Хрустальная улыбка

Глава 1

Коньяк в бутылке колебался в такт стучащим колесам, за окном проплывали темнеющие в сумерках поля. Тусклая желтая лампочка у изголовья очертила небольшой кружок света, уютно сблизив двух случайных попутчиков. Мужчина постарше плеснул очередную порцию в пластиковые стаканчики и скривился, когда из соседнего купе приглушенно донесся детский крик: «Мама! Ну скажи ему!». Последовали звуки возни, плач малыша и ломающийся юношеский голос: «Да она сама меня достает!»

Второй пассажир, парень лет тридцати, выпил коньяк, закусил огурцом и произнес:

- Олег, вы меня прямо спасли, предложив койку в своем купе. Голова пухнет этот балаган слушать – грудничок заливается, девчонка с пацаном то дерутся, то эти гребаные тиктоки включают на полную громкость.

Олег подхватил кусок криво нарезанного помидора:

- Вот поэтому я всегда выкупаю купе – ненавижу ездить с детьми.

Игорь криво улыбнулся:

- Да я уж заметил, что детей вы не жалуете. Своих нет?

- Нет, - коротко бросил Олег и провел по лицу, как будто снимая невидимую паутину. – Не успел… Не успели.

- В разводе?

- Вдовец. Жена умерла год назад.

Парень смущенно уставился в темноту за окном – говорить фальшивые слова соболезнования онникогда не умел. Воцарилось неловкое молчание, которое нарушил Олег:

- Хорошо, что вы не сказали «мне так жаль» или «соболезную». Ненавижу это. Никому не жаль, никто не соболезнует – каждый одинок в своем горе. Не вешайте нос, Игорь, я не собираюсь ныть полночи, как мне тяжело. Но если спать не хотите, могу рассказать, как погибла моя жена и почему я ненавижу детей – это очень странная история… И занятная, если хотите.

Игорь пожал плечами и кивнул – в конце концов, если история окажется бытовой мелодрамой о скончавшейся в родах молодке, всегда можно зевнуть и, извинившись, отправиться на боковую.

- Знаете, я к браку относился всегда, как к повинности, ну, принято так – женишься, детей рожаешь, берешь кредиты, ипотеки, тащишь ярмо, короче. И оттягивал этот момент, сколько мог, только когда сорок стукнуло, решил – пора.

А ту как раз Вера подвернулась… Она была какая-то не от мира сего, правда. Поначалу она меня раздражала даже немного – увидит на улице котенка дохлого и ходит потом два часа с красными глазами. Всех ей жалко, всем надо помочь… Долги ей вообще можно было не возвращать – чем и пользовались ее многочисленные знакомые, она никогда не напоминала, а взаймы давала охотно. В общем, блаженная какая-то. И профессия у нее была под стать – учительница. Детей любила очень, на работу шла как на праздник. И все ей нипочем – долбоящеры какие-нибудь член на доске нарисуют, а она обложится книжками по педагогике и думает, как приобщить этих дебилов к прекрасному, доброму, вечному. Считала, что любого ауешника можно сделать паинькой и полезным членом общества – им мол, внимания и любви не хватает просто.

Я и не заметил, как влюбился, наверное, первый раз в жизни. Вера, она… как прозрачная была, правда. Все на виду, никакого второго дна. Я поначалу думал, что это маска. Копнешь, а там обычная щучка за портретом тургеневской девушки. Только она и оказалась самой настоящей тургеневской девушкой…

А впрочем, ладно, вижу, вам эти грозовые слюни неинтересны, и я вас понимаю. Про любовь скучно рассказывать и слушать… Короче, мы поженились, она переехала ко мне и перешла работать в другую школу – в прежнюю было уж слишком далеко ездить. Престижная гимназия, официально бесплатная, но на деле нищеброд бы там учиться не смог. Ну и контингент соответствующий – мамаши все в норках-мехах, папаши на ламборджини да на поршах. Детки тоже непростые, такие же борзые, как их родители. Но для моей Верочки они все равно все были «зайками» и «котятками». Вот из-за одного такого «зайки» и случилось это все…

Олег подлил себе и Игорю еще коньяка, комком швырнул его в горло и вытер выступившие слезы.

- Поставили ее вести русский и литературу в старших классах. И была у них там своя звезда – некий Богданчик. Парню 15 лет, отец – владелец заводов, газет, пароходов… Красавец, блогер, спортом занимается, капитан школьной баскетбольной команды. Девчонки пачками вешались, разумеется. Негласный лидер для трех параллельных классов, он определял, кто будет парией, а кто вольется в круг ближайших. И ему показалось забавным травить Веру, устраивал ей подлянки разные. Например, она задает ученику вопрос, а он ей матом. Спрашивает другого, и он матюгами – Богданчик подговорил. Или урок начнется, а они сидят и гудят в нос – весь класс. А ему смешно, Вера ведь не жаловалась никогда, к директору не бегала. Ей казалось, что это ее провал ее педагога – не нашла к ученику подход, не заинтересовала всеми этими Чеховыми да Тургеневыми… И это все я потом уже узнал, когда все случилось. Она ведь и мне не рассказывала – придет грустная из школы, спрашиваю, что случилось, а она – «работы много, устала, кружок еще вести взяла».

Эта ее безответность или даже бесхребетность распаляла его все больше – ему хотелось, чтоб она вспылила, накричала на него, вышла из себя, а не выходило. Не знаю, как ему в голову это пришло, кто знает, что у психопатов в голове, но он собрал дружков своих и вкинул им идею… Идею…

Олег замолчал, держась за горло. Потом глотнул из бутылки с минералкой, провел по лицу и продолжил:

- Изнасиловать ее. Понимаешь, этот Богданчик ее не трогал даже, все сделали его дружки. Умный парень.

