Хрюмович

Глава 1

I

Зайдя в кабинет, майор Хрюмович поёжился: отопление уже отключили, а тёплой погоды ещё не пришло. Он повесил на стенной крючок верхнюю одежду и портфель, потёр ладонью коротко остриженную голову, зевнул, кашлянул, подошёл к окну и развёл шторы. Затем сел за стол, окинул взором ряды громоздящихся несгораемых шкафов, в которых лежали папки, каталогизирующие всех мужчин, приписанных к данному району. Хрюмович на мгновение застыл, как бы преисполненный почтения к своему предшественнику и к самому себе за то, что они проделали такую работу и собрали всё это здесь. Это был своего рода храм дисциплины, где всякий человек, будь он хоть анархист, становился жуком, которому пальцем придавили лапу; он превращался в строчки, вплетался в ткань государства, обнаруживался в городском пространстве, фиксировался, становился субъектом права, обязанным явиться по требованию.

Майор достал из ближайшего ящика стопку папок, бросил на стол, открыл первую, пробежал глазами, но безуспешно — мысли ещё витали. Он позволил себе на мгновение прикрыть глаза, — хотелось чаю и спать. Вчера было много работы: нужно было просмотреть дела, понять, кого пригласить в первую очередь, найти среди них специалистов. Сегодня будет то же. И завтра — то же.

Страна, судя по всему, готовилась к войне. А может и не готовилась, а просто делала вид ради политического шантажа, или разыгрывая представление перед собственным населением, чтобы отвлечь его от внутренних проблем. Впрочем, вторая версия всегда казалась Хрюмовичу несостоятельной: зачем тратить столько ресурсов и отвлекать народ, который и так ничем не интересуется внутри страны, и даже не знает, от чего его пытаются отвлечь? Как бы то ни было, эти мысли редко будоражили голову полковника: он мог бы быть не глупым человеком, но предпочитал вместо этого оставаться в должности.

Неделю назад Хрюмовичу в кабинет позвонил полковник Мироедов и предупредил, чтобы тот без лишнего напряжения и суетливости начал потихоньку подстилать соломку, — никаких официальных бумаг еще не было, но на глади начальственных озёр расходились круги. Перед бурей, — не такой, когда она только брезжит на горизонте, и все нервничают и кричат друг на друга оттого, что гадают: будет или пронесёт? — но перед такой бурей, когда уже становится понятно, что не пронесёт, начальство на какой-то момент проникается странным и ласковым настроением к «своим» людям. Оно начинает впадать в философско-эсхатологический кумар, грустно подмигивать, спрашивать о детях и задумчиво качать головой, изрекать в конце беседы странные сентенции, будто взятые из книги о бусидо: «Что такое наша жизнь, ребята? Не более, чем сновидение…» Так и прозорливый Мироедов без всяких приказов почувствовал ток, бередящий начальственные скопления: накануне губернаторский помощник, с которым он исправно выпивал водку пару раз в год, прощаясь, надолго удержал руку Мироедова в своих руках и изрёк: «А ведь непроста ваша жизнь? Иные заводят семью, планируя никогда не расставаться, каковы бы ни были внешние обстоятельства, а военные — планируя расстаться, как только обстоятельства изменятся. Может вам вообще не любить?.. Впрочем, может нам всем не любить? Ибо смысл…» Мироедова прошиб пот.

Чиновник — не вполне личность, очерченная чёткими границами. Он больше область с размытыми краями в континууме государственного пространства, нитка в правительственной шинели. И этой частице передаётся трепет прилегающих частиц. Затрепетал и Мироедов, погрузив в эту нервозность и Хрюмовича. Им было неясно, что именно происходит с их материнским организмом, частью которого они являются, но этот организм пронизывала вибрация.

Хрюмович открыл глаза. В здании была абсолютная тишина, будто военкомат трансцендировал в какие-то внеземные сферы и завис в пограничье иных миров. Оглушительно и неестественно шуршала бумага, о которую тёрся рукав, мелко постреливала половица под ногой майора. За стеной — едва уловимый шорох пакетиков и щелчок электрического чайника, — это лейтенант Полукабанец соображает завтрак для Хрюмовича.

Майор снова попытался читать, но вдруг понял, что едва разбирает буквы. Глянул на часы — десять минут шестого; обернулся к окну — только светает. Тяжело поднявшись, пошёл к выключателю. На пути вспомнил, что лампа вчера перегорела, но Полукабанец должен был заменить. Хрюмович сжал кулак на случай, если всё же не сменил, — как бы просто предвосхищая свою ярость. Щелчок — кабинет озарился потусторонним, густым пурпурным светом, похожим на растворённый в воде марганец.

