И звали её...

Глава 1

— Сашкаааа!

Крик утонул в стрекоте насекомых, полуденном зное и убаюкивающем шелесте листвы.

— Сааашкааа!

И с новой силой врезался в мой затуманенный ум звонкий, до искр из глаз, голос Тани.

Сладкая нега слетела, как будто и не было её. В палатке было душно до тошноты. Солнечное пекло плавило ткань, просачивалось горячими лучами сквозь москитную сетку окна. Я отлепил влажное тело от резинового матраса. Тяжело и с неохотой, вжикнув молнией, выполз на божий свет.

Лёгкий порыв ветра дал мне мгновение, чтобы наполнить лёгкие кислородом. Во рту пересохло, тошнило, и хотелось вновь провалиться в сон. В голове застучали наковальни.

— Сашка! Ну чего ты там? Иди к нам. Вода...

...ах-ха-ха-ха!

...тёплая... водааа...

Я уселся на траву возле палатки и смотрел, как Таня и компания плещутся в озере. Вода играла бликами, собиралась и рассыпалась солнечными дорожками. Брызги и смех только ухудшали моё настроение.

Таня, мокрая и счастливая, подбежала ко мне. Обвила мою шею руками, чмокнула в щёку. Её влажное тело приятно холодило. Хотелось приложить её к себе, как обезболивающий пластырь.

— Пойдём купаться, — соблазняла меня моя рыжеволосая бестия. — Что ты в этой палатке прячешься, как отшельник? Ребята уже волнуются. Спрашивают, всё ли в порядке. Пойдём. Искупаемся — станет легче. А вечером шашлык и танцы.

Она коварно улыбалась своей ведьмовской улыбкой. Я с усилием встал на ноги и побрёл за Таней. Она крепко держала меня за руку. Вырываться не было сил.

Так мы дошли до воды. Я сделал шаг — и ступню обожгло холодом. Я настороженно глянул на Таню. Она как ни в чём не бывало улыбалась и тянула меня дальше.

— Тань, я вернусь. Что-то мне нехорошо.

Я попытался высвободить руку, но не смог. По спине пробежал неприятный холодок. Откуда у девушки такая сильная хватка? И вдруг почувствовал его — пульс. Он бился под её пальцами, но не совпадал с моим. Чужой, медленный, спокойный ритм. Как будто внутри моего запястья поселилось чьё-то отдельное сердце.

— Таня, отпусти.

Мне было тяжело заставить голос звучать уверенно и жёстко, но получилось.

Улыбка у девушки исчезла. Она вдруг стала серьёзной, а её глаза наполнились тоской. Озноб пробежал по телу, и палящее солнце уже не грело, а висело надо мной, словно декорация к кошмарному сну.

— Ребята! — крикнул я, сам не понимая зачем.

Но наткнулся на гнетущую тишину.

Я выглянул из-за Тани.

Вокруг не было ни души. Пропали и смех, и визги, и плеск воды.

Таня стояла в воде по пояс.

Когда мы успели зайти так далеко?

Моё похмелье уступило место тревожному непониманию. Что происходит?

Волосы девушки алыми лентами лежали поверх воды, белый мрамор кожи ловил солнечные блики. А зелёные глубокие глаза пытались поймать мой взгляд.

И я сдался.

Впился в этот омут, как в последний раз.

И тревога ушла.

Меня перестали беспокоить жуткий холод и отсутствие друзей. Я всё дальше и дальше шёл за Таней, пока полностью не провалился под воду.

Резко. Неожиданно.

...

Я бился в панике, пытаясь всплыть. Танина рука держала крепко. Судорожные движения моего тела угасли внезапно, и пришёл покой.

И тишина.

Я резко открыл глаза.

Надо мной была зелёная тёмная вода.

Она баюкала меня.

Меня?

Кто я? Где? И что со мной?

Я... я Александр Минин. Мне двадцать пять лет. Я примерный семьянин и подающий надежды молодой специалист. У меня жена Таня и сын-трёхлетка. У меня счастливая молодая жизнь. И перспективы.

Я помню тот день — день Ивана Купалы.

Наша компания — я, моя жена Таня и наши друзья Зоя, Марина, её муж Николай — поехали на природу. С палатками, шашлыками и музыкой. Было весело. Мы накупались в Чёртовом озере, к вечеру разожгли костёр, приготовили мангал.

Помню, как огонь запутался в рыжих волосах Тани. Она смеялась над какой-то шуткой Николая, а я смотрел на неё и думал, какой же счастливый я человек.

Шашлык был вкусный. Как сейчас помню.

Выпивали, и я, кажется, перебрал.

Были танцы, было весело...

А потом Таня обиделась.

Мелочь какая-то. Я даже не понял из-за чего.

Она устроила разборки. Некрасиво. Перед всеми. Кричала.

И я ушёл.

Ушёл, чтобы остыть. Чтобы она остыла.

Я шёл вдоль озера.

А потом встретил девчонку.

Почти голую. Бледную.

Она дрожала.

Я пытался помочь, узнать, что случилось.

Но она молчала.

А потом я подумал, что слишком много выпил, потому что не могу объяснить, как оказался с ней в этом озере.

Она так крепко держала меня за руку.

Я Александр Минин.

И лишь раз в году, в купальскую ночь, память возвращается ко мне.

Ночь, когда меня лишила жизни мавка.

И звали её Таня.

Чёртово озеро теперь мой дом.

А мавки — единственные, кто знают, что со мной случилось.

***

— Танькаааа! Покажи титьки!

Сердце подскочило к горлу. Щёки опалил румянец. Но я не сплоховала. Схватила метёлку, попавшуюся под руку, и замахнулась. Этого хватило, чтобы Ворончихина детвора бросилась врассыпную.