Вера не сообщила в полицию, мне ничего не рассказала. Мне кажется, ее сломало не само изнасилование, а осознание, что мир может быть таким поганым. Слишком больно розовые очки разбились… В общем, нашел я ее в петле, на столе – записка. Она не написала, кто над ней измывался – я уверен, потому, что боялась, что я их убью и сяду. И правильно боялась – если б сразу узнал, в этот же день в мясо их отделал. Всех.

Николаю Ильичу, тестю, боялся говорить – он ее один воспитывал, мать умерла, когда Вере пять лет было. Она для него как свет в окошке… Я то время как под анестезией провел – помню, беру стакан, а рука как будто лидокаином обколота – едва чувствую. Заявление в полицию, возбуждаться не хотели – самоубийство, и так все понятно. Ругался, совал взятки, искал знакомых знакомых, чтоб надавили на нужные педали… А, черт!

Олег махнул рукой и снова провел по лицу, будто смахивая невидимую паутину.

- В общем, со скрипом эта история всплыла – собрали опера какие-то слухи, чужие разговоры… Взяли за жопу одного говнюка – он от страха все рассказал, только потом от своих слов отрекся. А больше и не было на них ничего. Да и то – если бы дело до суда дошло, чтоб им там дали по малолетке… Мизер. А Веры нет. И не будет больше никогда.

Когда я узнал, что именно Богданчик все это организовал – изнасилование, травлю, то просто хотел пойти и убить его. Руками, просто забить до смерти. Потом посидел, подумал и решил, что сгоряча дров наломаю. Увидят, спасут эту мразь или еще что. Надо было успокоиться и хорошо подготовиться – узнать его распорядок дня, выяснить его уязвимые места и спланировать месть. Я начал следить за ним – провожал от школы к дому, ходил за ним, когда он встречался с друзьями, девочками, ходил в спортзал. Даже записался в тот же зал, с месяц железо потягал – и хорошо, потому что этот бугай здоровый был парень.

Жизнь у него была такая, знаете ли, легкая. Все весело, хорошо – убил мою жену и живет припеваючи. Родители у него в разводе были, но Богдан с отцом часто встречался, хорошо общался. И мать и отец его очень хорошо зарабатывали, он ни в чем отказа не знал.

И вот сижу я как-то вечером, представляю, как придушу сначала эту сволоту, а потом забью битой до кровавых соплей, и понимаю, что никакого удовольствия от этого не получу. Ну, больно ему будет, немножко страшно – но это и тысячной доли не стоит того, что я испытал, когда Верочку из петли вынимал. Все не то. Я хотел, чтоб он почувствовал настоящий ужас, с ума сходил от страха и безнадеги.

Решил я узнать про него все, его уязвимые места. И я познакомился с его матерью, после слежки за Богданчиком это было несложно – я немножко знал и ее распорядок дня. Людка, так ее звали. Чуть за сорок, ухоженная, довольно привлекательная крашеная блондинка. Я ее почти сразу возненавидел. Нет, не за то, что она была матерью Богдана, просто это тот типаж женщин, который я терпеть не могу. Жесткая пронырливая базарная баба, сварливая и склочная. Но сына она искренне любила – это не тот случай, когда парень становится сволочью из-за проблем в семье.

Богданчик не знал меня в лицо, и довольно спокойно принял новую пассию матери – я ведь был далеко не первый ее любовник после развода. Мы общались с ним ровно, без накала. Я постарался сблизиться с ним, и даже немного преуспел в этом.

И вот что интересно – у Богдана не было слабых мест. Вообще. Он не любил мать, не дорожил отцом, равнодушно относился ко всем девчонкам, с которыми путался, и мне стало казаться, что единственный его интерес – это изучать реакции людей. Вот добьемся близости от первой неприступной красавицы класса, вот влюбим ее в себя – а сейчас оттолкнем и посмотрим, как она трепыхается. С матерью он проделывал похожие штуки, но она как-то снисходительно к ним относилась. Мне нечего было у него отнять – у него не было дорогих ему людей, не было мечты, которую я мог бы разрушить. Все, что я мог – причинить ему физическую боль. Эта мысль просто сводила меня с ума – этот урод растоптал меня и все во мне, а все что было мне доступно – просто убить его. Такая малость, ей-богу…

Ну что ж, решил я, лучше такой выход, чем никакого. Если б меня поймали, изобличили – я бы не стал скрываться, пусть. Даже, наверное, было бы лучше, если б меня поймали…

Однажды ко мне пришел тесть, Николай Ильич, принес бутылку водки – Верочку помянуть. Сели мы на кухне, разлили водку в стопки, которые Вера еще покупала, и тесть как бахнет – я мол, вижу, что ты что-то задумал. Давай, говорит, колись. А то уж грешным делом думаю, как бы и тебя из петли вынимать не пришлось. Ну это, положим…

Тесть сердечник, я боялся, как бы его не хватануло после известия о страшной Верочкиной смерти. А уж как я ему про этих мерзавцев из школы рассказал – думал, точно старик в больницу загремит. Но ничего, крепкий мужик оказался… В общем, не стал я юлить, рассказал как есть – хочу мол, Богдана встретить темным вечером в означенном месте да и ребра ему переломать.

Тесть, разумный человек, говорит – в городе опасно его убивать. А знает он одну удаленную деревню, в которой с чувством, с толком и расстановкой этого гада на ленточки и распустим.

Не хотел я Николая Ильича к этому делу привлекать… Меня посадят - ладно, но тестю конец в камере. Да и дело-то непростое – разволнуется, не дай Бог прихватит. Поотговаривал я его немного, а он вздохнул и говорит: «Эта сволота из меня душу вынула. Думаешь, я смерти или тюрьмы боюсь?».

Николай Ильич, заядлый рыбак, в одну из своих поездок на природу случайно наткнулся на заброшенную деревеньку. Дороги к ней никакой не было – так, колея глинистая в лесу, да и на ту въезд еще надо поискать среди елок. Решено было затолкать Богдана в багажник, отвезти в уединенное место и в одной из сохранившихся изб отвести душеньку. Ни Бога, ни черта мы не боялись, а боялись, что помешают эту мразь в багажник запихнуть.