— Полукабанец! — ошарашенно крикнул Хрюмович.

Тут же услышал суетливое шарканье ног за стеной. Ноги выбежали в коридор, замерли, быстро прошаркали обратно. С одержимой скоростью забилась ложка, мешающая кофе, звякнула поднимаемая со стола тарелка.

— Скотина ленивая, — буркнул (усмехнувшись, впрочем) Хрюмович, — два раза ходить не хочет.

Дверь отперлась, и в кабинет вошёл, пятясь задом, Полукабанец.

— А я вот вам кофейку уже замутил, — сказал, примирительно улыбаясь, лейтенант, ставя майору на стол бутерброды и кофе.

— Что это? — серьёзно спросил Хрюмович, неопределённо поводя рукой.

— Виноват, где, трищ-майор?

— В пространстве, блять. Что за свечение?

— А, это… Вы же вчера сказали купить лампу. Ну, я купил. Хорошую, надо сказать. Энергосберегающую. 12 цветов в одной. Ну и, в общем, я вчера перебирал все цвета, а потом вдруг пульт как-то расфигачило, и она зависла на этом цвете.

Реальная история была глубже: пульт сломала пьяная проститутка, швырнув им вчера вечером в Полукабанца, когда тот то ли из озорства, то ли действительно надеясь, что это сработает, — словом, когда он заявил, что платить ей не будет, потому что в счёт оплаты идёт выпитая водка и колбаса, остатками которой Полукабанец сейчас кормил Хрюмовича.

— Пульт расфигачило?

— Да китайцы опять понаделают… — обиженно протянул лейтенант. — Почему мы сами не производим? Везём всё от этих, деньги им платим, а они нам: «Коничиуа, говноеды. Вот вам хлам, а не пульт». Так что меня прошу не винить — такова торговая политика нашего отечества, — Полукабанец мотнул головой, как бы удивляясь самому себе, куда это он хватил. — Короче, лампочка, получается, это самое, и я, товарищ майор, признаться, даже и не знаю, как её обратно разэтосамовать.

Докончив фразу, Полукабанец достал из кармана пульт, направил на лампочку и стал щёлкать на кнопки. Никакого эффекта это не дало, да Полукабанец на это и не рассчитывал, а больше щёлкал для демонстрации своей беспомощности перед проблемой.

Хрюмович выхватил из его рук пульт и выбросил в коридор. Сделал он это без злобы, а просто чтобы прервать это затянувшееся объяснение.

— Новую мне принеси, — повелительно бросил он Полукабанцу.

— Мож я вам из коридора выкручу?

— А в коридор что?

— Ну… эту вставлю.

По армейской привычке Хрюмовичу на язык просилась шутка о том, что он сейчас кое-что другое вставит лейтенанту в задницу, но это красноватое свечение, будто проникавшее сюда из приоткрытой двери публичного дома, вдруг с какой-то необычайной ясностью и остротой обнажило перед Хрюмовичем скрытые коннотации этих бесчисленных казарменных выражений. Так случается в моменты божественных откровений, когда все вещи мира вдруг становятся на свои места, будто ударяя человека в затылок, — так и Хрюмович, растворяясь в этом развязном свечении, вдруг разом осознал всю подлинную гомоэротическую природу солдатских взаимоотношений.

— В магазин иди, — рассеянно сказал Хрюмович, пытаясь спрятать глаза в чашке с кофе.

— Так закрыты ещё.

— Мне что с того?! Лампочку принеси! Я не могу так людей принимать! Аутист…

Полукабанец козырнул и бросился в коридор, прикрыв за собой дверь. Хрюмович, чтобы отделаться от внезапно открывшихся ему ощущений, яростно набросился на бутерброды. Сжевав один бутерброд, он включил телевизор и потянулся за вторым.

На экране было утреннее телешоу. В гостях у Марии Ветровой сидел помощник губернатора.

— Народ, конечно, не хочет войны, — говорил помощник. — Но в то же время народ хочет защитить своих.

— То есть, вы говорите, что население поддержит боевые действия, если президент примет решение их проводить? — переспрашивала ведущая.

— Тут, я бы сказал, даже несколько иная ситуация: президент, если он примет такое решение, просто выразит волю народа. Он-то знает, чего хотят люди, — ему всё время докладывают о том, что беспокоит людей, что им нужно. Если будут боевые действия, значит так народ повелел, а он просто взял и воплотил.

