химеры, присылать сюда на изучение». Под второй табличкой на обрывке листка с большой небрежной надписью «Состав» были написаны инициалы людей. Кто-то другим подчерком дописал снизу: «Человек человеку – друг, товарищ и брат!», что выглядело особенно паршиво, так как одиннадцать фамилий из двенадцати были вычеркнуты, оставалось только гадать, что случилось с последним.

Напоследок выглянув в проём двери, всё почти сгорело, ветер задувал в вагон кучи пепла, серое небо сравнялось по цвету с пепельным полем. Шаги давались тяжело, каждый раз как будто бы в ноги вбивали гвозди, прибивая их к полу, но в итоге Мишка дошёл до двери и, мягко повернув податливую ручку, дёрнул на себя.

Далее происходило совсем из ряда вон, что нельзя объяснить никаким законом, никакой моралью или логикой. Переступив порог лаборатории, Мишка растворился или растворилась, потеряв само понятие пола и возраста, но это уже было неважно. Сам факт в том, что он или она стали материей, смешались с самой комнатой и стали её глазами, ушами и разумом. Не было таких пугающих, но родных запахов трав, опьяняющего мёда или дыма, лишь холодное, сырое и тоскливое одиночество, будто поглощающая всё глубже и глубже бездна.

В сизой дымке появилось два силуэта, состоящие из чего-то быстрого и медленного, мягкого и твёрдого, мертвенно живого.

Слева стояла девочка с пепельными волосами, аккуратным лицом, оранжевым цветом глаз, шарфом в крупную серовато-оранжевую клетку, в пальто до колен, чёрных прямых брюках и потёртых берцах. Она была похожа на саму осень, как спокойствие, тепло и уют. Как немногословный поэт с револьвером.

В её глазах читалась чистая, абсолютная тоска.

Справа стоял парень с чёрными волосами, такого же цвета куртка с рукавами до локтей, футболка, штаны и берцы. В его глазах металось безумие, для которого мораль и логика - два пустых термина.

Ошибочно было бы говорить тут про какую-то концепцию времени. В одно мгновение эти два силуэта, от одного из которых веяло тёплой серой тоской, а от другого - бесконечной и бесцельной кровавой битвой, смешались, создавая то самое «Я». Такая масса, материя или конгломерат - податливая, как пластилин, из него можно вылепить любое эго, любой разум, любое живое существо.

Но, не всегда существо тянется к жизни. В ходе энтропии и мыслительной деятельности оно может потерять всякую жажду к продолжению своего существования. Так и случилось. Комната схлопнулась, все мечты, надежды, прекрасные и ненавидимые запахи исчезли, не осталось буквально ничего.

Долго может терзать вопрос: «Какой исход был бы лучше?», но это конец, граница мнимого добра и зла стёрлась.

Прощай, прекрасный мир.