Я знал уже, где сподручнее скрутить Богданчика – он ходил в новый спортклуб на территории только что отстроенного квартала. До его дома можно было дойти длинным путем, по благоустроенным дорожкам, а можно было спрямить по пустырю. Вот там-то мы его и подкараулили в бурьяне. Еле угомонили – здоровый лоб, отбивался как буйвол.

Залепили мы ему рот, стянули стяжками руки и ноги и поехали вон из города, до той деревни часа три тряслись. Ехали как отличники школы вождения – не дай бог гайцы остановят. Кое-как пролезли по ямам и буеракам в лесу и въехали в деревню.

Странная это была деревня, Игорь, очень странная. Сейчас много брошенных сел, но ни одно из них так не выглядело. Никаких тебе бревенчатых приземистых домиков с резными наличниками, сплошь двухэтажные добротные коттеджи, они и от времени-то мало пострадали. Почему наследники умерших жителей хоть дач себе тут не понаделали, спрашивал я себя, пока мы ехали по центральной улочке поселка. Хорошее место, живописное, недалеко озерцо, и – ни души.

Олег сжал пачку сигарет в нагрудном кармане рубашки, с сожалением протянув:

- Черт, как курить хочется. Я не надоел вам со своими излияниями?

Игорь энергично помотал головой:

- Нет, нет, мне очень интересно. А вы не боитесь вот так все это рассказывать первому встречному? Может, я в полицию пойду?

Олег хмыкнул:

- Все равно. Хотите – идите.

Игорь покачал головой:

- Однако. Да нет, не беспокойтесь, я никому не расскажу. Ну, а что дальше было?

Олег снова налил коньяка в стаканчик, выпил и продолжил:

- Вышли мы из машины, толкнулись в один дом – открыто. Зашли. Если б не слой пыли, хозяева как будто только-только отлучились. Вся мебель целая, все на месте, плащи и ветровки даже на вешалках чинно висят.

Богданчика выгрузили поначалу на стол в гостиной, хотели в этот же день все сделать, руки чесались ему башку оторвать. Только тесть как посмотрел в его зенки бесстыжие, за сердце схватился, губы синие. Пришлось его в соседней комнате на кровать уложить и казнь отсрочить – нашел я погреб в сенях, и сволок туда эту тварь – деревня то пустая, но мало ли что, вдруг кто-то уже разведал озеро – тесть говорил, рыбы там немеряно. Начнет орать, а рыбаки и услышат.

Убрал соленья-варенья с полки и положил туда Богдана – рот я ему освободил, а то не ровен час начал бы тошниться от страха, да и задохнулся бы. Привязал к веревками к полке, чтоб не свалился. Надо отдать ему должное – орать и истерить он не стал. Видно, конечно, что испугался, но держался вполне достойно, я даже расстроился. Знаете, как-то легче все было проделать, если б он оказался паршивым слизняком. Спросил, зачем я это делаю – не в отместку ли матери, он ведь считал меня очередным ее любовником. Просил не убивать, пообещал, что родители хорошо заплатят, если мы его отпустим.

Первый раз я испытал хоть какое-то удовлетворение, когда сказал ему, как меня на самом деле зовут – уж фамилию-то своей учительницы он хорошо запомнил. Не дурак – сразу понял, кто я. И первый раз в его глазах промелькнула паника, ведь деньги предлагать мне было бессмысленно.

Не знаю, орал он в подполе или нет – мне ничего не было слышно. Уже сильно свечерело, Николай Ильич выпил свои таблетки и уснул, будить я его не стал – выполним задуманное завтра. Я сдвинул на крышку погреба тяжелый комод, поднялся на второй этаж, нашел спальню и упал на кровать. От одеяла пахло затхлостью и сыростью, но мне было все равно, я уснул как мертвый, едва коснувшись ухом подушки.

Утром тесть чувствовал себя намного лучше, мы закусили бутербродами и спустились в погреб, намереваясь вытащить Богдана в комнату – подпол был очень тесный и маленький, не развернуться. Я ожидал чего угодно – что он будет умолять, предлагать деньги, упрашивать, врать о своей невиновности, плакать и звать на помощь. Но то, что мы увидели, заставило нас отказаться от первоначального плана. И случилась эта история, которая до сих пор заставляет меня сомневаться – а не сошел ли я просто с ума от горя?

***

Олег посветил на парня фонариком – тот, бешено вращая выпученными, налитыми кровью глазами, выдал совершенно неприличный бабий визг, срываясь, переводя дыхание и снова оглашая тесное помещение воплями.

- Нет! Нет! Лучше убейте меня, убейте, не оставляйте тут! Это я, я подговорил, чтоб Верку изнасиловали, я! Я сознаюсь! Только не оставляйте меня тут больше! Не оставляйте! Я повинную в полиции напишу! У меня видео есть! Я все расскажу! Нееееет!

Богданчик наконец разрыдался – от его самообладания и изворотливости не осталось и следа. Абсолютно белый от страха, он извивался как червяк и грыз веревку. Олег и Николай Ильич удивленно переглянулись, не ожидая, что ночевка в погребе так подействует на пленника – в глазах Богдана плескался абсолютный животный ужас. Наконец-то исчез уверенный в себе, уверенный в своей безнаказанности мерзавец, и обнажилось его нутро – беззащитное, корчащееся от предельного страха.

- Эк его корежит, - протянул Николай Ильич. – Эй ты, мразота, что, теперь понятно, что моя Верочка чувствовала? А то ли еще будет!

Олег пригляделся к пленнику и оттянул ворот толстовки:

- Николай Ильич, глянь-ка.

На шее у парня багровел свежий укус с четко отпечатанными следами зубов.

- Веревку что ли грыз?