Я сдула с лица выбившуюся из-под платка прядь и сердито оглядела двор. Никого. Мы с Зорькой остались одни. Ну и шут с ними. Ещё раз сунутся — им же хуже будет.

Я погладила нашу кормилицу меж рогов. Зорька протяжно замычала и уткнулась влажным носом мне в живот. Тонкий ситец тут же намок.

Пахло молоком, сеном и полуденным солнцем.

— Танькааа...

Я вздрогнула и сердито глянула на Петьку. Тот сачковал, прячась за раскидистой берёзой. В прошлый раз ему влетело от мамки так, что ещё долго искры из глаз сыпались.

— Чего тебе? — я знала, что мамки дома нет, и потому отвечала нарочито громко, наблюдая, как бледнеет Петька.

— Пойдёшь костры жечь сегодня к озеру? — не сдавался мой ухажёр.

А я крепко помнила материн наказ и соглашаться не собиралась.

— Не-е-е, не пойду!

Видя, что я не прячусь, осмелел и Петька. Вразвалочку подошёл к ограде, сократив расстояние между нами до опасных размеров метлы.

Что там мамка! Я и сама огреть могу — будь здоров.

— Сачкуешь? — нахально вздёрнув конопатый нос и вопросительно изогнув бровь, Петька не сводил с меня бесстыжих глаз. Один глаз, кстати, украшал уже пожелтевший фингал. Для симметрии явно не хватало второго.

— А по-о-омнишь, чего ты мне проспорила? — многозначительно протянул он.

Я обтёрла о подол мигом вспотевшие ладони. Дёрнул же меня чёрт с Петькой связаться. Правду мамка говорит — точно во мне прабабкина порода просыпается.

Я глубоко вдохнула, и Петькин взгляд тут же скользнул к моей груди, которой вдруг стало тесно.

Я недобро зыркнула на него.

— Ну так чего, придёшь? — напоследок крикнул Петька мне в спину. — Мне Гришка лодку даст. Покатаю.

Я остановилась, но оборачиваться не стала.

— Приду... — буркнула себе под нос.

Зорька протяжно замычала.

Тем же вечером, готовясь ко сну, я расчёсывала волосы перед старым потрескавшимся зеркалом, доставшимся нам от барина, у которого ещё прадед был крепостным. В тонких нитях трещин я выглядела как картина. Белая сорочка делала мои ярко-рыжие локоны ещё жарче.

Я так долго смотрела в зеркало, что на миг мне почудился костёр за спиной. Но это всего лишь отблеск керосиновой лампы играл в волосах.

— Мам?

Та, умаявшись на колхозных полях, отвечала неохотно. Сон уже почти сморил её.

— Чаво тебе? Говори.

— А правда я на бабку Маню похожа?

— Угу.

— А Ворончиха говорит, она ведьмой была. Это что ж, я тоже ведьма?

— Знаешь, кто ведьма? Ворончиха твоя и дети её — бесенята чистые. А бабка твоя хорошей женщиной была, и люди её уважали. Не болтай ерунды. Спать ложись. Завтра с петухами на базар пойдём.

Под матерью заскрежетала кровать.

— Я в сени спать пойду. Душно здесь.

Заскрипели половицы.

— Тише ты. Любочку разбудишь, — шикнула мать, когда я притворяла дверь.

Я скинула сорочку и натянула платье. Ночь обняла прохладой. В траве стрекотали сверчки, серебрился лунный свет.

Прошлась мимо сарая, где шумно дышала Зорька. Сняла со штакетины полевой венок и надела на голову. Косу плести не стала. Спрятала своё богатство под ворот платья.

До озера было рукой подать. Доносились приглушённые расстоянием голоса парней и девчат. Меж деревьев мелькали отблески костров.

Я шагала смело. Чего мне опасаться? Эти места я знала лучше собственной избы.

— Попалась!

Крепкие ручищи обвили мою талию.

Я извернулась, желая врезать Петьке, только он уже отпустил меня.

До костров оставалось всего ничего.

— Обалдел? Напугал до чёртиков!

Я грозно зыркнула на него.

Он опять стушевался.

— Лодка там, — Петька махнул рукой в сторону ивняка. — Пойдём?

Я оглянулась на костры, повела плечами и пошла к озеру.

Через пару минут Петькиных богатырских гребков мы отплыли далеко от берега.

Сидели молча.

Я смотрела то на своего ухажёра, то на тёмную гладь воды. Петька совсем притих и прятал от меня глаза.

— Петька, а ты в русалок веришь? — спросила я, касаясь рукой воды.

Лодка мерно покачивалась. Вода обжигала пальцы холодом. В Чёртовом озере она никогда не прогревалась.

Голоса ребят стихли, а отблески костров почти исчезли.

— Я в советскую власть верю, — твёрдо ответил Петька.

Я рассмеялась, не отрывая взгляда от воды.

— Чего ржёшь? — насупился он.

— А давай позовём?

Я перевалилась через борт, пытаясь разглядеть, что скрывается под этой чернотой. Лодка опасно накренилась.

— Дура, что ли? — одёрнул меня Петька. — Знаешь же, я плавать не умею.

— Знаю. А расскажи, как ты чуть не утоп.

— Нечего там рассказывать, — пробурчал он и взялся за вёсла.

Мы плыли в гнетущей тишине. Только вёсла мерно били по воде. Лунная дорожка серебрила озёрную гладь.

— Стой! — крикнула я.

Петька удивлённо замер.

— Там кувшинка распустилась. Подплыви ближе, я сорву.

— Может, ну её? — попытался отвертеться он.

Ну-ну.

Одного взгляда хватило, чтобы Петька снова взялся за вёсла.

