И это мой путь

Глава 1

Пыльно-голубое море. Над ним желтоватое небо.

Над водой дымка. Кое-где линия горизонта размыта. Кое-где выгибается.

На море полный штиль — ни малейшей ряби.

Тело растворяется. И никакого ветерка, обдающего лаской и запахом юрких креветок.

Он прищурился.

То, что он принял за пейзаж, оказалось стеной. Нижние две трети закрашены глухим грязно-голубым, а сверху ушла в желтизну побелка.

Потолок поддерживают узкие кованые арки. Металл побит зелёным.

Он сдёрнул взгляд с потолка и посмотрел пониже. Изножье древней железной кровати с облупившейся краской. Свалявшееся одеяло. Простыня. Покосился вправо. Металлическая погнутая табуретка. На ней полотенце, набухшее от воды. Край свисает. Как раз в этот момент с угла ткани сбежала капля — почти беззвучно распласталась о затёртую плитку.

Тихо-то как.

Он попробовал приподняться, всползти по спинке кровати, но под плечами мягко, рыхло бугрилась подушка — подушки? — и ему не удалось ни сесть, ни просто выбарахтаться из рыхлого плена.

Кто я?

Этот вопрос пришёл вслед за комком других, слабосильных. Они переплелись своими «где… как долго… что за дыра…»

Вошла женщина. Что-то звякало у неё в руках; он посмотрел, увидел лоток с тусклыми мензурками и понял, что она медсестра. Ему хотелось спросить её. Обо всём. Ему было страшно её спрашивать. Она склонилась над пациентом, что лежал на крайней кровати, тихо заворковала что-то.

И всё равно было тихо.

Он в больнице. Это понятно. Палата просторная, запущенная и светлая. Он делит её с ещё пятью-шестью пациентами. По крайней мере, если судить по количеству коек. В действительности, наверное, меньше. Только две кровати выглядят обитаемыми — у одной задернут полог, на другой разметался кто-то полный. Кто — не разглядеть. Может быть, остальные ходячие и выбрались на прогулку по больничным коридорам.

Что у него сломано? Двигаются ли ноги? Почему-то он первым делом подумал о переломах. Была авария? Крушение поезда, самолета? Нет, не поезд, другое. Он помнит что-то о полёте… Немного. Пройти на посадку… Стюардесса… Стаканчик с водой в руках. Прозрачный пластик, пузырьки газа… Остальное стёрто начисто. Тогда где другие раненые? Вокруг так тихо.

Гипсовых растяжек не видно.

…Кто я?

Ноги откликнулись на приказ — шевельнулись, хотя неумело, как только что пристёгнутые ходули. Боли в теле не чувствовалось вообще. Он скосил глаза, ужаленный паническим подозрением, что мог лишиться рук. Нет, обе целы.

Медсестра поддёрнула больному одеяло, восклонилась. За окном было маревно, без ослепительности полдня или сиесты. Хотя он и не видел, что там, снаружи, но мог безошибочно сказать: уже ближе к вечеру. Наверное, это из-за отсутствия жары. Будь меньше, чем семь по полудню, волны раскалённого воздуха вкатывались бы в окно, выедая кислород. Здесь всегда так днём — это он откуда-то знает.

В позвякивании мензурок слышалась что-то умиротворяющее.

Медсестра обернулась. У неё оказалось круглое задорное лицо с широкими скулами, и она приложила к губам палец — губы притом изогнулись в улыбке. А потом прихватила лоток и вышла.

От одеяла тянуло затхлостью, с неприятной кислой ноткой, так что запах хлорки, прошмыгивающий по полу и затаившийся в складках наволочек, казался почти желанным. Потом он подумал, что отталкивающий душок может исходить от него самого, и со стыдливой опаской приподнял одеяло. Нет. Оттуда, как из тёмное пещеры, повеяло застоявшимся запахом тела — тела, увлажнённого лёгкой испариной, несколько дней не знавшей полноценного душа, но с оттенком дешёвого мыла. Он с бессильной досадой подумал, что кто-то, наверное, та самая медсестра, подставлял ему судно, обтирал его губкой. Унизительно, когда чужие распоряжаются твоим телом.

И почему она не подошла к нему?

Он хотел кликнуть её, наверняка она недалеко успела уйти, но почувствовал, что веки отяжелели и ему хочется назад, в беспамятный сон.

В следующий раз он очнулся посреди ночи. Больной на крайней койке всхрапывал. Жидко и на высоких нотах, для храпа так не пристало. Это покоробило, а спустя пару минут такой дивертисмент уже воспринимался как привычный фон.

Сначала ему показалось, что он слышит шёпоты, живущие, может быть, снаружи, в неведомом ему коридоре, но потом понял, что это сбитое с толку сознание соединило в коллаж шорох, производимый лёгкой шторой, кутающей дальнюю кровать, и обрывки сна. Штору отгонял ветерок от вентилятора. Она вздымалась и опадала. Вентилятор заходился в астматическом вдохе и разрождался сиплым выдохом. И ещё где-то жалобно поскрипывало. Словно измученная дверца из последних сил мотается на проеденных временем петлях. На тумбочке рядом с собой он увидел жестяную кружку и потянулся к ней. Рука ползла к цели вечность. Когда пальцы сомкнулись на ручке, он понял по весу добычи, что воды в кружке нет. Смутная жажда угасла вместе с силами. Он позволил руке упасть на одеяло и отдыхать. И себе тоже. Лежал и смотрел в потолок. На облупившейся и посеревшей глади не проступало ничего, нарушавшего пустоту в голове.