- Даже если и грыз, самого себя за шею не укусишь.

Богдан снова запричитал, хлюпая соплями, которые уже залили губы и подбородок:

- Унесите меня отсюда! Они снова придут!

Олег задрал толстовку Богдана до груди – на животе красовались несколько таких же кровоподтеков, в некоторых местах кожа была содрана до мяса.

- Эх ты ж ебушки воробушки! – протянул Николай Ильич. – Кто это тебя так, говнюк? Какая-то очередная девчонка сопротивлялась, которую ты насиловал?

- Да не, этого вчера не было, - с сомнением произнес Олег. – Он лягался и крутился много, когда мы его связывали, кофта задралась, и я не помню такого.

Он засучил рукава Богдановой толстовки – руки его густо покрывали укусы, кожа приняла синюшный оттенок. Олег снова оттянул толстовку и осмотрел грудь парня – следы зубов виднелись везде кроме ложбинки, где покоился изящный деревянный крестик на цепочке.

- Внимания просто не обратил, - махнул рукой тесть. – Давай, поднимай его, понесли в комнату.

Богдан неожиданно успокоился и перестал орать и биться. Олег внимательно присмотрелся к нему и решительно сказал:

- Нет. Давай-ка оставим его тут, пусть еще ночку в подполе помаринуется.

Услышав это, парень издал пронзительный вопль и отчаянно задергал руками и ногами, стянутыми пластиковыми стяжками. Николай Ильич усмехнулся:

- Экий придурок. Темноты что ли боится? Нас надо, бояться, нас! – обратился он к Богдану.

- Нет, погоди, Николай Ильич… Чую я, не темноты он боится, а именно этого подвала. Вот и пусть тут посидит.

- Олег, да ты что! Я ночами спал и видел, как этого скота на куски рву! Чего ждать?

Олег помолчал и кивнул на лесенку:

- Пошли в доме поговорим.

Поднимались они под отчаянные вопли Богдана, который бешено колотился на своем жестком ложе.

В комнате они опустились на пыльный диван, издавший вибрирующий звук пружины.

- Николай Ильич, слушай, даже когда мы его сюда тащили, он так не орал. Что-то напугало его до усрачки в этом подвале, и напугало так сильно, что он предпочитает, чтоб мы его убили, нежели оставили там. Я никогда не видел, чтоб он так терял самообладание… Давай подождем еще ночь – я хочу чтоб наелся этого дерьма, которое его напугало, до конца. Убить его мы всегда успеем.

- А если не успеем? Сейчас камеры везде, черт его знает, сколько мы наследили? А ну как вычислят нас?

- Еще одна ночь, ладно? А завтра все сделаем. Договорились?

Николай Ильич покряхтел и нехотя кивнул.

- Ладно, твоя взяла. Пусть поорет там еще...

Олег обвел взглядом комнату – пыль густым слоем лежала на мебели, но в остальном гостиная не производила впечатление заброшенной. Посуда аккуратно расставлена в серванте, маленькие подушки украшали громоздкий бархатный диван, а на креслах красовались вышитые покрывала. Олег поднялся и прошел на кухню, открыл шкафчики – кастрюли, сковородки и прочая утварь была на месте. На небольшом столике около окна стояли 2 тарелки и 2 стакана – на тарелках темнели коричневые косточки, когда то, очевидно, бывшие крылышком курицы. Каменный ссохшийся брусок хлеба пылился в плетенке.

Олег вернулся в гостиную и бросил тестю, задумчиво подпершего подбородок кулаком:

- Странный дом какой-то. Как будто то хозяева просто вышли погулять и не вернулись – даже обед на столе остался. Ты заходил в другие дома?

Николай Ильич пожал плечами:

- Нет, зачем… Видно же, что нежилые. Ну, уехали, барахло просто не стали с собой тащить. Так многие делали.

Олег открыл платяной шкаф и порылся на полках, раздвигая висящие на вешалках вещи.

- И одежду не взяли?

Он вынул блузку на плечиках:

- Смотри. Такие сто лет не носят, даже когда я маленьким был, такое уже из моды давно вышло. Я подобную блузу видел на старых бабушкиных фотографиях, где она молодая еще. А это пятидесятые, не раньше. Не думаю, что в те времена даже самые зажиточные люди могли бросить одежду... Смотри, шуба…

На вешалке висела общипанная, почти полностью съеденная молью шуба из каракульчи.

- Это бы точно никто не оставил.

- Может, хозяева умерли.

- От старости? Тогда тут были бы более современные вещи. А тут даже телевизора нет, вон – радио стоит.

На подоконнике действительно пылилось раритетное радио.

- Пойдем-ка, Николай Ильич, посмотрим, что в других домах делается. Нехорошее у меня чувство.

Николай Ильич, недовольный задержкой, побурчал в усы, но поднялся вслед за зятем.

Ранний сентябрь был хорош – ласковое нежаркое солнце приятно грело, по деревне разливался запах разнотравья. Двор, к которому направились Олег и его тесть, не выглядел заброшенным, как и тот, где они остановились. Забор не упал, деревянная калитка, украшенная резьбой, отворилась без усилия и скрипа.

Около собачьей будки валялся небольшой череп и несколько ребер, цепь, оканчивающаяся ошейником, поблескивала на солнце. Этот дом также оказался не заперт, и Николай Ильич с зятем осторожно двинулись на его осмотр. В сенях обнаружился ссохшийся, мумифицированный трупик, когда-то, очевидно, бывший кошкой.

Пышные бархатные портьеры закрывали высокие окна в просторной комнате на первом этаже. На письменном столе лежала раскрытая тетрадь в линеечку, выведенные старательной детской рукой прописи покрывали страницу. Перьевая ручка торчала из пузырька с тушью.