Спустя пятнадцать лет работы на телевиденье у Марии Ветровой появилась специфическая способность: после каждой фразы, сказанной ею или кем-то другим перед телекамерой, в её воображении отчётливо всплывали лица телезрителей, которые реагировали тем или иным образом на только что сказанное, обычно безошибочно позволяя Марии определить, насколько это убедительно звучит для аудитории. После слов помощника губернатора о том, что президент может начать войну с разрешения народа, в её голове всплыл коллективный образ бабушки, некоей Платковой Софьи Вениаминовны, которая, стоя за глажкой постельного белья, плутовски сощурилась и протянула: «Нууу боллтууун-то наш, а! Разбежится врать – и не угонишься!», а после этого махнула целый сырник и погрозила помощнику жирным пальцем. Получив вердикт Платковой, Мария Ветрова почувствовала, что помощник губернатора несколько разгулялся, и попыталась его приземлить:

— Нет, ну, решения всё же лидеры принимают, основываясь на каких-то своих, недоступных нам соображениях, — сказала она, но тут же напомнила всем, на чьей она стороне. — Хотя, конечно, мы поддержим любое решение. Все поддержим.

— Неправда! — воскликнул горячо помощник губернатора. — То есть, с последними вашими словами я смертельно согласен — поддержим все и всё. Но я с предыдущими вашими словами немножко не согласен. Мне письма каждый день пишут люди, мол, «Сколько это будет продолжаться? Почему не начинаем? Передайте президенту, что мы готовы!» Я вам серьёзно говорю. То есть, начнутся ли боевые действия, зависит только от того, перевесит ли в народе голос сторонников голос противников. А президент посмотрит: ага, вот что люди думают, — что ж, так и сделаем!

Хрюмович выключил телевизор, смахнул со штанин крошки, взял пачку сигарет из портфеля, приоткрыл форточку и сел на подоконник, закурив. Наблюдая себя в отражении оконного стекла, Хрюмович не сразу заметил, что под его окном в полумраке улицы у дерева стоит группа мужчин, держа в руках сумки, рюкзаки и котомки.

— Что такое… — растерянно процедил Хрюмович.

Помедлив секунду, он вдруг подумал, что кто-то пришёл сюда справить нужду. Майор гневно распахнул окно и собирался крикнуть, но не стал: никто не совершал беззаконий, и мужчины стояли не шелохнувшись, молчаливо взирая прямо в лицо майору. Их было человек семь.

— Не понял, граждане, вы к кому? — спросил Хрюмович.

— К вам, — ответил один.

— К кому «к вам»?

— Вы военком?

— Ну…

— Стало быть, к вам.

— Я вас вызывал?

— Нет, сами пришли.

— Зачем?

— На войну.

— Какую войну? Кто объявлял?

— Мы объявляем.

— Вы пьяные, граждане? Смотрите, со мной шутить не надо. Я и полицию звать не буду, -- сам голову могу отбить.

— Бунтуете?

— Не понял…

— Вы свой долг выполнять отказываетесь?

— Слышь, чёрт, — Хрюмович яростно затянулся и отшвырнул сигарету на траву рядом с говорившим. — Ты что мне про долг будешь рассказывать, говно? Ты кто такой вообще?! Мне выйти тебе по шее дать?

— Лучше нас впустите и запишите в добровольцы. А то ж мы сами зайдём.

У Хрюмовича отъехала нижняя челюсть. Дело было даже не столько в их наглости, — это ерунда, к этому он был малочувствителен, — но в том, к чему эта наглость прилагалась. Он бы не заподозрил неладного, если бы какой-нибудь призывник не хотел идти в армию, и потому хамил бы, грозился, клялся убежать или убить того, кто всунет ему в руки автомат. Он привык к этой юношеской бессильной злобе, когда какой-нибудь неоперившийся бунтовщик вдруг возомнит, что он может противостоять государственной машине и отстаивать перед ней право на свободу своего передвижения, говорить о том, что он никому не служит, что он ничего не должен, что только он хозяин своего тела и государство им владеть не будет. Все они заканчивают одинаково: либо извиняются и делают, что им говорят в казарме, либо остаются стоять на своём и делают, что им говорят в тюрьме. А здесь Хрюмовичу хамят и угрожают, потому что хотят, чтобы он лишил их личной свободы.

Неизвестно, как долго он ещё не оправился бы от своего замешательства, если бы не увидел, как к окну с улицы приближается Полукабанец.

— Товарищ майор, нашёл лампочку! Иду по улице, а там дед из подъезда. Ну и я, пока дверь не закрылась, туда, и, короче — бог послал, — сказал лейтенант, поигрывая лампочкой. — Надеюсь, ночью никто не споткнётся.