В только что отбежавшем сне кто-то дёргал его за рукав и указывал на нечто, скрытое в глубине дома. Он вглядывался, но ничего не мог разглядеть, так темно было в лачуге, подзывающей распахнутой дверью.

Кажется, на той двери тоже была занавеска.

***

Утром у него появилось достаточно сил, чтобы оттеснить подушки к изголовью и сесть. Он так и не обнаружил на себе гипса или повязок. Никаких признаков катастрофы или аварии. Только растворяющая позыв к любому действию слабость. Значит, это не травма. Он был болен. Чем-то тяжело болен.

Рассчитав, что скоро должны разносить лекарства и, наверное, завтрак, он решился непременно бодрствовать до прихода медсестры и расспросить её. Но долго ждать не потребовалось. Не минуло и четверти часа, как в палату вошёл сухощавый мужчина с седой бородкой. В халате. По глазам, прячущимся за очками, можно было угадать, что он утомлён давней, за многие годы скопившейся усталостью. Без лишних церемоний он присел на край кровати, похлопал дружелюбно и деловито по одеялу и спросил, не утруждаясь предисловиями: — Пришли в себя?

Оставалось только кивнуть.

— Вам повезло, что обнаружили вашу сумку.

— Где обнаружили?

— Неподалеку от того места, где нашли вас. Но не сразу, несколько суток спустя.

— На меня напали?

— Нет. Но из вещей уцелело немногое, как вы понимаете. К счастью, документы было на месте.

Он продолжал смотреть на врача, хотя тут следовала по всем правилам реплика. Произносить её вслух было… нет, не страшно — стыдно. Признать, что он не помнит собственного имени и чист памятью, как младенец, значило показать себя безнадёжно беспомощным. Если не признаваться, пугающие подозрения не станут явью, не превратятся в диагноз и сами собой растают, обезоруженные непризнанием.

Врач продолжил: — Мы связались с вашими коллегами. Они искали вас ближе к курорту.

— Как скоро я смогу выйти отсюда?

— Если вы сразу же вернётесь домой и ещё недели две будете следить за своим состоянием… Под присмотром хорошего специалиста… Думаю, через пару дней я дал бы вам на это добро.

Доброжелательная ирония ложилась поверх лёгкого акцента.

— Что со мной такое было?

— Подхватили местную лихорадку. Вакцинацию не проходили, конечно?

Он пожал плечами.

— В сельских районах вспышки заболевания не такая уж редкость. Не верьте, когда пишут, будто бы всякая зараза осталась в далёком прошлом. Увы. Вы были у кого-либо из местных в доме?

…распахнутая дверь…

— Похоже на то.

— И вас чем-нибудь угощали? Или, может, пили воду из колодца? Ели из чьей-то посуды?

— Может быть.

Девушка, наклонившаяся над ним…

Проскользнул образ — закопчённый керамический чайник… Загорелые дочерна руки, заскорузлые, с отметинами родимых пятен.

А что если дело не в пищевом отравлении? Та девушка, из обрывка воспоминаний… Он зажмурился, пытаясь вызвать в памяти её лицо. Совсем юная. По-своему миловидная. …Кому же принадлежали руки?

Врач ушёл. Нет, девушка смотрела на него без тени желания, кокетства и затаённых злых умыслов. Она смотрела… С любопытством, смешанным едва ли не ужасом. В сельских районах… Стало быть, он забрался далеко. Возможно, к тамошним жителям не так часто заглядывают туристы. Он ночевал в той деревне? Пробыл там долго?

Он прикрыл глаза. Кажется, поднялась температура. Это ощущение было знакомо, и он понял, что прожил с жаром не одни сутки.

«Это ты. Тебя позвали». Он идёт по улице, и люди оборачиваются на него. Стоящие в дверных проёмах лачуг. Лениво грызущие фрукты. Развешивающие бельё.

Но что он там делал?

Жар.

— Ох-ох-о, — вздохнул в очередной раз толстый больной. Выждал полминуты и повторил горестно: — Ох-ох-ооо.

Старик на крайней койке лежал пластом, плоский и беззвучный, как каменная плита, которую стесали до грубого абриса человеческого тела. Он дышал — и это всё, что выдавало в нём живого человека. Одеяло прикрывало его до подбородка.

За окном стрекотали насекомые. Может, цикады, может, ещё какие букашки. Время ползло к обеду.

Следовало, пожалуй, сделать какой-то вежливый жест в адрес соседей, но хотелось сохранить остатки приватности, которые дарует устранение от разговоров. Молчание защищало его, как тонкая занавесь вокруг кровати. Они, кажется, понимали. Он уловил из вытесняемого потихоньку духотой воздуха, что таков неписаный больничный кодекс. А ещё было ощущение, что они и так уже знакомы, как потерпевшие кораблекрушение и оказавшиеся в одной лодке, долго мотаемой волнами.