Кувшинка была жуть как хороша. Я всё никак не могла её ухватить, а когда получилось, оказалось, что сорвать — тоже та ещё задачка. Лодку качало, Петька ойкал, а я всё-таки добыла свою кувшинку.

Когда я обернулась к нему, то не удержалась от смеха. До того он был бледный и перепуганный.

Я смеялась всё громче. Петька сидел красный как рак, смотрел исподлобья и всё сильнее злился.

А потом вдруг оказался рядом и впился в меня губами.

Больно.

Я опешила, а следом разозлилась.

— Ты чего?!

— Ничего! Проспорила ты мне поцелуй. Забыла? — зло ответил он и полез за добавкой.

Зря, конечно.

Я вскочила на ноги и что есть силы толкнула паразита.

Лодка заходила ходуном.

Петька пару секунд пытался удержать равновесие, но не смог и рухнул за борт. Успел только за меня ухватиться.

В следующее мгновение ледяная вода сомкнулась над моей головой.

Я попыталась всплыть, но Петька цеплялся за меня своими ручищами. Воздух заканчивался. Я уходили всё глубже.

Ноги запутались в донной тине.

Там, наверху, качалась лодка и светила луна, барахтался Петька.

Мой взгляд застыл.

Последний пузырёк воздуха вырвался из груди и устремился к поверхности.

Чёртово озеро приютило меня на целую вечность.

Холод стал моей кожей. Темнота — моим зрением. Я лежала на дне, сплетённая с илом и корнями, и смотрела, как по ту сторону проплывают годы. Время под водой течёт иначе: медленно и тихо.

В купальскую ночь я открывала глаза.

Надо мной вместо неба висело зеркало — то самое, из нашего дома, с паутиной трещин.

Только теперь я была здесь, а не там.

Я смотрела в него и видела не луну, не лодку, не костры на берегу.

Я видела себя.

Ту Таньку, что стояла перед ним босая, в белой сорочке, с рыжими локонами до пояса.

Я видела мамку, Зорьку, избу, керосиновую лампу.

Картинки прошлого текли по зеркальной глади, как вода.

Я смотрела на них равнодушно.

Потом приходила тоска.

Следом — жажда.

Неуёмная жажда согреться.

Я шла на отблески костров, на человеческое тепло.

Я всего лишь хотела согреться...

Я стала мавкой.

И зовут меня Таня.

***

— От судьбы, барин, только озеро лечит. Но я бы не советовала.

Я прижимала к себе Манюшу и тихонько напевала колыбельную. Перед глазами вновь и вновь всплывало Чёртово озеро. Как барин осадил коня у самой воды. Как долго смотрел на мои босые ноги. Как потом обнимал горячими руками. А следом пришли ночи, пахнущие полынью и грехом.

Манюша беспокойно заворочалась во сне.

— Тише, моя маковка, тише...

Я погладила её по рыжим волосикам и крепче прижала к груди.

С покойным мужем Господь детей мне не дал. Зато теперь была она — моя кровиночка, моя радость. Большего счастья я и не просила.

В дверь тяжело заколотили.

— Ишь, окаянные... Так и ребёнка напужают.

Я осторожно переложила Манюшу в люльку, накинула платок, взяла со стола свечу и зажгла лампу. Та вспыхнула, разогнав темноту по углам.

— Чего шумите? Чай не глухая.

Засов заскрежетал, дверь со скрипом отворилась.

За порогом стеной стоял дождь.

На крыльце переминался с ноги на ногу Кузьма, барский кучер. Вода ручьями стекала с его армяка, собираясь лужами на половицах. Из-за широкой спины выглядывала молоденькая служанка.

Сердце неприятно кольнуло.

— Случилось чего, Кузьма?

— Собирайся, Ульяна. В барский дом поедешь.

Он говорил коротко, не глядя мне в глаза.

Я плотнее запахнула платок.

— На кой?

— Барыне худо.

— А доктор?

— В дороге застрял. Барин с ним. Дороги размыло. К утру, может, и доберутся.

Я оглянулась на люльку.

— А Манюша?

Кузьма молча кивнул на служанку.

Та смущённо опустила глаза.

Я вздохнула.

— Что с барыней-то?

Кузьма наконец поднял взгляд.

— Рожает. Да никак не разродится.

Слова его будто кипятком плеснули.

Рожает...

Я посмотрела на Манюшу.

В груди шевельнулось что-то тёмное и злое.

«Пусть не выживет...»

Мысль вспыхнула сама.

Я так и обмерла.

Господи, прости.

Там, в барском доме, женщина мучается между жизнью и смертью. Невинное дитя вот-вот увидит свет. А я...

Торопливо перекрестилась, прогоняя наваждение.

— Чур меня.

Стыд обжёг сильнее огня.

Я поспешно собрала суму с чистыми холстинами и пузырьками с настоями.

— Пойдём, Кузьма. Нельзя мешкать.

Запах родной избы — сушёных трав, старого дерева и тёплой печи — остался за порогом.

Я шагала следом за Кузьмой.

Под ногами чавкала грязь, превращая дорогу в вязкое месиво.

Барский дом встретил меня стонами и криками.

Я никогда здесь не была. Да и не хотела знать, как живёт барин за своими высокими заборами.

В опочивальне стоял тяжёлый дух: пот, кровь и приторная лаванда, будто кто-то пытался спрятать страх за сладким запахом. От этого мутило.

Барыня металась на постели. Бледная, осунувшаяся, она кричала так, что голос срывался и переходил в глухие стоны. Боль в её голосе била по ушам, как кузнец кувалдой по наковальне.

— Свечей ещё! Воды кипятите! — накидывая чистый передник, резко бросила я.