Только сейчас Полукабанец заметил, что под деревом напротив окна, из которого выглядывало оторопевшее лицо Хрюмовича, стоит группа людей.

— А это что за делегация? — произнёс Полукабанец, вопрошающе глядя на майора снизу вверх.

— Полукабанец, давай сюда поднимайся, — ответил Хрюмович.

— Мы с ним зайдём, — сказал делегат от компании из-под дерева.

— Я тебе сейчас зайду, — угрожающе забасил Хрюмович. — Лейтенант, давай сюда. Дверь за собой закроешь.

Полукабанец недоумевал, но почувствовал, что происходит неладное, поэтому стянул с себя улыбку и направился к входу. Делегация спокойно потянулась за ним. Хрюмович торопливо слез с подоконника и тоже направился к входной двери. Ему нужно было пройти по коридору, спуститься по лестнице и миновать ещё один коридор на первом этаже. Еще на лестнице он услышал стук открывающейся и закрывающейся двери, голос Полукабанца, сперва как бы упрашивающий, потом, после нескольких хлопков, вдруг угрожающий вскрик. Лейтенант ещё был молод, и его голос ещё не огрубел достаточно, поэтому он звучал как-то неубедительно и подростково, когда пытался быть грозным. «Пыжик», — пронеслось в голове у Хрюмовича. Ещё хлопки. Хрюмович ускорил спуск, уже перепрыгивая за раз через несколько ступенек. Снизу донёсся легкий звон, — Хрюмович откуда-то понял, что это была лампочка. Он бежал по коридору с искажённым от ненависти лицом.

Добежав до двери, майор рванул её на себя с такой силой, что она на мгновение приподнялась на петлях. На крыльце он увидел свалку людей, которые копошились над чем-то.

— Сапоги я себе возьму, — сказал один, выпрямляясь.

— Зачем? Выдадут же.

— Если со своим снаряжением приходить, то государству будет проще всех желающих экипировать. Быстрее начнём.

— Логично. Тогда мне камуфляж.

— Вы… вы что здесь… Пшлиии вооооооон!!! — неистово заорал Хрюмович.

— Ты извини, командир, — сказал один из группы, сочувственно беря Хрюмовича за рукав, — мы не хотели, чтоб до этого дошло. Это случайно получилось, но мы же сказали, что так или иначе войдём. Давай по-людски всё сделаем.

Произнося своё «случайно получилось», человек глазами указал вниз, в копошащуюся массу людей. Только тут, присмотревшись, Хрюмович с ужасом обнаружил, что эта масса копошится над лейтенантом, и что с одной стороны человеческой кучи торчат ноги без одного сапога, а с другой — размозжённая голова, из которой вытекает пенящаяся белыми пузырями кровь.

— Пьютф, обле! — выпалил что-то нечленораздельное ошарашенный Хрюмович.

Сердце майора ударило так сильно, что он почувствовал боль, нитью вьющуюся от груди к самому горлу.

— Полукабанец… —вырвалось у Хрюмовича тихо и сокрушённо.

— Часть воинов, рождённых для битвы, так никогда до неё и не доживают, — с горькой улыбкой произнёс человек, придерживавший майора за рукав.

Хрюмович окинул его инфернальным взглядом, резко выдернул руку и так приложил его кулаком в лоб, что того срубило на месте. Сделав шаг назад, Хрюмович захлопнул дверь и повернул замок.

С обратной стороны двери, к которой майор прильнул спиной, жадно хватая воздух ртом, послышались удары кулаков, а затем шкрябанье ногтей.

— Пусти нас, военком! — по-змеиному прошипел один из голосов. — Всё равно тебе от нас так просто не скрыться, — изловим ведь!

— Подавай сюда контракт! — захлёбывающимся волчьим лаем кричал другой. — Быть войне!

Покрытый панической испариной Хрюмович сорвал с себя галстук, бросил его на пол и стремительно бросился обратно в свой кабинет. Схватив со стола свой смартфон, он стал набирать полицию. Набирая номер, вспомнил вспышкой, как кричал людям на улице, что ему не нужна полиция, и ошалело хохотнул. Из трубки донеслось:

— Краснопольский райотдел. Дежурный слушает.

— Это майор Хрюмович, Краснопольский военный комиссариат. У меня тут… нападение. Моего лейтенанта… убили, короче.

— В Краснопольском военкомате тоже нападение! — заорал полицейский, прикрыв рукой телефон. Те, к кому он обращался, ответили ему экзальтированной бранью. Полицейский снова припал к телефону. – Майор Храмович? Вы тут?