Стены как море.

За пределами палаты что-то упало и жалобно, тонкостенно разбилось. Судя по звуку — совсем рядом, возле порога. Раздались скорые шаги, два голоса запорхали в гулком вакууме звонкими колибри.

Он попытался угадать, что превратилось в осколки, и по отражению звука, мечущегося по углам, представить себе пространство за дверьми. Хотя знал, что нарисованная картинка неправдоподобна — высокие сводчатые потолки, чёрно-белый шахматный пол, желтоватый мрамор капителей барочных колонн, несколько мраморных ступеней, пологих и тёмных. Пол представлялся свежевымытым и блестящим от непросохшей влаги. А осколки должны быть на ступенях. По ярким бликам на их воображаемых гранях, гранях причудливо истаивавших льдинок, по начавшим заедать, как пластинка, мыслях о прохладе льда, он понял, что снова поднимается температура. Повернуться на бок. Устроить голову на подушке поудобнее. То ли от лекарств, то ли от слабости, всё расплывалось, несильно, но неприятно, а движения получались заторможенными, будто он обдумывает каждую составляющую простейшего жеста.

***

— Ну, дружище, ты и выдал! — вошедший преодолел расстояние от двери до кровати несколькими размашистыми шагами. Светловолосый рыхлый гигант, улыбкой прикрывающий беспокойство, выдающее себя в глазах.

В голове нарисовалось имя: «Поль».

— Привет, Поль.

Было приятно кого-то знать.

— Мы чуть с ума не посходили. Время идёт, тебя нет… Стали тормошить полицию. Они здесь ребята забавные: то притворяются, что не понимают, то — что по уши заняты, а когда не увильнуть — шлют к начальнику. «Komisyonè, Komisyonè…» И так, покуда мы не пригрозили привлечь консульство… Только-только в новостях проскочил сюжет про ограбление машины с туристами. Эти тоже хороши! Могли бы сообразить… так нет, отвезли чуть ли не в самую дальнюю больницу… Бестолковый народ. Тебя здесь кормят? Хотел принести чего-нибудь, но побоялся. В местных лавках, похоже, все продукты просроченные.

— Мне всего хватает.

— Вот объясни мне: зачем было лезть в эту чёртову глубинку? Тебе оставался только репортаж о празднике для туристов. На территории отеля! Вот какого чёрта? Нет, я даже не могу понять — как ты рассчитывал успеть смотаться туда и обратно?

Он обессилено опустил голову на подушку. — Честно? Я не помню. Я вообще ничего не помню.

Пока Поль говорил — энергичная хаотичная болтовня, — отдельные слова отзывались в памяти объёмным эхом. То одно слово, то другое накладывалось на слабые стёртые образы, облекалось звуковым оформлением. Другой воздух. С отдушкой смога, усталого асфальта, искусственных материалов. Желтоватый известняк, бронзовые ручки на входных дверях. Всегда невидимые от чистоты стекла. Тяжесть этих дверей, сопротивляющихся упрямо, когда стараешься быстрее заскочить внутрь. Здание редакции. Стол, на котором он никогда не находил пыли, хотя поверхность должна была притягивать её магнитом. Жужжание ксерокса и кофеварки за спиной. Покачивающаяся от дуновения картонная птица. Да, ещё один фоторепортаж. Обычная глянцевая съёмка для туристического журнала. Ничего, что оскорбило бы слух и глаз. Беззаботные туземцы в земном раю спешат поделиться счастьем с туристами, рассевшимися за столиками и готовыми потреблять шоу за аперитивами. Море обязано предстать лазурным, небо — безоблачным, девушки — широко улыбающимися, пейзажи — экзотическими и не опасными, интерьеры — роскошными, но доступными среднему представителю среднего же класса. Глянцевые фото — для журнала. Возможность отыскать что-то необычное — для себя.

Было странно встречаться со сбежавшими воспоминаниями и заново вступать во владении ими. Незнакомое оборачивалось давно известным. Ну а то, что он ещё не мог облечь в воспоминание, брезжило, как за кисеёй, смутное, но угадываемое. Маячащее на границе сознания. Квартира в четырнадцатом округе. Белый курчавый ковёр, распластавшийся между белым диваном и белой балконной дверью. Город там, под окнами. Цветы на балконе. Привычный лёгкий цинизм. Перешучивающиеся сотрудницы. Всё это выплывало к нему столь же реальным, как нынешние унылые больничные стены.

— Господи, да мы искали тебя неделю! Все стоят на ушах! Мы решили, что тебя прирезала местная шпана.

Поль глянул под себя, на шатающиеся кривенькие ножки табурета, привстал, неуклюже перенёс вес на край постели. Сложил крупные руки на коленях. Всмотрелся в него. Спросил уже без балагурства:

— Как ты?

Склонившееся над ним лицо старой женщины. Лицо её неподвижно, как у вырезанных из дерева истуканов, но в глубине зрачков мерцает огонёк тревоги. Непостижимое. Она что-то говорит — не отрывая взгляда от него, но не ему, куда-то за плечо.

— Отвратительная слабость. Весь как из ваты. Но ничего не болит и соображаю.