Комната ожила суетой. Няньки засновали, сталкиваясь, спотыкаясь, роняя тряпки и тазики. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался вполголоса.

Я перекрестилась и подошла ближе.

Здесь не было ни барынь, ни слуг — только женщина, скованная болью, и я, которая должна была вытянуть её на этот свет.

Я наклонилась, осмотрела роженицу — и сразу поняла: дело худо.

— Господи… помоги мне. Я не одна пришла. Со мной — всё, что земля дала, — прошептала я.

С рассветом у меня на руках оказался младенец.

Ох и измучил ты нас, девонька…

Только недолго в ней жизнь теплилась.

Полыхнула, как пламя свечи, — и угасла.

Нутро обдало холодом.

А барыня уже руки тянет. Дитя требует.

Я застыла камнем. Пошевелиться не могу.

— Дай сюда, — прошипела она.

И от этого шёпота кровь в жилах застыла.

Когда она поняла, что ребёнок не дышит, в ней поднялось что-то жуткое. Не женское уже. Не живое.

— Ты убила её. Ведьма. Думаешь, я не знаю? Я всё про тебя знаю. Поплатишься. За всё поплатишься.

Слова её, как иглы, впивались в самое сердце.

— Зовите Кузьму! Пусть везёт эту дрянь к озеру. Там, на дне ей место.

Меня в пот бросило.

Нет. Нет. Нет.

Мне нельзя умирать. У меня там Манюша. Кому она, сиротинушка, нужна будет? Барыня и её со света сживёт — не моргнёт.

Кузьма появился, как чёрт из табакерки.

Схватил под руки, поволок. Руки связал и в телегу забросил, как мешок.

Рассвет только занимался. Дождь угомонился, но морось висела в воздухе, оседая на коже и одежде — делая всё мокрым и тяжёлым.

Телега шла медленно, вязла в грязи, будто сама земля не хотела отпускать.

Я вдыхала сырой воздух — мокрая земля, конский пот и страх, который уже поселился внутри и не собирался уходить.

Заслужила ли я такую участь?

Виновата. Спору нет.

А вот Манюша…

Кузьма молчал всю дорогу.

А я всё не могла поверить, что меня везут на убой.

Он толкнул меня в плечо.

— Приехали.

Я подошла к воде.

Зеркальная гладь не отражала — она смотрела.

И в этом взгляде было нечто, что живым никогда не было.

По коже побежали мурашки. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой, только холоднее — до кости.

Хозяин Чёртова озера глядел на меня глазами своего водоёма, вдыхал меня, как дыхание бездны.

Кричать хотелось так, что горло сводило.

Но я молчала.

Не помню, как оказалась по пояс в ледяной воде.

Холод исчез. Осталось только онемение — будто тело стало чужим.

Я шла вперёд, подгоняемая Кузьмой, и сама не понимала, где заканчиваюсь я и начинается вода.

Губы шептали имя дочери.

Слёзы текли и сразу холодели на щеках.

«Чего он медлит?» — билось в голове.

— Дурная ты баба, — раздался голос Кузьмы. — Вертайся ко мне.

Я повернулась.

Сердце ударило глухо, тяжело.

В руках у него блеснуло лезвие.

Кузьма схватил мои окоченевшие ладони и резанул ножом по верёвке.

— Иди домой... Дочка тебя ждёт.

— А как же приказ? — вырвалось у меня. И я тут же осеклась.

— У меня другой приказ имеется. Иди. Застудишься.

Я не верила.

Падая и поднимаясь, побежала к избе.

Мокрый подол бил по ногам, цеплялся, тянул назад, будто само озеро не хотело отпускать.

А я всё бежала.

К Манюше.

К жизни.

***

— Кузьма-а-а… Кузьма-а-а…

— Чаво?!

— Подь сюды!

Я похлопал Воронка по холке. Тот в ответ одобрительно всхрапнул, обдавая меня тёплым дыханием.

Степановна ждала меня у ворот. Рядом в холстину было завёрнуто то ли зеркало, то ли картина.

— Отвези знахарке. Барин приказал. И вертайся обратно, — кивнула в сторону предмета.

— Дел-то, дел… — причитала она, беспокойно оглядывая вынесенную во двор мебель. — За этим гарнитуром сегодня из городу приедут. Надо бы упаковать.

Я глянул под холстину. Зеркало. Барское. То самое, что висело в опочивальне.

— Чего уставился? — Степановна упёрла руки в бока. — Велено — вези.

Я взвалил зеркало на плечо. Тяжёлое. Как грех.

Что ж ты, Илья Сергеевич, наделал? Я тащил зеркало к телеге, а сердце щемило. За барина, которого знал с пелёнок. За Ульяну — светлая у неё душа. За Манюшу — невинное дитя. Да и за барыню, что умом тронулась, как ребёночка потеряла при родах.

Я ехал не спеша, обдумывая всё, что случилось с барской семьёй. Чай не чужие мне люди. Матушка Ильи Сергеевича больно мне доверяла. Я-то мужик деревенский простой, а вот поди ж ты. Разглядела она во мне надёжного человека. А я и служил верой и правдой — поначалу матушке, а потом и сыну её. Только вот кровь у барина не простая, и служба ему не просто далась. Меня-то его матушка и посвятила — чаво и как. Я не сразу, но поверил в его ведьмовскую силу. А как не поверить, когда чудеса на глазах творятся. Да и жинку ему нашли под стать. Только добра всё равно не вышло.

Эх. Я сплюнул травину, что жевал всю дорогу. Глянул на небо — ни одного облачка. А пяток лет назад так заливало — не продохнуть. Я вздохнул. Горький вкус полыни осел на языке.