— Тут. Хрюмович только.

— Извините. Сколько нападавших?

— Человек семь-восемь. Я одного положил.

— Убили?

— Ударил.

— Понятно, — дежурный сделал паузу, шморгнув носом. — Они вооружены? Где они сейчас?

— Оружия не видел. Они снаружи.

— А вы внутри?

— Да.

— Здание заперто?

— Заперто.

— С вами внутри кто-то есть?

— Я один, — Хрюмович выбросил на пол фильтр от сигареты, которую сломал ещё в начале разговора и всё это время растирал между пальцами её остатки в пыль. — Вы сказали, что ещё где-то нападение. Кто нападает?

Дежурный посопел в трубку.

— Неизвестно... Машина едет, ожидайте.

В телефоне послышались гудки. Хрюмович закурил и подбежал к окну, стараясь что-нибудь разглядеть. Людей становилось больше: они шли по одному или парами, стекаясь к парадному входу с разных сторон. Подходя к дверям, они просто замирали на месте и устремляли взор на пурпурное окно, в котором светился силуэт майора. Многие изображали пантомиму: показывали два-три раза пальцем сперва на Хрюмовича, потом два-три раза на дверь, повторяя этот жест снова и снова. Кто-то безмолвно губами выводил буквы, как в немом кино: «О-Т-К-Р-Ы-В-А-Й-Б-Р-А-Т». Они будто всё ещё полагали, что их не пускают потому только, что они недостаточно ясно артикулируют свою потребность попасть внутрь.

— Твари, — злобно процедил майор, выключил свет и задёрнул штору.

Майор попробовал сидеть, но не смог. Стал мерять кабинет шагами. В тот момент, когда он повернулся к окну спиной, стекло звякнуло и об пол стукнул тяжёлый предмет. Хрюмович поднял обломок кирпича, к которому были примотаны деньги.

— С хорошим человеком всегда можно договориться! — донеслось с улицы. — Видим, что жёсткости тебе не занимать, командир! Ну, бог с тобой: давай договариваться на твоём языке! Ты, главное, дверь открой, а за нами не заржавеет, — верно я говорю, ребята? С курочки по зёрнышку, и вот ты уже и живёшь, а не выживаешь!

«Верно!», «Правду говоришь!», — слышались множественные выкрики, а сразу за ними в окно дождём посыпались зёрнышки: камни, кирпичи, куски арматуры, и ко всему были прикреплены деньги, — где-то примотаны на шнур, где-то на изоленту, где-то, кажется, на слюну, а где-то и просто наколоты на острый гвоздь. Хрюмович беспомощно наблюдал, как пол в его кабинете заваливает купюрами, золотыми цепочками и крестиками, обручальными кольцами и т.д.

Визгнули шины, и утреннюю тишину разодрала череда пронзительных звуков полицейской сирены. Идя к окну, Хрюмович слышал, как хлопнули двери автомобиля. Из машины вышло двое полицейских в касках, бронежилетах и с автоматами. Между ними и толпой, которая приблизилась к машине и окружила её, завязался какой-то диалог. Затем предупреждающий вскрик полицейского, щелчок затвора, выстрел в воздух, а затем и в толпу. Несколько человек упало, остальные сомкнули кольцо и поглотили полицейских живой волной. Через несколько секунд над головами взмыли руки и победоносно затрясли автоматами. Вдали заревели сирены ещё нескольких полицейских машин, которые тоже прислали на вызов из других частей города.

Хрюмович не стал ждать развязки, — он чувствовал себя будто в каком-то дыму; схватив портфель, он выбежал из кабинета и спустился к заднему входу. Стараясь приоткрыть дверь так, чтобы она не издавала шума, он выбрался на улицу. Снаружи был один человек: он прикрыл глаза козырьком из сцепленных ладоней и сосредоточенно заглядывал в тёмное окно, пытаясь что-нибудь разглядеть. Майор, понимая, что проскользнуть всё равно не удастся, вставил ключ в дверь и лязгнул замком, — он почувствовал, что его долгом было бы не оставлять государственную собственность на разграбление бандитам.

— Ой, командир! — воскликнул человек. — Открылись наконец-то?

— Открылись-открылись, — кивнул Хрюмович, направляясь к своей машине, нетерпеливо позвякивая ключами: он в воздухе как бы совершал ими движение, напоминающее поворот в зажигании.

— А можно я внутри подожду? — спросил человек, следуя за Хрюмовичем почти вплотную.

— Проверьте, не запер ли я дверь. И если нет — то заходите, сделайте одолжение.