— Тогда поговорю с твоим лекарем. Хватит с тебя здешнего гостеприимства, Жан-Клод.

***

Память возвращалась к нему всплесками. После ухода Поля она заленилась послушно выползать из выбранного убежища и укладываться в ячейки. Может, её выманивал голос Поля. Теперь же она вела себя строптиво. Без предупреждения взбулькивал на поверхность пузырь воспоминаний. Выплывал не эпизод, а сразу целый пласт, причём залегал он капризно, прослаивая другие слои памяти, ещё замутнённые. Грибница воспоминаний. Одно, другое, третье. То, как он ругался из-за пролитого официантом ему на рукав вина. То, как увидел на тротуаре россыпь цветных стёклышек. С десяток осколков всех цветов радуги, будто высыпанных из калейдоскопа. Где и когда они пересекли его путь, — другой вопрос, не имевший ответа, но он видел искристость этих самозваных самоцветов, мог прочувствовать заново вкус своей озадаченности, не дававшей тогда покоя до вечера; откуда они взялись посреди улицы? Покупка мебели год назад. Пружинность нового кресла под ягодицами и то, как оно сжало его бедра, будто страстная любовница.

Иногда в плоть воскресающего прошлого занозой впивалось другое воспоминание — свежее. То, что оно из недавнего прошлого, Жан-Клод понимал по его интенсивности. Эти кадры были жаляще-яркими. В них умещались сотни вольт. Вспышка — и тряхнёт. Он поймал себя на том, что эти крохи подбирает жадно и ждёт сильнее прочих. Что было там, в деревне? Как он оказался среди убогих хижин? Зачем?

Наверное, он был разморён жарой. Или пьян. Восприятие его тогда, похоже, обострилось до предела, иначе отчего каждый раз лихорадит от промелькнувшего видения — улитки, свисающей тяжело с преградившей путь ветви цветущего кустарника, или родимого пятна на руках старухи?

«Тебя позвали». За спиной сморщенной карги толкутся другие люди. Они сменяют друг друга, проскальзывая в лачугу потихоньку, хотя не живут там. Эти незваные гости пришли поглазеть на что-то. Вибрации их любопытства разогревают воздух. Он оставляет на виду сумку с ярким логотипом, чувствуя себя, как в Африке, где был три года назад. Тогда, в Кении, в таком же далёком селении, дети тянули руки к брелоку у него на поясе, возбуждённо галдели при виде авторучки с подсветкой. Здесь люди более цивилизованы, даже в глубинке они хорошо представляют себе, что такое телевизор и телефон, разве что мало кто может себе такое позволить. Старуха никак не реагирует.

«Тебя выбрали».

Он засомневался: точно ли это из последнего? Туда ли он определил смальтовый кусочек мозаики? За тридцать два года, что Жан-Клод прожил на свете, выбирали его не раз, но то был достаточно заурядный выбор. Он поменял несколько работ, и в основном потому, что ему поступали выгодные предложения. Некоторые женщины выбирали его, некоторые нет. В основном его примечали красивые и породистые женщины. Некоторые его материалы отрывали с руками, некоторые сложно было пристроить. Чаще — первое. «Тебя выбрали»… Где он слышал эту реплику? Посреди редакции. Коллеги хлопали его по плечу и поздравляли. За него поднимали бокалы с шампанским. На вставке — приятель незаметно пихал локтем в бок, давая понять: вон та, длинная, с близко посаженными глазами, только и ждёт, чтоб подойти. В коридоре, возле лифта, на бегу столкнулся с приятелем, готовым подольститься ещё не расползшимся слухом: именно Жан-Клода отправляют на церемонию вручения «Золотого глобуса»… По сути, этот выбор ничего не менял. Жан-Клод, ты удачливый. Не стопроцентный счастливчик. Были и провалы, после которых оставалось злобно, полнясь горечью, напиться, а потом просыпаться на диване с ломотой в висках и осадком в душе. Когда же привычная фраза так всколыхнула?

Низкий потолок… Потерявшие цвет запылённые сандалии…

Ухватить бы куцый клочок, рассмотреть поближе… Но эти отрывки посещали его редко.

Ходить он мог. Правильнее сказать — ковылять. На дорогу от койки, по больничному коридору, через крохотный холл, чуть больше уборной, по несоразмерно роскошным ступенькам и во дворик ушло почти полчаса. С передышками возле стен, пропитавшихся запахом лекарств и дезинфекции, с головокружением. Иногда он чувствовал, что не идёт, а плывёт в густой, начинённой тиной и илом воде. Или даже — сам вода, увлекается горизонтально, подчиняясь забытому правилу, управляющему жизнью приливов, отливов, течений.

В конце концов он со стариковским облегчением плюхнулся на рассохшуюся скамеечку в тени. Лежание в палате надоело до тошноты. В тумбочке нашлась старая газета, но после первых же попыток читать он её бросил. Буквы прыскали прочь, как блохи. Газетная бумага давно утратила гибкость и стала заскорузлой от солнечных ожогов. Скука — вот что оставалось ему в сухом остатке на конец дня. Поль обещал уладить вопрос их отъезда завтра-послезавтра.