Дом Ульяны, маленький и кособокий, прятался за развилкой. Не каждый его найдёт. Телега со скрипом подкатила к калитке. Ульяна с Манюшей в ограде встречали меня.

Девчушка в отца пошла. Рыжая и боевая. Сорванец.

И опять на сердце легла горечь. Я сгрузил зеркало у крыльца.

— Доброго денечка, Кузьма… А это чаво ты приволок? — хмурясь и подозрительно оглядывая завёрнутый предмет, приветствовала меня знахарка.

А Манюша уже заглядывала под тряпицу.

— Велено передать. Барин сказал — ей.

Махнул в сторону девочки головой.

Ульяна отдёрнула ткань. Зеркало. Барское. В богатой золочёной раме.

— Не возьму, — отрезала Уля.

— Приказ барина, — ответил я и, не глядя более на Ульяну, забрался на телегу.

Маняша тут же прижала ладони к стеклу.

— Мама, какое…

Но поехал я не в усадьбу, а к озеру. Столько в душе поднялось. Нужно было успокоиться. Матушка в своё время научила, как заговор делать на воду. Чёртово озеро стерпит — и не такое терпело. Там, у воды, накатили воспоминания. Столько здесь всего произошло. Я прошептал заговор, умылся и ещё долго смотрел на безмятежную озёрную гладь.

А перед глазами вставали картинки из прошлого, коим невольным свидетелем я стал…

Ульяна склонилась над травой, когда услышала конское ржание и плеск воды. Подняла голову и увидела его…

— Гляди-ка, — барин осадил коня. — Живая душа у Чёртова озера. Я думал, тут только лешие водятся.

Ульяна распрямилась, прищурилась.

— Лешие в такую жару в тень прячутся. А я работаю.

— Что ж за работа?

— Травы собираю. Видите? — она показала пучок полыни. — От дурного глаза.

— А от дурной судьбы есть?

— От судьбы, барин, только озеро лечит. Но я бы не советовала.

Эх, кабы всё назад воротить, да уговорить барина поехать другой дорогой. Но видно, и впрямь от судьбы не уйдёшь.

Я отряхнул картуз, на котором сидел, и отправился в поместье.

Вернулся, когда уже вечерело. Было тихо и пусто. Непривычно, как будто жизнь остановилась. Я перекусил. Спать не хотелось. Достал старую пыльную керосиновую лампу. Зажёг её. Отблески пламени танцевали по стенам. А я всё вспоминал ту жизнь, которой у меня более не будет. Я остаюсь здесь. Стар я уже ехать в город. Да и зачем я там нужен.

Здесь моё место.

Рыжее пламя колыхалось в лампе. Сверчки не давали уснуть. И я всё думал, думал, как бы могла сложиться жизнь иначе, если бы не было этой колдовской силы. Ведь одна погибель от неё вышла.

Помню, как барыня шептала с мёртвым младенцем на руках. И казалось, что крик было бы вынести легче, чем этот шёпот.

Барыня долго терпела, про знахарку-то всё знала. Барин уверял её, что Ульяна ему не опасна. А вышло вона как… Ульяна-то ребёнка скрыла. А потом уж поздно было. И ведь права барыня была. Выжила бы её дочка, кабы Манюша дар раньше не приняла. А так…

Ух и страшная была ночь, а утро ещё страшнее. Барин-то осерчал, когда приказ барыни услышал. Ругался долго. Я думал, и меня на тот свет отправит. Смягчился, когда узнал, что я ослушался. И Слава Богу… Такой грех на душу я брать не захотел.

А Манюша-то хороша росла. Только вот барыне нашей всё покоя не было. Задумала она страшное. Я тогда домой возвращался, заприметил её, идущую одну, босиком, к Чёртову озеру. Думал, топиться пошла. Я за ней, а она Ульяну искала. Ох и страшное проклятье навела она на Ульянину кровь. Только ведь и сама пострадала. Да чаво уже. Не воротишь ничего…

Обычные бабы-то дурные. А ведьмы и того хужее.

***

Я не хотела оставлять зеркало. Чуяло моё сердце — не к добру оно. Но Манюша ни в какую не захотела с ним расставаться.

Вечером я зажгла лампу, распустила русую косу. Голове стало легче. И, сидя в одной рубахе, при слабом свете керосиновой лампы, я смотрела на себя в барское зеркало. Перебирала волосы, когда отражение вдруг стало странным. То замедлится, то вперёд убежит. Спина похолодела. Может, это я с перепугу сама себе напридумывала? Я пристально вглядывалась в зеркальное полотно, пока не увидела в нём…

Манюша. Взрослая. Красивая. С огненными локонами. Под водой.

Я испуганно приложила ладонь к зеркалу. Нет, нет, нет… Оберег. Я сплету такой оберег, что ни одна колдовская сила не разрушит.

Губы девушки что-то беззвучно шептали…

Я силилась разобрать, пока не услышала еле уловимое:

— Таня…

***

— Петькааа, поцелуй меняяяя… помнишшшшь… поцелуй тебе задолжала…

Мягкие губы коснулись шеи, скользнули выше и земляникой осели на губах.

Я жадно прижал к себе податливое тело. Таня глубоко и часто задышала. А затем отстранилась и коварно улыбнулась.

— Хочешь ещё?

Её голос электрическим разрядом прокатился по телу.

Она склонила голову. Копна рыжих волос упала мне на глаза. Я задышал глубже, пытаясь уловить запах ромашки и солнца.

В нос ударила болотная тина.

Я в ужасе отпрянул и огляделся.

Лодка.

Озеро.

И Таня…

Или?..

Румянец с её лица медленно сошёл, оставляя коже мертвецкую бледность. Мне стало холодно и жутко. Вместо поволоки взгляд затянула белая пелена.