— Так вы заперли. А почему, кстати?

— Государственная тайна, — улыбнулся майор, но так, как улыбается полицейскому закладчик, которого случайно остановили для проверки документов, — т.е. когда всю работу делают одни губы, а глаза в это время молятся богу об отведении погибели.

— Хм… Вы куда-то уходите? — смущённо спросил преследователь.

— Нужно забрать из машины бланки контрактов. Без них не смогу никого оформить. Вы же за этим пришли, служить?

— Так точно, генерал!

— Я майор.

— Простите, я… я не разбираюсь ещё. Никогда с армией дела не имел, а тут прям утром порыв такой, что подорвался и побежал. Жену бросил, с работы ушёл… Зачем? Не знаю. Но мочи нет, как врага убить хочется. Всю жизнь их ненавидел, а понял это только сейчас.

— Бывает, — сказал майор, хотя не помнил, чтоб такое бывало у кого-нибудь.

Хрюмович дошёл до своей машины и, стараясь делать всё размеренно, чтобы не выдать волнения, открыл дверцу, переместил своё тяжёлое тело на сиденье, собираясь было захлопнуть дверь, но её удержал преследователь, просунув голову в салон, и затараторил:

— А можно меня в штурмовые отряды, на мясо? Жизнь хочу отдать за что-то своё, но не просто поставить себя в ситуацию риска, а чтобы без шансов вернуться из боя.

Произнося последние слова, у преследователя по подбородку потекла струйка слюны; он так напряжённо ожидал ответа Хрюмовича, что выкатил глаза, а на его лбу вздулись вены.

— На мясо не берём, — отрезал Хрюмович.

— А что же мне делать? — обиженно выпятил нижнюю губу преследователь, а струйка слюны с подбородка дотянулась до плеча Хрюмовича. — Я очень вас прошу передумать. Вы не понимаете — это моя онтологическая потребность. Это как жжение в груди, которое можно остудить лишь принесением себя в жертву во имя чего-то большого и невербализируемого. Как бы вам сказать… я вот чувствую себя кем-то вроде мотылька, который бороздит холодные ночные пространства, а вы — мой единственный источник тепла и света. Так неужели в вас нет и капли жалости к ночному путешественнику, и неужели вы не включитесь для меня?

— Нет!

— Сволочи!

— Да иди ты к чёртовой матери уже от меня! — заорал Хрюмович и, положив ладонь на макушку человека, вытолкнул его из салона и запер дверь. Он видел в зеркало заднего вида, как человек растерянно постоял, глядя ему вслед, а затем побрёл к двери военкомата.

II

В городе угадывались признаки беспорядков: во дворах толпился народ, призывавший к штурму полицейских участков и военных частей, чтобы завладеть оружием и «идти на врага своим ходом». Водители маршруток и автобусов предлагали грузить людей и снаряжение к ним, и прямо так и выдвигаться колоннами в сторону границы. Даже водители трамваев и троллейбусов отказались выходить на маршруты, желая возить амуницию и провизию, собираемую для фронта, в контуре города — из магазинов на железнодорожные вокзалы. Не утратившие надежду ещё составляли коллективные петиции к президенту, с просьбой не медлить и начинать наступление. С другой стороны границы происходило всё то же самое: люди слали друг другу распечатанные на принтерах «ноты», в которых выражали согласие на начало взаимного истребления, и обе стороны находили, что препятствием к этому делу служат только их правительства.

Не на шутку перепугавшиеся за людей власти выступили с заявлением о том, что никаких добровольцев не нужно: армия укомплектована личным составом, а если нужно будет пополнение, то добор сделают из тюрем, т.к. народ должен работать и обеспечивать экономику, а также заводить семьи и наслаждаться жизнью. Однако узнав, что отныне попасть на службу можно только из мест заключения, люди бросились на штурм тюрем. Не желая причинять вред своим гражданам, охрана при поддержке местных депутатов становилась вокруг тюрем живым кольцом, где они брались за руки и говорили, что не пустят никого внутрь. Озверевший народ, рыча от озлобления и буйства, топтал заживо охрану и депутатов (почти все они гибли с благочестивым выражением лиц и осознанием исполненного долга, кроме самых испорченных, вроде взяточников, но такие попадались редко, и остальные депутаты неохотно держали их за руки), набиваясь затем в камеры и сидя там на голове друг у друга без еды и воды. Периодически кто-то из них умирал от удушья, и тогда его съедали, а кости бросали в окно.