У деревца на корточках сидел щербатый рабочий, закончивший ковыряться в клумбе. Поодаль возился в грязи босой мальчишка, видимо, сын кого-то из персонала больницы. Из пациентов на улице не было никого. Самое неудачное время, понял Жан-Клод, самый солнцепёк. Возвращаться не стал, хотя влажная жара, которая в палате ощущалась, но всё же сдерживалась толстыми стенами, снаружи давала себе волю.

Рабочий спросил, есть ли у него сигареты.

Жан-Клод ответил отрицательно. Он обнаружил, что речь отнимает меньше сил, чем жест, хотя всегда был уверен в обратном.

Лишённый подсказки к дальнейшей беседе, рабочий обескуражено умолк, поправил изломанную соломенную шляпу, почесал плечо. Выждал несколько минут и снова завёл разговор. На сей раз спросил, откуда Жан-Клод. Что повидал в их краях. Пришлись ли по вкусу местные блюда и по нраву ли местные красавицы.

Жан-Клод ответов на эти простодушные вопросы не знал. Не желая показаться грубым, объяснил, что провёл в больнице десять дней.

— Последнее, что я помню, — хижины в… Чёрт, как же оно называлось…

Он напряг память, озвучил пару догадок о названии. Были они, похоже, далеки от правильных, потому что рабочий недоуменно моргал. Впрочем, потом нахмурился и кивнул, показывая, что понял.

— Там плохое место, сеньор. Хорошо, что вы оттуда ушли.

Жан-Клод хотел согласиться, но воздержался. Ругать местных местному — глупо.

— По крайней мере, мне вернули документы, — дипломатично ответил он. — А что, часто там такие… происшествия с туристами?

— Происшествия? Да не… Плохая у него слава, у места этого, — рабочий покачал головой. Прикрыл глаза и подставил лицо солнцу, как ящерица.

— Чем же плохая?

— Так оно у подножия горы. Нехорошая гора. Не стоит туда ходить.

— Опасная? Или что? Сель?

— Нет. Нехорошая. Раз в двадцать лет она забирает жизни. Говорят, там живёт злой дух. Он принимает кровь.

Несмотря на жару и наивность этого рассказа, Жан-Клод почувствовал, что ледяной холодок обвил позвоночник.

— Разве здесь ещё практикуются жертвоприношения?

Он сообразил, что ничего не знает — не помнит? — о здешних культах. Или не читал перед вылетом, или почерпнутые в интернете знания потерялись со многими другими.

— Нет, нет, — рабочий будто даже оскорбился, затряс головой. — У нас все добрые католики.

И в знак непричастности торжественно осенил себя знамением.

Мальчик усердно шлёпал босыми ногами по почти пересохшей луже. Его целью, похоже, было вытоптать из неё последнюю воду. Жан-Клода чавкающий звук выводил из равновесия. Живо представилось, как грязь липнет к коже.

«Он позвал тебя».

За ним бегут дети и шушукаются. Пришелец, но выбрали его. Такого на их памяти ещё не было. Старуха, резко озвучившая волю горы, смерила его пристальным взглядом, выдавая своё удивление. Сурово пояснила: она лично указывала трёх избранных. Жан-Клод — четвёртый. И для неё последний. Первого она увидела в тринадцать лет. Ещё два десятка лет ей не прожить. Она никогда не ошибалась. «Тебе надо пойти туда. Это несколько часов пути. Ты должен подняться туда до рассвета. Гора сама укажет тебе путь и сделает остальное». На этих словах она принималась оживлённо жестикулировать, хотя до того оставалась истукан истуканом. Её руки становились похожи на обезьяньи. Наверное, Жан-Клод спрашивал, как найти дорогу, потому что она повторяла: «Ты узнаешь. Никто не может показать тебе. Это же твой путь. Только ты его знаешь».

Никто не будет провожать его.

Солнце стало подбираться к Жан-Клоду. Он резко поднялся со скамейки и тут же пожалел о своей опрометчивости. В глазах воцарилась на мгновение ночь с фейерверками.

Главное не упасть и не расшибить голову.

— Говорят, вы уже резво бегаете.

Врач смотрел на термометр, не на него, мыслями улетая куда-то — к следующему пациенту или к дому. Но в голос попытался вложить интерес. С уже ставшей привычной Жан-Клоду иронией.

— Я прогулялся по двору.

— Не устали?

— Устал. И всё же, думаю, мне полезно.

«В голове от этого проясняется», — хотел добавить он, но смолчал. Чем бодрее и напористее он будет беседовать с врачом, тем меньше у того оснований настаивать на дальнейшем наблюдении.

— Тоже верно. Только на солнце много не сидите. До фонтанчика пройдитесь в следующий раз. Воду не пейте из него, слышите? Он формально питьевой, но упаси вас Бог от такой глупости.

— Это где?

— За хозяйственной пристройкой. Мимо магнолий. Тенисто, прохладно.

— Вы слышали что-нибудь о той деревне, где меня нашли? — поколебавшись, спросил Жан-Клод.

— Нищета и антисанитария, как в большинстве деревень в этой части острова.

— Мне сказали, о ней ходят слухи. Легенды всякие… о духах. И о жертвоприношениях. Человеческие жертвы, если я правильно понял.