Я перестал дышать, крепко сжимая борта.

А Таня, запрокинув голову, рассмеялась. Громким, леденящим душу смехом.

— Что, Петенька, понравились тебе мои поцелуи? — она медленно начала раскачивать лодку.

— Отпусти меня, Танька! — закричал я, до боли зажмурив глаза.

Лодка ушла из-под ног.

Я открыл глаза — кругом вода. Завертел головой, боясь сделать вдох. Лёгкие горели огнём.

В какой-то момент передо мной оказалось лицо Таньки. Она беззвучно открывала рот, а я всё не мог расслышать. Что же она говорит?

— Петя. Петенька…

Эхо Таниного голоса ещё звучало у меня в голове, когда я подскочил на кровати, весь в поту.

Надо мной склонилась мама.

— Что? Опять кошмар? — спросила она.

Я только кивнул, пытаясь отогнать озёрный холод.

Разминая мышцы, подошёл к окну. На горизонте занималось солнце.

Я знал, что случилось с Танькой. Знал — и молчал. Сначала испугался. А потом уже было поздно.

Корил себя за трусость, надеясь, что со временем станет легче. Но легче не становилось. Я ведь сам тогда чуть не утоп во второй раз. Чудом уцепился за лодку. Домой прибежал — и спать завалился. Только уснул под утро, измученный страшными мыслями.

Стряхнул с себя воспоминания. Что-то нужно было делать с кошмарами, которые в последнее время приходили всё чаще.

Я твёрдо решил: как бы совестно мне ни было, надо идти к тёть Нюре. Говорили, что мать её, баба Маня, ведьмой была. Может, и она чего умеет. Может, поможет. Сил уже никаких нет.

Вечером, как и задумал, свернул к Танькиному дому. Помедлил у калитки, да зашёл.

Тёть Нюру застал в избе.

— О, Пётр. Здравствуй! Тебя каким ветром к нам занесло? — она крутилась у печки. За столом сидела Люба, младшая сестра Тани.

Пауза затянулась, и я решился заговорить.

— Тёть Нюр. Тут такое дело… помощь ваша нужна.

— Интересно, — по-доброму улыбнулась она, вытирая руки о передник. — Какая это?

— Ну… — язык снова прирос к небу. — Говорят… умеете вы это.

Тёть Нюра удивлённо подняла брови.

— Чаво «это»? — по буквам сказала она, не понимая, что я от неё хочу.

Я разозлился на себя.

— Говорят, мама ваша ведьмой была. Вот я и подумал, что вы… тоже это. Ну… тоже.

Я замолчал.

Тётя Нюра застыла. Только что она вытирала руки о передник, а сейчас они безвольно опустились вдоль тела. На мгновение мне показалось, что в глазах её мелькнуло что-то. Но тут же лицо окаменело.

— Любаша, доела? Ступай тогда. Ступай, готовься ко сну, — поторопила она дочку.

Я замер. Судьба моя решалась — прямо здесь, у этой печки.

Убирая со стола, она на меня не смотрела. А когда заговорила, голос её зазвучал как натянутый канат.

— Пётр, ты это брось. Какие ведьмы? Ты же парень большой ужо. А в сказки веришь? Метелки по двору чего только не метут, что ж ты к любому слову цепляться будешь.

— Тёть Нюр, мне Танька снится. Каждую ночь. Сил уже нет. Помоги, — сделал я последнюю попытку.

Но тётка так зыркнула, что я понял: не поможет. А может, и вправду — какие ведьмы? Авось обойдётся, и сегодня Танька мне не приснится.

Ночью Танька пришла снова.

А следующим днём жизнь шла своим чередом. Полуденное солнце, комары да оводы. Запах свежескошенной травы, студёного молока из запотевшей крынки и пропитанная потом рубаха. Так хотелось после покоса свернуть с ребятами к озеру — освежиться. Но я шёл в обход, чтобы даже мысли такой не было.

На развилке меня окликнула тётя Нюра.

— Петька! Погодь.

Я остановился. Она поравнялась со мной, запыхавшаяся, будто бежала.

— Я тут подумала… помогу я тебе. Только для обряда к озеру надо будет сходить, — быстро прошептала она и выжидательно уставилась на меня.

Прищурилась:

— Али сачканешь?

На озеро не хотелось. От одной мысли о воде внутри всё сжалось. Но если тётя Нюра и впрямь поможет…

Я кивнул.

— Пойду, - разворачиваясь к озеру, ответил я.

— Да ты что, дурень! В полночь надо обряд проводить. Для этого особое время надобно… И не только, — она осеклась, будто хотела добавить что-то ещё, но передумала. — Придёшь?

Я замешкался. Что-то в её голосе было — не просьба. Приказ. Или предупреждение.

— Приду.

— Ну тогда жду. И не болтай там. Мне лишние слухи не нужны.

Она развернулась и ушла быстро, почти бегом. Только пыль из-под юбки.

А у меня на сердце легла тяжесть — холодная, как озёрная вода.

Ночью я тайком выбрался из дома. Шёл огородами. В какой-то момент даже решил повернуть. Но представил, что у озера тётя Нюра ждёт. «Да что же я за трус такой», — подумал я. И пошёл дальше.

Ноги не шли, а я всё шагал и шагал. Назло луне, что глазела с тёмного неба. Назло своим страхам. И Таньке, что мучила меня ночами.

У воды уже ждала тётя Нюра. Я прибавил шаг.

Она обернулась. О чём-то думала, а потом улыбнулась.

— Пришёл, значит. Ну, заходи в воду.

— Зачем? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.

— Я заговор шептать буду. А ты лицо обмывай водицей, — наставляла она.