Озадаченные правители руками силового аппарата провели серию крупных операций: на рассвете спецподразделения полиции при поддержке лёгкой бронетехники и пехотных армейских частей стали штурмовать тюрьмы с заключёнными. Пробиваясь внутрь с большими потерями, они добирались до камер и пытались срезать двери и решётки болгарками, чтобы выкурить оттуда народ. Обезумевшая толпа, отстаивая своё право на заключение, ответила тем, что стала разбирать нары и стоить из них баррикады, а когда нары закончились — нанизывать себя на острые куски арматуры и загораживать проходы штурмующим. В конечном итоге напряжение стало столь велико а борьба столь кровавой, что всем стало ясно — никакого возвращения к нормальности уже не может быть. Правительство стало врагом свихнувшегося народа, а народ исчерпал себя в глазах правителей.

Когда условно мирный план по усмирению бунтов провалился, в ход пошло оружие: тюрьмы вместе с бунтовщиками расстреливали танками, ракетами, ФАБами, и в конечном итоге уничтожили их все. В историографии этот феномен станет известен как АДС: «Аболиционистское Движение Сверху».

Оставшись без тюрем и не имея более возможности мобилизоваться, осиротевший народ пошёл войной на родное начальство. Те, кто ещё верил в возможность вернуть всё как было, отстаивали своё природное право на заключение: они копали лопатами ямы, садились в них и ждали мобилизации. Другие же предпочитали бороться с оружием в руках. И хотя воевать против армии и полиции с вилами, монтировками, и кирпичами было непросто, количество перевесило качество: правительство пало, и воцарилось ужасное народовластие. Теперь воевать можно было вдоволь, и сбрендившее от своих маниакальных наклонностей население с упоением планировало войны на годы вперёд — для себя и детей, но была лишь одна беда: народ не умел управлять административной машиной, не умел исчислять количество военнообязанных граждан, а без этого военную машину было не запустить. Тогда прямым голосованием диктатура большинства решила вернуть часть бывших чинов в государственный аппарат, но строго за ними надзирать.

В связи с этим была развёрнута масштабная компания: улицы городов бороздили народные патрули на «бусах», выискивая военкомов, бывших солдат, полицейских и депутатов, чтобы силой принудить их вернуться на свои должности и служить на благо разжигаемых войн. Часто разыгрывались драмы, когда какого-нибудь бывшего сотрудника, который не сумел должным образом себя замаскировать, хватали на улице посреди белого дня, тащили по асфальту в бус и избивали прикладами автоматов, если он сопротивлялся слишком рьяно. Говорили, что повсюду развёрнута сеть пыточных подвалов, где держат отказников, и пытают их, насилуют и убивают, если они отказываются подписать контракт на службу чиновником.

Их нежелание возвращаться на должности было понятно: при народовластии страна превратилась в инструмент террора. Они говорили, что не понимают, почему они должны служить государству, которое для них не сделало никакого добра, которое с самого дня своего основания (случившегося неделю назад) было абсолютно враждебно по отношению к ним, активно поддерживало имущественное неравенство и провозглашало, что чиновник должен получать меньше всех остальных, а после всего этого требует покорности. Они говорили, что если народ провозгласил эту землю своей и теперь получает доход с продажи ресурсов за границу, то пусть он сам за неё и воюет, — им же, чиновникам, ничего больше не принадлежит, и для них словосочетание «наша земля» больше ничего формально не значит: они не собственники и не бенефициары, а значит, и защищать им нечего, а служить ворам и террористам не в их природе. Они говорили, что если народ хочет, чтобы они чувствовали свою сопричастность к этой земле, то не следовало её отбирать. Всё это, конечно, курсировало на уровне перешёптываний между опальными госслужащими, маскировавшимися под простых людей.

III

Прошло полтора года, и Хрюмович всё ещё не выходил из дома: он оброс бородой и длинными волосами, которые космами сплетались за ушами и падали на глаза. Еду ему приносила соседка Людмила: когда-то давно, годы назад, он за небольшую сумму согласился подписать категорию непригодности к службе её сыну. Он не выходил, потому что его лицо было слишком военкомовским: красное, круглое и рябое. Ему ни за что не удалось бы смешаться с толпой, и волосы не меняли ситуации, — с ними он лишь стал похож на первобытного военкома, который мобилизует людей на войну с саблезубыми тиграми.

В один из дней, когда Хрюмович приоткрыл дверь, чтобы забрать пакет от Людмилы, в щель его увидел спускавшийся по лестничной клетке мальчик с мячом в руке. И хотя майор стремительно среагировал и захлопнул дверь, он знал, что уже всё кончено: маленькая гиена уже разлаяла всё своей народной стае.