— А, — равнодушно отмахнулся врач. — Тут всё — легенды, когда появляются слушатели. Испорченный край. Культура, ориентированная на туристов. Из каждого столба, к которому привязывают скот, предприимчивый гид сделает жертвенный знак. Каждая вылепленная в соседней хижине миска превращается в найденный на раскопках артефакт. Не верьте всему, что говорят. Я бы не стал их винить. Это способ выжить. Спрос, рождающий предложение… Легенды рождаются из страха, но из страха не перед духами, а перед нищетой. Они производятся так быстро, что настоящие мифы могут позавидовать.

— Там действительно когда-то процветал такой культ?

— Местные чуют, что пробирает приезжих… Жертвоприношения, кровавые реки, шаманские обряды… Большинство давно не верят во что-либо, кроме наличных и экскурсионных маршрутов. А в глухих деревеньках это всё помножается на редкость туристов. Если уж кто заехал, так глупо ждать следующего случая. Такая вот реальность, — заключил с некоторой грустью он.

Жан-Клод кивнул. Его снова клонило в сон. Он больше не хотел расспрашивать. Вот бы доктор побыстрее ушёл.

Жан-Клод смотрел в потолок. Больной на соседней койке перестал храпеть — вместо этого редко и умиротворенно всхлипывал.

…Он тебя ждёт. Многие хотели бы такой чести. Но гора сама выбирает.

Кто-то брал с собой каменный нож. Кто-то острую сталь. Кто-то поднимался с пустыми руками. Это неважно. Услышавший голос знает, что делает правильно.

Ужас был только в первый момент. А потом — странное волнующее чувство. Интерес? Нет, не то… Удивление? Благодарность?.. За то, что кто-то мог желать принять его кровь. Не его снимки, не его имя, а его самого. Суть его.

Глупости. Надо выбросить мрачные сказки из головы и уснуть.

…Что можно сделать каменным ножом? Страшно представить, какие увечья себе наносили эти суеверные люди. Если такое в самом деле было. Глупейшая смерть. Наверняка, не столько от раны, сколько от сепсиса. Кому это нужно? Жизнь надо ценить, ею нужно наслаждаться сполна, брать от неё всё возможное… глупейшая…

Спать. Мысли путаются.

…Жан-Клод ныряет в аквапарке. Ударяется головой о стенку и теряет сознание. Ненадолго. Ровно на столько, сколько нужно, чтобы утонуть. Дети резвятся над ним, поднимая стену брызг и перебрасываясь ярким мячиком, так что спасатели не сразу замечают, что в бассейне плавает безжизненное тело.

…Жан-Клоду шестьдесят. Пневмония укладывает его в дорогую клинику с бесшумным персоналом. Он умирает ночью, не успев нажать кнопку вызова этого самого персонала.

…Жан-Клоду сорок. Он чертыхается, глядя на часы: до начала планёрки три минуты, надо срезать дорогу. Он перебегает улицу, экономя тем самым двадцать метров до перехода и целую минуту. В тот момент, когда он благополучно взлетает с проезжей части на тротуар, из лавки выскакивает взмыленный парень и палит из пистолета. Жан-Клод уже не успевает его разглядеть.

…Жан-Клоду восемьдесят. Он целыми днями просиживает в плетёном кресле и угасает тихо, на солнышке. Смерть приходит к нему после полудня, опередив сиделку с традиционным стаканом мятного лимонада.

…Жан-Клоду тридцать пять. Они едут на очередную съёмку, где-то в Африке. Джип переворачивается на дороге. Нелепо подвернувшийся под колёса булыжник, сорвавшееся с губ ругательство, неожиданный изгиб дороги, ствол дерева. Мгновение. Перелом шеи.

…Надо постараться уснуть.

Поль принёс ему одежду, несколько журналов, простенький детектив. Шампунь. Туалетные принадлежности. Крекеры — привезённые из Франции.

— Завтра заберём тебя отсюда. Пободался с врачом.

Запах одежды — свежесть кондиционера, отсутствие лекарственной отдушки, — её фактура, на ощупь в три раза мягче и нежнее больничных тканей, цвета, насыщенные и жизнеутверждающие, без больничной анемичности, — всё это казалось диковиной. В небольшом свёртке сосредоточились свобода, здоровье, привычная жизнь.

— Да ты и выглядишь… бодрее. Тут только лишнюю заразу можно подцепить. Ну, где твой боевой настрой?

—Поль… — Жан-Клод остановился, не уверенный, что хочет продолжать.

— Чего-нибудь ещё тебе добыть?

— Нет, всего достаточно… Я не о том… Когда я был в той деревне… Нет, не так. Уже здесь… Пока я тут торчал, рассказали мне одну легенду…

Поль выслушал короткий рассказ, не перебивая.

Жан-Клод не выдержал, спросил, не дождавшись ответа: — Что ты об этом думаешь?

— А что тут думать? — тот пожал плечами. — Ты прав. Обидно, что нет времени туда вернуться и поснимать. Парочка освежёванных птичьих тушек и хорошая панорама… Вышел бы пикантный репортаж. Сохранившиеся с древних времён верования… Туземная наивность… Так ты за этим туда рванул?

— Вряд ли. Кажется, до больницы я ни о чём таком не слышал.