Я кивнул, скинул обувку и осторожно ступил в воду. У кромки вода была приятная. Озеро парило, размазывая белесую дымку по поверхности, как масло по ржаному хлебу.

Я обернулся. Тётя Нюра, закрыв глаза и запрокинув голову, что-то там шептала.

Я зашёл по пояс. Здесь вода была холоднее. Зачерпнул воду в ладони и плеснул в лицо. После душного жаркого дня озёрная вода бодрила.

Наверное, ещё надо набрать. Тётя Нюра продолжала шептать на луну. Я наклонился к воде — и не смог оторвать взгляд. Озёрная гладь отразила не лунный свет, а рыжий локон. Или показалось.

Я всматривался в тёмную воду и не видел ничего, кроме черноты.

Чёртово озеро. Снова опустил ладони в него. Кто-то тронул меня за ногу. Слегка, будто рыба толкнулась.

Да ну его к едрене фене.

Всё внутри сжалось. Сердце заколотилось как бешеное.

— Тёть Нюр! — крикнул я, поворачивая к берегу.

Только…

Сердце стукнуло в грудь и замерло.

Никого.

Тёти Нюры не было. Только примятая трава — там, где она только что стояла. И вода, накатившая на берег и слизнувшая следы.

— Тё-ё-ёть Нюр! — срывая голос, закричал я.

Кто-то крепко схватил меня за лодыжку и сильно дёрнул.

В один миг я оказался под водой. Ужас поглотил меня полностью. Я бился, пока воздух не кончился и холод не проник везде, куда смог просочиться. Последний выдох…

И моё тело безвольно опустилось на дно. Ершистые стебли озёрной травы проникли мне под кожу, оплетая меня в свой зелёный кокон.

Всё, что я мог, — глядеть сквозь воду, могильной плитой лёгшую мне на грудь.

Луна серебрилась, как ни в чём не бывало.

— Что, Петькааа… поцелуешь меня теперь?

***

— Ира-а-а… Ирочка… Ирусик. Точно не хочешь, чтобы я с тобой поехал?

Я потянулась в кровати. Серёга целовал меня в живот и что-то говорил туда же, щекотно касаясь носом в районе пупка.

— Точно.

Он запрокинул голову и посмотрел на меня глазами кота из «Шрека».

— Серёж, это сюрприз тебе на день рождения. Чего ты как маленький…

Телефон противно звякнул. Я включила его, и на меня тут же полился бессвязный поток слов от моего сотрудника.

— Самохин, я за сто километров от города! Решай сам!

Отключив вызов, с неохотой выбралась из супружеских объятий.

— Врушка! — коварно улыбаясь, уличил меня муж.

— Не вели казнить, барин, вели слово молвить, — шутливо поклонилась, намекая, что очень скоро мы сможем отстроить собственную усадьбу на приличном участке земли.

Он закатил глаза. Я послала ему воздушный поцелуй и скрылась в ванной.

Уже через пару часов я проезжала указатель села Черви. Название так себе, зато места живописные: озеро имеется. Да и прадед мой, как я выяснила, родом из этих краёв. Поместье у него тут было, пока не разорился. Пора возвращаться к корням.

Дом стоял на отшибе, до озера — рукой подать. Внутрь я зашла с опаской. Впечатление он производил жутковатое. Пол в сенях подо мной опасно прогнулся. «Рухлядь. Под снос», — вынесла я вердикт, оставляя пыльные следы на половицах. Закрывая за собой тяжёлую дверь, услышала такой пронзительный скрип, что сердце ухнуло куда-то вниз.

Продышалась. И чего страха нагнала? Дом того и гляди развалится, вот и стонет.

Вышла на крыльцо оглядеться. Парило. Трава стояла по пояс. А за ней, за покосившимся забором, угадывался просвет — вероятно, там, в низине, прятался водоём. Мне нужно было его увидеть, просто чтобы прикинуть, сколько соток откусить под застройку.

Я шагнула в бурьян, и с каждым шагом воздух становился заметно холоднее.

Озеро встретило приветливо: солнышко играло на его поверхности. Множество цветущих трав вокруг насыщало воздух дурманящими ароматами. Пчёлы, стрекозы, лёгкий ветерок. Как же здесь хорошо! Тут и думать нечего — надо брать и строиться. Серёжке здесь точно понравится. Наверняка и рыба в озере водится.

Присела на берегу, достала припасённый бутерброд и с аппетитом откусила. Тишина. Красота. И деревенских не видать. Измельчала деревня, видать. Что ж, меньше народа — больше кислорода. Откинулась спиной на ствол старой ивы и смотрела, как стрекозы зависают над водой…

- Ирааа!

Я резко открыла глаза, судорожно обнимая себя за плечи. Отчего так холодно? Почему темно?

Озеро. Лес. Память возвращалась медленно, пульсирующей вспышкой боли в висках. Так я что, уснула? Пытаясь прийти в себя, я смотрела на озёрную гладь. По ней струилась лунная дорожка. А сама Луна, вольготно расположившись на усыпанном звёздами полотне, укоризненно смотрела прямо на меня.

Серёга, наверное, с ума сходит.

Я бросилась искать телефон. Чёрт! Его нигде не было! Неужели меня кто-то обчистил? Надо сходить за фонариком и пошарить в траве.

— Не это ищешь?

Я аж подпрыгнула на месте от неожиданности. Пригляделась.

— Любовь Михайловна?! Что вы здесь делаете? Вы же сказали, что больны!

Я пыталась уложить появление владелицы дома в картину происходящего, но пазл никак не складывался. Вместо ответа эта старая ведьма швырнула мой телефон в озеро.

Чёрт, чёрт, чёрт… Там же вся моя работа!

Дура сумасшедшая!