Едва только стало смеркаться, Хрюмович выскользнул из квартиры. Дверь он только легонько прикрыл — возвращаться ему уже никогда не придётся; с собой он взял только самое необходимое, сложив это в обычный пакет из магазина. С первого этажа вызвали лифт, и майор замер. Внизу слышались мужские голоса, такие, какие обычно бывают у представителей народа (их ни с чем не спутаешь), и Хрюмович точно понял, что это за ним. Ни за кем больше народу идти в подъезд было не нужно. Едва лифт поехал вверх, Хрюмович рванул что было сил вниз по ступенькам. Когда он пробежал два пролёта, ему дорогу перегородила бабка.

— Здравств… — только и успела выдавить она, осклабившись, когда Хрюмович, не сбавляя скорости, влетел в неё с такой силой, что её отбросило к стене и засыпало отслаивающейся штукатуркой. Жалости он к ней не испытывал — она была одна из них, даже если и выглядела невинно, как и та мелкая гиена, которой невинность не помешала впиться клыками доносительства в Хрюмовича.

К его удивлению, больше путь ему никто не преграждал. «Воистину, народ глуп, — пронеслось в голове у майора, — если они думали, что его остановит одна старуха. Впрочем, может она была в чём-то сильна, но её маневр не успел раскрыться из-за стремительного нападения».

Выйдя на улицу, майор перебежками от дерева к дереву, как учили в армии, двигался к гаражному кооперативу через парк. В парке горели фонари, играла музыка, и было людно. Иногда ему казалось, что прогуливающиеся люди смотрят в его сторону, но как только он замирал на некоторое время, скрываясь в тенях среди ниспадающих ветвей, чувство, что за ним наблюдают, как-то само собой проходило. Добравшись до гаража, Хрюмович трясущейся рукой завёл автомобиль и выехал на дорогу. Тут же повернул на заправку, чтобы купить сигарет и наполнить бак.

Судя по всему, его там ждали. Только он подошёл к колонке, чтобы взять шланг, его заломали и бросили в микроавтобус люди в масках. Несколько раз его били прикладами автоматов по голове. Хрюмовича отвезли в какой-то подвал, в котором людей было набито битком, с виду все бывшие чиновники, военные, полицейские. Лица у всех были несчастны, в ссадинах и подтёках.

Судя по толкам, которые велись здесь людьми, жавшимися друг к другу среди сырости и миазмов подвала, выхода отсюда было только два: либо на погост, либо в казарму для чиновников, где их муштруют и приучают заново жестоко управлять народом. После казармы они все проходят экзамен на профпригодность, и для всякого вида государственных служащих есть свой замысловатый экзамен. Например, военный должен был придумать, как похитить материнское сердце, и доказательство своего успеха предоставить врачебной комиссии; полицейский должен был обеспечить при этом порядок изъятия сердца, и на всякое возмущение окружающих он должен называть номер закона, сообразно которому это изъятие проводится (тех, кто считал закон недостаточным основанием для изъятия сердец, полицейский в рамках игрового экзамена должен был «посадить на бутылку», — это профессиональный эвфемизм, пришедший к нам, как говорят, из китайской философии, и применяемый для специальной техники убеждения человека, которая состоит в том, что сперва полицейский оказывает лишь лёгкое психологическое давление на бунтаря, что символизирует бутылочное горлышко, но по мере упорствования, увеличивается и давление закона, что сообразно расширению бутылки по направлению к её дну. Таким образом, поэтическое понятие «сидения на бутылке» означает неизбежное торжество закона над нарушителями). В то же время депутат в этой схеме должен сперва отобрать у матери деньги, а затем на эти деньги нанять военного и полицейского, чтобы они забрали её сердце.

Говорят, что среди тех, кого сажали на эти подвалы, большинство подписало контракт о возвращении на государственную службу и были перевоспитаны, а в тех краях, куда вернулись эти преобразованные чиновники и где они снова стали управлять народом, резко снизилась жажда войны.

Выбрался из подвала и Хрюмович, и народ его поставил над собой, а он пообещал, что мобилизации будут беспощадными и беспринципными, чтобы народ не бунтовал. И вновь он сидел в своём кабинете, и вновь вызывал к себе людей, и придавливал их пальцем, и записывал, и каталогизировал, и отправлял на службу, и карал за неявку. Но теперь делал это ещё жёстче и злее, поскольку постиг теперь вполне всю сложнейшую государственную философию: заставлять людей воевать, чтобы спасти их войны, мобилизовать, чтобы их не мобилизовали враги, и терроризировать, чтобы спасти от террора противника.