Олег покрутился по комнате, поднялся на второй этаж. В первой же комнате он обнаружил аккуратно заправленную кровать, около нее – потрепанные бутсы и видавший виды футбольный мяч. Тенниска и мешковатые брюки небрежно брошены на стул, а на столе разбросаны учебники и мятые тетрадки.

Олег спустился, нашел кухню, внимательно осмотрел печь, облицованную изразцовой плиткой. Открыл заслонку, вытащил закопченную кастрюлю, на дне которой чернели угольки. На кухонном столе были разложены разделочная доска, нож и темная кучка засохшей массы, на табуретке лежал кухонный фартук. Николай Ильич семенящей походкой следовал за Олегом, тяжело переводя дыхание.

- Да что ты все тут найти хочешь, Олег? Дом как дом, видно, что давно заброшен – прописи столетние, даже я уже писал шариковой ручкой.

- Заброшен-то он давно, вот только заброшен уж как-то странно. Кто-то готовил здесь обед, поставил кастрюлю с какой-то снедью на огонь и … ушел? Ребенок писал домашнее задание, не дописал, встал и… куда делся? А ты, кстати, обратил внимание на двор?

- Бродяги, может, похозяйничали.

- Ну да, и фартук кухонный они же надевали, и в прописи игрались. Кстати, ты заметил, какой двор ухоженный? Столько лет прошло, все травой должно зарасти по пояс. Цепь собачья как новенькая блестит. И кошку в доме оставили, и собаку от цепи не отвязали… Я знаю, что деревенские не особо церемонятся с животными и при переезде в город вряд ли бы их забрали, но не до такой же степени им было наплевать, что они их бросили на верную гибель от голода и жажды…

- Да, это действительно странно… Слушай, может тут все-таки кто-то обитает? Кошка, кстати, сама могла в дом забежать, хозяева осенью уехали, а она осталась

- Не думаю, что дом обитаем. Одежда тут точно такая же, как том доме – штаны эти мешковатые… А прописи?

Николай Ильич пожал плечами:

– У нас еще больше причин убраться отсюда поскорее. Давай сделаем дело и уедем… Не дай бог, наследнички какие-нибудь понаедут на шашлыки.

Олег решительно сказал:

- Пошли еще посмотрим.

Николай Ильич вздохнул и нехотя кивнул.

Следующий двор был таким же ухоженным и чистым. В небольшой стайке обнаружились два крупных черепа и россыпь позвонков и ребер.

- Это свиньи, – напряженным тоном сказал Николай Ильич. – У нас в деревне были.

Теперь он тоже почувствовал себя неуютно, понимая, что свиней ни один хозяин в твердом уме и здравой памяти бы не бросил.

Олег постоял в нерешительности, щурясь от солнца, и направился к дому – такому же добротному, как и все дома в этой деревне. В горнице он долго рассматривал старые фотографии, развешанные в рамочках по стенам. Красивая круглолицая женщина с явно искусственно подвитыми кудрями кокетливо держала лисий хвост горжетки около щеки, молодой мужчина с медалями на груди легко и весело смотрел в объектив, опираясь на стул рукой. На другой фотографии семейство с девочкой в бантах сидело в напряженных позах, ожидая команды фотографа.

Олег подергал ручку ящика громоздкого письменного стола, чья столешница была обтянула зеленой тканью посередине.

- Черт, заперто…

Он осмотрелся, увидел клубок ниток с воткнутой спицей, вытащил ее и воткнул в замочную скважину. Замок не поддавался,тогда Олег со всей силы дернул ящик, вывернув замок. Внутри оказались письма, много писем. Олег вытащил всю стопку и открыл первый же конверт, датированный октябрем 1955 года. Он пробежал глазами первые строчки письма: «Здравствуй, папа! У меня все отлично, соседка по общежитию хорошая, ее зовут Нина. Мы решили вести с ней общее хозяйство, так удобнее. Не нужно всех людей подозревать в плохом – Нина хоть не богата, совсем мне не завидует, а мне не жалко ей дать поносить мои платья и юбки. И не нужно уговаривать меня съехать на съемную квартиру – это будет странно смотреться, мне не хочется выделяться. На меня и так уже косо смотрят, несколько раз спрашивали, откуда у меня такие наряды, у девчонки из глухой маленькой деревни. И еще раз говорю – не проси меня приезжать на каникулы, я больше не вернусь».

Олег отложил письмо, вскрыл другое, третье. На последнем задержался:

«Папа! Я не приеду в Завидовку никогда! То, что вы все натворили, останется на вашей и только на вашей совести. Я была слишком маленькая, чтобы понимать, что происходит. И если ты думаешь, что можешь шантажировать меня этими фотографиями – не выйдет. И видимо, это твой последний козырь, если ты выслал мне эту гадость. Я думала, что уехала от вас всех и хрустальных улыбок навсегда, а ты тянешь меня обратно! Я ненавижу Завидовку, ненавижу!».

Олег развернул фотографию, сложенную пополам – неведомый фотограф запечатлел похороны. Группа людей стояла около гроба, в котором покоилась девочка лет десяти, одетая в белое кружевное платье. Гроб стоял на большом камне посреди небольшой полянки, справа виднелся добротный забор. Люди на фото почему-то улыбались и выглядели радостными, как присутствовали на веселом празднике. Венчик, который обычно кладут покойникам на лоб, закрывал рот и подбородок девочки.

Наконец, Олег вынул последнее письмо – на нем не было ни марок, ни штемпелей, видимо, оно осталось неотправленным.

«Клава, доченька. Не знаю, буду ли жив, когда до тебя дойдет это письмо, просто знай, что я тебя очень люблю. Не знаю, что с нами всеми будет, поэтому хочу попросить у тебя прощения. То, что мы все натворили, не должно ломать тебе судьбу, поэтому не приезжай сюда. Если я мама перестанем отвечать на твои письма, все равно не приезжай. В деревне творится что-то ужасное, все очень напуганы. А этот проклятый камень... Боюсь, что нам отсюда уже не выбраться…»

Николай Ильич, сбоку взглянувший на снимок, вздрогнул и перекрестился. Олег по диагонали пробежал письмо до конца, сложил его и засунул в карман.