— Тогда радуйся, что не потерял кадры вместе с камерой. Вот это было бы жалко до слёз.

Жан-Клода укорил себя за то, что пустился откровенничать. Выглядит так, будто он впал в слабоумие. Или сентиментальность. Что есть одно и то же.

— Ладно, отдыхай.

Поль вышел, махнув ему с порога как-то смущённо, будто стеснялся того, что здоров. Жан-Клод воспользовался тем, что он ушёл, а соседи по палате спят, и понюхал принесённую одежду. Хотелось зарыться в неё лицом, чтобы впившийся запах пропитал и его, изгнав изнутри последние дни и недели. Мост на пути к возвращению.

Запах показался чужим.

***

Отъезд из больницы Жан-Клод воспринял с облегчением. Ему уже казалось, что он навечно завис в бесконечном мареве тягучих больничных будней, где только завтрак, обед, ужин и процедуры вносили разнообразие и разбивали одуряющую скуку. Шарканье тапок, звонкие — когда там, снаружи; здесь же, в палатах или в коридорах, приглушённые — голоса медсестер. Фырканье старого мотора, когда подъезжал к заднему входу фургон с продовольствием.

Поль завёз его на обед в кафе — рассчитанное на туристов, с креольской кухней и сногсшибательным кофе, который Жан-Клод даже не решался пить, а жадно нюхал; казалось, так он поглотит его во всем великолепии аромата и вкуса, сразу всеми порам, рецепторами и нервными окончаниями. Лишь когда кофе почти остыл, сделал маленький глоток.

— Какой-то ты тихий.

— Привыкаю заново к цивилизованной жизни.

— Да из тебя эту привычку никакими похождениями не вытравить. Уж сколько мы с тобой помотались вдвоём, мне ли не знать… Ну, хорошего понемножку. Фортуна должна нас помиловать, так чтоб следующие полгода ни ногой в эту грёбаную экзотику…

Поль говорил за двоих. Не старался отвлечь, а был самим собой. Жан-Клод слушал.

— Вот что… Иди в машину, а я возьму каких-нибудь снэков. Кто знает, до отеля ещё попадётся что нормальное или нет. Я быстро.

— Разомну пока ноги.

Жан-Клод вышел на улицу. Медленно прошёлся вдоль фасада. По соседству с кафе пристроилась типичная сувенирная лавка, которая на обложке смотрелась бы экзотично, а живьём выглядела облезлой.

Он зашёл внутрь.

Ряды местных сувениров. Парочка путеводителей. Дорожные карты.

Ему подумалось, что на память об этой стране ему останется только слабость, да и та выветрится через пару дней. Когда-нибудь он будет рассказывать о приключившемся со смехом, как анекдот, не имеющий к нему никакого отношения. Так, забавная байка. «Тебя выбрали»… «Ха-ха, Жан-Клод, в самом деле сочная историйка. Ну а теперь мы тебя выберем — твоя очередь пытаться отговорить Ивонн ехать в Лилль…» Он покрутил стойку с открытками. По большей части китч, снято бездарно. Слишком завлекательно, слишком на потребу публике… Впрочем, а он сам разве не такое же отлакированное должен был добыть? Нет, он всегда остаётся профессионалом. Даже рекламная съёмка обращается в искусство.

И тут одна открытка бросилась ему в глаза. Из всех — единственная стоящая внимания. На ней была изображена гора. Синеющая на фоне жёлтых облаков. Она реяла надо всем.

Его потрясло, какая она красивая.

— Если поедете по этой дороге, она будет слева, — с готовностью подсказал продавец. И произнёс название, которое Жан-Клод снова не сумел ухватить.

— Я был там.

— А, так сеньор видел её своими глазами!

— Нет, я был только в деревне. У подножия.

— Прекрасный вид!

Жан-Клод не выпускал из рук открытку.

— Я возьму её, — сказал он внезапно треснувшим голосом.

— Хотите ещё открытку с водопадом? Самый красивый водопад! А вот самая знаменитая церковь. Есть её принт на полотенцах и магниты…

— Нет. Только это.

Он не стал класть открытку на прилавок, хотя догадался, что продавец хочет дать ему другой экземпляр, не последнюю со стойки. Пальцы приросли к глянцу.

Выходя из лавки, он увидел Поля, бодро шагающего к машине с бумажным пакетом под мышкой.

Жан-Клод спрятал открытку во внутренний карман жилетки.

***

К отелю они подъехали уже на исходе дня. Апельсиновое солнце лениво каталось по черепичным вычурным крышам, как холёная кошка, нежащаяся на тёплых каменных плитах после сытного обеда.

Внутри оказалось прохладно и тенисто. Высокая арочная галерея. Сумрачная анфилада. Пышный интерьер. Поль принялся выяснять с портье вопрос о номерах и завтраке. Жан-Клод сразу же тяжело опустился на бесстыдно-роскошный диван в окружении финиковых пальм. Откинувшись на тугие подушки, позволил себе признаться, что последний час держался из последних сил. Потолок, затопленный безумством росписей и лепки, уже тонул в сумерках.