Я ломанулась в воду. Данные… карта памяти… надо спасти данные… Руки заледенели мгновенно. Я шарила по илистому дну и никак не могла ничего нащупать. Всё это какой-то сюр. Отчаявшись, я подняла голову и обомлела.

Из лунного света и тумана передо мной соткались две фигуры.

Сначала это были лишь очертания мужчины и женщины. По спине пополз озноб. Озеро пошло мелкой рябью. Призраки — иначе их назвать было нельзя — то сближались друг с другом, то отталкивались. Медленное , плавные движения завораживали. Я словно попала в фильм с очень крутыми спецэффектами. Не в силах отвести глаз, пошла за ними.

— Ира-а-а… — голос со спины лишь на секунду замедлил меня.

— Я сейчас… Мне нужно туда…

Одежда стремительно тяжелела. Вода обнимала меня со всех сторон, ледяными тисками сдавливая грудь. Лунный свет преломлялся сквозь толщу воды. Я крутила головой. Где они? Куда делись?

Уже не важно.

Уже ничего не важно…

***

— Люба-а-а… — еле слышный голос матери доносился из соседней комнаты.

Я бросила кухонное полотенце на стул. Потрепала Сашеньку по выгоревшим вихрам. Ободряюще улыбнулась в ответ на тревогу во взгляде сына. Обняла и шепнула на ухо:

— Всё хорошо будет.

— Бабушка… она же… С ней всё хорошо?

Я поджала губы и кивнула.

Мама лежала в кровати, бледная, со сложенными на груди руками. Сердце ёкнуло на секунду. Она медленно открыла глаза. Взгляд был мутный. Я схватила стакан с водой, стоявший на тумбочке среди лекарств. Поднесла к губам. Она лишь пригубила.

— Люба. Я должна… — голос дрожал.

Я ждала.

— Должна рассказать, — она сделала глубокий вдох, как будто собирала все силы, что у неё остались.

— Мама, не надо. Я же вижу, как тебе тяжело, — пыталась остановить её. Но она была настроена решительно.

— Тяжело… Тяжело нести в себе… И умереть, так и не сказав… Помнишь Петьку?

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— Петьку… Что утоп вслед за Танькой…

— Мам, ну ты опять! — я не хотела это слушать. Мама когда-то уже пыталась мне рассказать. Но всё, что она говорила, было больше похоже на страшилки. Ну что за ерунда. Ведьмы, проклятья, мавки. Ещё и барынь каких-то приплела.

— Слушай, — голос её приобрёл сталь. Страшно подумать, чего ей это стоило.

Я притихла, вдыхая запах лекарств и немощи.

— Помнишь, тебя в детстве кошмары мучили?.. Озеро звало… Танька звала…

Я кивнула. Мама закрыла глаза. Молчала. Я думала уже, что уснула. Но она опять открыла глаза, которые смотрели куда-то в прошлое.

— Это я Петьку к озеру заманила… Его тоже Танька звала… И я подумала — уж лучше он… пусть он…

Я поняла всё сразу, и внутри поднялась ледяная волна. Петька, Танькин ухажёр. Я хоть и была маленькой, но помню его весёлое конопатое лицо. Я тогда думала: вот бы и меня так любили, как Петька Таньку… Как же она могла.

— Там, в шкафу… Под платьем… Достань…

Я как заворожённая шла к шкафу. Нащупала под стопкой белья тетрадь. Старую, с пожелтевшими листами, исписанную аккуратным убористым почерком.

— Читай… Там вся правда… Мать моя писала… Береги Сашку…

Больше мама ничего не сказала.

Я кинула тетрадь в угол комнаты и упала на её молчаливую грудь.

— Мама…

***

Я сидела у костра и смотрела на Чёртово озеро. От воды тянуло древностью, как из погреба, который заперли на сто лет. Я не чувствовала страха. Больше не чувствовала.

Я так долго шла к этому дню. В руках у меня была та самая тетрадь, что валялась в углу и на девять дней, и на сорок. Я чудом её не выкинула тогда.

Сколько же слёз я пролила, прежде чем открыла и прочла то, что завещала прапрабабка женщинам моего рода.

Птицы молчали. Даже ветер стих. Озеро слушало — я знала это. Слушало и ждало…

Меня…

Языки пламени плясали, отражаясь в тёмных водах озера. Но отражение было странным — пламя в воде двигалось медленнее, чем на берегу. Как будто озеро нехотя, по капле, возвращало свет обратно.

Я вложила тетрадь в самую сердцевину костра. Огонь с аппетитом начал пожирать тонкие листы, моментально превращая всё в пепел.

А я смотрела внутрь себя. Что там сейчас? Пепел? Или огонь?

Жалко ли мне Ирину?

Нет.

Я знала: у нас с ней общая кровь. Общий прапрадед.

И всё равно — нет.

Я вдохнула ледяной воздух. У самой кромки вода пошла рябью сама по себе. Потянулась к моим ногам, лизнула подошву. И отступила. Обожглась.

Я чувствовала, как внешне спокойное, в своей глубине оно бурлит, тянет ко мне свои руки, кости. Как хочет оплести мои ноги, утянуть меня и закопать в песчано-илистом дне.

Я ухмыльнулась. Маловато силёнок у тебя. Ты привыкло брать тех, кто не знает. Кто не готов. А я — готова. Я шла к тебе всю жизнь. И вот я здесь. Бери. Ну же. Что же ты?

Вода у ног потемнела — и замерла.

Не добраться ни до меня, ни до…

— Бабушка, бабушка! — ко мне бежал Петька, мой внучек. Так похож на отца. На моего Сашку…

— Сашкаааа!

Крик утонул в стрекоте насекомых, полуденном зное и убаюкивающем шелесте листвы...