- Чертовщина какая-то. Давай сворачиваться, зятек. Не нравится мне все это.

Олег кивнул и сказал:

- Еще пару минут, кое-что проверить. Кажется, камень около этого дома находится, забор похожий. Пошли, глянем.

Это был последний дом на правой стороне, улочка заканчивалась небольшой полянкой с примятой травой. Олег обогнул забор, зайдя за дом, и увидел аккуратно расчищенную площадку. Низко скошенная трава подступала к лысому пятачку плотно утрамбованной земли, посередине которого располагался неровный прямоугольный камень размером со стол.

- Вот оно, то место с фотографии.

- Ну и что? – с тоской спросил Николай Ильич. – Может, они тут с покойниками прощались. Вон, гляди, там погост.

За пышными ветками действительно проглядывали оградки и плохо крашеные пирамидки с кособокими крестами, явно вырезанными вручную. Олег двинулся на кладбище и прошел меж оград, вглядываясь в надгробия. Походив некоторое время, он обескуражено произнес:

- Николай Ильич, тут ни на одном памятнике нет ни дат, ни фотографий.

- Отвалились, может?

- Все сразу? Да не похоже, что вообще когда-то были – смотри, краска то не слезла… Чертовщина какая-то.

Краем глаза Олег уловил какое-то движение – в зелени деревьев завис солнечный зайчик, будто пущенный от линзы. Подрожал несколько секунди исчез, тихо истаяв в воздухе. Олег помотал головой и надолго задумался, глядя на безымянную могилку. Встрепенувшись, он решительно сказал тестю:

- Все, пошли. Я знаю, как мы накажем эту сволочь. И руки марать не придется, если все так, как я думаю.

Николай Ильич, семеня за зятем, удивленно спросил:

- Это как же мы не замараемся?

Отмеряя большие шаги, Олег решительно произнес:

- А мы его отпустим.

- Что?! Что?! Да как ты..! Я тебе не позволю! Ты с ума сошел!

Олег остановился посреди пыльной улицы взял тестя за плечи:

- Николай Ильич, ты мне верь.

Тесть, возмущенно хватавший ртом воздух, вгляделся в глаза Олега, заблестевшие злым азартом, и недоуменно кивнул.

Заходя в дом, Олег окинул взглядом розовое небо – солнце садилось. Он слова уловил краем глаза странный отблеск, потом еще один. Кивнув своим мыслям, он улыбнулся и закрыл дверь.

Спустившись в подвал, похитители поморщились от запаха – пленник их обмочился. Увидев Олега, парень снова тихо заплакал.

- Пожалуйста, не оставляйте меня тут. Я умоляю… умоляю.

Он не бился, не кричал, говорил тихо и безнадежно, как окончательно сломленный человек.

- Я сделаю, что хотите. Хотите, признание вам на камеру наговорю, скажу, как видео скачать – там компромат на всех, кто Веру Николаевну насиловал, и мой голос за кадром. Хотите, прощения у вас на коленях попрошу?

Олег равнодушно бросил:

- Извинения твои мне нахрен не нужны, засунь их в свои обоссанные трусы. А вот видео – да. Если скажешь, как скачать, я тебя отпущу. Ну, с маленьким условием конечно… Но отпущу.

Богдан приподнял голову со своего жесткого ложа и недоверчиво уставился на Олега.

- Не врете?

- Вру – не вру, какой у тебя выход, кроме как мне поверить?

Глубоко вздохнув, тот рассказал, как найти файл в облаке. Копаясь в телефоне, Олег спросил будничным тоном:

- Зачем ты это сделал?

Богдан молчал, опасливо глядя на похитителя.

- Да говори, не бойся. Бить не буду.

- Бесила она меня. Что ни сделаешь – только слезы в глазах да щеки краснеют. Директрисе не жалуется, не бесится, как остальные учителя. С другими проще было, они на нас орать не могут, иначе вылетят в минуту – у нас в школе совок не прокатывает, но видно, что из себя выходят, по глазам видно. А Верка… Вера Николаевна – нет. Ненавижу таких святош.

Олег дернулся при последних словах Богдана, и парень осекся.

- Продолжай давай, не ссы. Я же сказал – отпущу. А ты не боялся, что она в полицию пойдет? Дело ж подсудное. Ты конечно, неглупый гаденыш, сам не подставился, только дружки твои не стали б молчать, если б их в камеру окунули.

Богдан пожевал губу и сказал:

- Да не пошла бы она. Ни за что бы не пошла.

- Почему ты так уверен?

- Не знаю. Сразу понял, что она не стала бы эту историю раскручивать… Стыдно, противно ей было. Ей же казалось, что в мире только розовые пони и единороги обитают. И когда узнал, что она в петлю полезла, не удивился. По ее характеру она так и должна была поступить.

Олег снова вздрогнул, как от физической боли, сжал кулаки.

- Ладно, пошли.

Перочинным ножиком с брелка он разрезал стяжки, сковывавшие ноги Богдана. Толстовку распорол и стащил, ничего не ответив на протест пленника. Подумал и сорвал крест с шеи, оставив красную полосу на коже. Парень недоверчиво посмотрел на Олега и осторожно сел, потом спрыгнул с полки.

- А руки?

- Обойдешься.

Опираясь на локти, Богдан с трудом вылез из подвала, сразу наткнувшись в сенях на ненавидящий взгляд Николая Ильича.

- Ну и куда ты его, неужто и правда в город повезешь? - спросил тесть.

- Я сказал, что отпущу, если выполнишь два условия. – обратился Олег к Богдану. - Одно выполнил – видео у меня. Осталось второе… топай на выход, сволочуга. И ты пошли, Николай Ильич.