Вошла женщина с маленькой дочкой, взяла ключ. В густых тенях Жан-Клоду сначала показалось, что ребёнок корчит исподтишка портье рожи, кривляясь назло матери. Потом взгляд натолкнулся на неестественно выпяченную нижнюю челюсть, запавшие недетские глаза, судорожную, урывками мимику, и Жан-Клод понял, что виной тому заболевание. Церебральный паралич или ещё что-то неврологическое.

Женщина, видимо, заметила его внимание. Легонько кивнула, приветствуя. Что-то подсказало Жан-Клоду, что она живёт в отеле уже не первый день. Может быть, свобода в её движениях. Так входят в собственный особняк, а не в кратковременный приют.

Девочка взглянула ему в глаза, запрокинула голову к матери и сказала что-то. Недуг искажал её речь.

— Месье сам разберётся, дорогая, — мягко возразила женщина, потянув дочь за плечо. Улыбнулась ему извиняюще: — У неё иногда бывают фантазии.

Жан-Клод улыбнулся в ответ, вымученно.

— Наверное, я ей кого-то напомнил.

Девочка исторгла ещё несколько мучительно выбиравшихся из глотки звуков. Её мать с нейтральностью профессионального переводчика пояснила:

— Она говорит, что вас кто-то зовёт. Что вы — тот, кого позвали. …Пойдём, тебе пора принимать ванну и спать.

Жан-Клод смотрел, как они вдвоём удаляются по коридору. Эхо дробного постукивания каблучков упрямо цеплялось за мрамор.

— Ну вот, пора нам отдохнуть от праведных трудов и долгих дорог, — раздался голос Поля за его плечом.

Номер оказался огромным. С высокими расписными потолками. Две спальни. Перегруженная гостиная. Неприлично просторная ванная комната. Окна выходят в закрытый внутренний сад, в углу которого журчащий кран увлажнял увитую зеленью каменную кладку, из приоткрытой двери тянет прохладцей. На всем налёт начавшегося разрушения и колониального шика.

—Завтра в девять подъём, а затем последний рывок — и мы в Париже. Ну, какую спальню займёшь?

— Не знаю. Пожалуй, вон ту.

Поль опустил вещи, захлопнул выходящую во внутренний дворик дверь.

— Разведаем, как дела в здешнем баре?

— Я бы лёг.

— Да, прости, разумеется.

— Ты иди.

— Ребятам доложу, что ты стал под приглядом врачей паинькой, не решаешься грешить и соблюдаешь режим.

— Поль… Я подумал насчёт той легенды…

— Что? А, ты об этом… Байка, под которой грабят туристов. Ты забрался в неправильный район и был слишком ухожен и упакован. Камеры при тебе не оказалось. Бумажника тоже. Объективы как ветром сдуло. Духов гор не интересует фототехника.

Жан-Клод кивнул.

— Тебя опоили чем-то, пока ты, развесив уши, слушал красивую сказочку. Будь это чокнутые фанатики, отволокли бы насильно на алтарь и перерезали горло. Или вспороли живот. Не знаю, как у дикарей это принято. Им не ты был нужен, а барахлишко твоё. Сколько ты за неё отвалил? За камеру? Это та, что весной завёл?

— Та самая.

— Так, проверим-ка… Вот, таблетки на случай если снова залихорадит. Врач дал… Твой билет. Документы. А теперь спать. Вернусь через полчаса. Если ночью что будет надо — не геройствуй, зови.

Жан-Клод лежал без сна. Снаружи журчала вода. За массивными дверьми своей спальни вкусно похрапывал Поль.

Последняя ночь в этой стране.

Завтра самолёт бережно опустит его на родную землю. Жан-Клод сменит авантюристский джип на комфортное такси, которое примчит его домой. За квартирой присматривает женщина, которая последние пару лет убирается у него дважды в неделю. Ковёр наверняка остался таким же белоснежным. Надо будет позвонить в редакцию — хотя ему велено отдыхать ещё две недели и набираться сил, он не сможет не показать, что ценит то, как они все за него переживали. Поль выдал секрет: над его столом уже висит приветственный шутливый транспарант, а главный редактор выписал премию. Те фотографии, что Жан-Клод успел переслать до своего исчезновения и болезни, смотрелись в номере великолепно.

Он поморщился, но, несколько раз не попав в рукава, всё же натянул рубашку и даже смог застегнуть её. Сразу стало жарко. Он вытер испарину со лба. Всё-таки его ещё слегка лихорадит.

Обуться оказалось сложнее.

Двери скрипели, но ему удалось выйти так, что не раздалось почти ни одного чрезмерного звука. И только потом шорох подошв по грубым каменным плитам галереи потревожил тишину. Откуда-то он знал дорогу: ему надо на юго-запад, в другую сторону от города. Нужное селение не так далеко отсюда. Хотя он не выучил название, внутри него поселился компас, подсказывающий, куда идти.

Женщина убирает от него плошку. Он вдруг понимает — или ему кажется, что он понимает, — что она говорит. «Тебе надо пойти туда. Он будет доволен».

Гора синеет на болезненно-жёлтом небе. Она возвышается, как укор, и манит, как приоткрытые губы. Ему трудно рассчитать время, которое займёт восхождение. Он никогда не ходил в горы.

Но у него получится. Для этого его сюда и позвали. Это его путь.