Деревню накрыли мягкие теплые сумерки, только вдалеке багровела полоска заката. В воздухе сгущалась влага – ложилась роса. Олег ткнул пленника в спину, направив его к дому, где давеча они нашли большой плоский камень. Олег внимательно вгляделся в сумрак и снова увидел всполохи, как будто мигали и гасли светлячки. Богдан вдруг заорал и кинулся в обратную сторону, оглашая застывшую в тишине деревню:

- Нет! Они там! Вы не понимаете, они сожрут вас!

Олег бросился за пленником, поймал его за шею и несильно ударил коленом в поясницу. Богдан упал на колени, захлебнувшись криком. Постанывая, он валялся в пыли, тщетно пытаясь порвать стяжки на руках. Олег рывком поставил парня на ноги и толкнул в нужном направлении.

- Будешь упираться – волоком потащим.

Богдан снова заплакал, на ходу вытирая глаза плечом. Сумерки так сгустились, что Олегу пришлось вынуть фонарик и осветить путь. Всполохи мелькали все чаще, и, когда троица подошла к камню, темнота искрилась, будто в лесу развесили новогоднюю иллюминацию. Холодные стеклянные промельки окружили камень, изливая на него слабое мерцание.

Увидев камень, Богдан потерял над собой всякое самообладание, заверещал и снова бросился прочь. Пинки и удары от Олега не возымели действия – он упал на землю, и, извиваясь как червяк, пополз по траве.

- Бери его за ноги, - скомандовал Олег, а сам взял Богдана за запястья. Отчаянно визжащего парня они водрузили на камень, воздух над которым как будто сгустился и пришел в движение. Богдан взвился с каменного ложа, но тут же его отшвырнуло обратно, и Олег увидел, как на плече парня появилась глубокая рана. Отойдя на несколько шагов, сообщники заворожено наблюдали за происходящим.

Холодные синеватые отблески вдруг обрели видимые очертания – Олег и Николай Ильич увидели, как проступают в темноте жуткие улыбки. Невесть откуда взявшийся свет, мерцая, как хрустальные грани, отражался от длинных крепких зубов. Девочки в белых платьицах до пят подходили к камню, улыбаясь кошмарными улыбками. Губы были начисто сорваны, ошметки плоти зияли вокруг изувеченных ртов. Засохшая коричневая кровь на щеках и носу странно смотрелась на детских пухлых личиках. Кровавый оскал сиял и переливался, напоминая игру света на стекле.

Парень отчаянно вопил, крик его откликался эхом в темнеющем лесу:

- Ты обещал, обещааал отпустить! Я не хочууууу!

Одно из жутких созданий наклонилось над Богданом, втянуло воздух и снова легонько кусануло его грудь. Поверх старых ран появился новый отпечаток, и тут вторая девочка впилась в руку. Через несколько секунд они облепили Богдана, вгрызаясь в его плоть. В дергающемся свете фонарика Олег видел, как мгновенно высыхали раны, будто кровь испарялась. И тут же появлялись новые и новые укусы, обнажая мышцы и кости. Крики Богдана становились все слабее, пока, наконец, совсем не стихли. Николай Ильич стеклянными глазами смотрел на это судилище, бессмысленно шевеля губами. Вдруг он охнул и сел, схватившись за грудь. Прошептал:

- Жжет…

И повалился во влажную траву.

***

Коньяк давно закончился, и попутчики перешли на чай.

Игорь потер переносицу:

- А почему вы были уверены, что они вас не тронут?

- Да вовсе не был я уверен, – хмыкнул Олег.

- А если бы..?

- Что ж… значит, судьба такая. Николая Ильича только жалко. Но мне кажется, он получил, что хотел, и умер твердо.

- Из писем не очень понятно, что же это за создания такие были, с хрустальными улыбками. Откуда взялись, что там вообще случилось…

- Наверное, этого уже никто не узнает.

Рано утром Олег поднялся от жужжания будильника на мобильном. Он тихонько собрался, стараясь не разбудить попутчика, и вышел на своей станции в провинциальном городке. Поставил спортивную сумку на асфальт, вынул клочок бумаги и сверился с адресом.

Нужный дом оказался совсем недалеко от станции – обычная серая пятиэтажка. На настойчивый звонок открыла очень пожилая женщина с абсолютно белыми волосами. Густая сетка морщин нисколько не портила улыбчивое доброе лицо.

- Клавдия Михайловна?

- Да… - осторожно протянула старушка.

Олег достал из кармана конверт и показал лицевой стороной Клавдии Михайловне.

- Каких трудов стоило вас найти, не представляете… Так получилось, что мне в руки попала ваша переписка с отцом. Ну, то есть в основном ваши письма. И одно неотправленное от него…

Плечи женщины устало опустились, она обреченно произнесла:

- Вот уж не думала я, что эта история всплывет… Столько лет прошло. Что вы хотите?

- Поговорить, только поговорить. Не бойтесь, пожалуйста, я не собираюсь вас шантажировать или предавать это все огласке. Просто хочу понять… Тем более я сам оказался замешан в эту историю… хрустальных улыбок.

От последней фразы старушка вздрогнула как от резкого звука, но посторонилась, давая Олегу пройти в квартиру.

Клавдия Михайловна внимательно слушала гостя – о смерти Веры, действиях полиции, поимке Богдана. Она охала, качала головой, но не прерывала Олега. Они сидели на меленькой уютной кухне, увешанной бисерными вышивками в рамках, на столе уютно дымились чашки с чаем.

- Кое-что я понял из писем, но не все. Откуда вообще взялись эти девчонки? Это как то связано с вашим отцом и решительным отъездом из деревни?

Клавдия Михайловна прочертила клеенку ногтем:

- Вы не представляете, какая это давняя история… В общем, мою бабушку в деревне считали ведьмой, хотя я никогда не понимала, почему. Жили мы очень бедно – как, впрочем, и вся деревня до войны. Лебеду ели. Тогда всем нелегко было, наша Завидовка совсем нищая была. И отец не успел в город сбежать до того, как паспорта у колхозников отобрали.

- Серьезно? Да ваша Завидовка выглядит как поселок высшей партийной элиты!

Старушка махнула рукой:

- Это уже потом было… да вы слушайте. В общем, наладилась бабка помирать, помирала тяжело, мучилась очень. Кто-то надоумил отца разобрать угол крыши – по поверью, ведьме так легче будет отправиться на тот свет. Ну, взял отец инструменты, хотел уже на крышу лезть, а бабка цап его рукой, говорит – иди, расскажу секрет тебе перед смертью. Что она ему нашептала – он тогда никому не рассказал. А потом война началась, отец ушел на фронт, слава Богу, вернулся, хоть и с инвалидностью – легкое ему прострелило.

В конце сороковых я тяжело заболела – пневмония. Антибиотики тогда уже изобрели, только доступны они были далеко не всем. Откуда в нашей захудалой больничке такое богатство… Надо сказать, что нас у отца было двое – я и моя младшая сестра, но если я была на положении любимой дочери, то сестренка – нелюбимым и нежеланным ребенком. Да что уж там скрывать – нагуляла мать ее во время войны… Время такое было. И вот положение – родная дочка вот-вот Богу душу отдаст, а неродная пышет здоровьем да румянцем. Тогда отец рассказал маме, что поведала бабушка на смертном одре. Есть ритуал – если его сделать, исполнится одно заветное желание. Самое заветное, самое горячее – но только одно. И настолько он был жуткий, что бабка никогда не помышляла его использовать, даже когда мы лебеду ели. Нужно было умертвить невинную девочку, и умертвить страшным способом. Девочке вырывали губы, нашептывали на уо свое делание и заставляли это произнести. А потом душили. Вот отец и решил принести в жертву мою сестру, убив двух зайцев – спасти родную дочь и избавиться от падчерицы. Мать сначала отказалась наотрез – не поверила она в эти колдовские бредни, да и для нее-то моя сестренка была родной. Мало-мало, но она ее любила, хотя, конечно, меньше, чем меня. Я знаю, как отец ее убедил – сказал, что уйдет от нее. Одной с ребенком после войны, в глухой деревне, мужиков всех на фронте выкосило… Мать, совершенно сумасшедшая уже от горя, согласилась – у нее всех родных поубивало – отца, братьев. Мой отец один мужик на всю деревню остался…

Похоронили мою сестру с венчиком, этой бумажкой с молитвой, наложенной на рот. Обычно ведь ее на лоб кладут… Тогда, в послевоенное-то время, ведь особенно не цеплялись – ну помер и помер ребенок, в бане угорел, грибов не тех поел… Сразу же после похорон в нашу задрипанную больницу привезли антибиотики, и я, по мнению врачей, бывшая одной ногой в могиле, пошла на поправку. Сейчас-то я знаю, что в таком состоянии мне и с антибиотиками не выжить – отек мозга уже пошел.

Зажили мы втроем. А через год – снова беда отворяй ворота. Тетку арестовали за хищение советского имущества – что-то вынесла из коровника, не знаю что. Пятеро детей, муж на фронте сгинул. Мать возьми и расскажи про эту бесовщину своей матери, бабке моей то есть, та с теткой жила. Так выла, когда тетку арестовали – как бы одна пятеро ртов подняла, Бог весть… Ну и пришлось пожертвовать одной девчонкой, самой слабенькой… Бабка сказала – все равно Бог приберет. Тетка вернулась – признали, что ошибочно ее арестовали, а тогда это как самое настоящее чудо было. Бабка соврать хотела насчет девчонки, что мол сама померла – итак хворая была… Да тетка моя не поверила ей – уж больно у бабки глаза бегали, ну и выдавила у нее правду. Бабка-то думала, убьет она ее, а она к отцу моему – давай, говорит, рассказывай, что там делать надо в бесовстве твоем. Мужа задумала вернуть. Только на этот раз дочь трогать не стала, привела девочку сироту – тогда много их бродило, после войны-то. Голодные, вшивые… А муж вернулся. Контузило, в плен попал, потом в госпитале доходил, но ничего, выправился. А похоронка мол – солдата похожего за него приняли. Только не удалось шила-то в мешке удержать – мальчонка старший что-то услышал из разговора тетки и отца моего. Растрепал по деревне – у ребенка ума-то немного… Ну и пошли вдовы на поклон – каждая просит рассказать, как мужа вернуть. Отец сначала отнекивался, но когда пригрозили, что доложат куда надо про подозрительную смерть его дочери, отпираться перестал. Вскоре во сей округе только наша деревня была, куда вернулись фронтовики в целости и сохранности.. И ведь почти на каждого похоронка приходила, а вернулись все – и похороненные, и без вести пропавшие. Понятно, что никакого секрета уж в этом не было, какой там секрет, когда все кровью повязаны. Все друг про друга знали, и наверное во всей России нет такого кладбища, где столько могил детей. Страшно это было – встретятся вот так две кумы на улице, судачат, а в глазах каждой – муть на донышке. Каждая из них знает, что другая знает.

А дальше – больше. Мало уже стало мужа вернуть или ребенка от смертельной болезни спасти – захотели роскошной жизни. Быстро привыкли тому, что на крови все замешано. Где они девочек брали – я не знаю, да и знать не хочу. Только отец решил себя обезопасить – купил фотоаппарат и начал фотографировать эти… эти… В общем, вы поняли. Ну, чтоб особо совестливый пикнуть не мог – вот мол, и ты тоже в этом участвовал. Меня он сфотографировал на похоронах одной девочки, на ритуал я отказалась наотрез идти. Орала, что повешусь. Вот откуда в нашей деревне роскошные дома появились – каждый ведь себе ого-го нажелал. И вот что странно – никто уезжать не хотел. Я одна рвалась оттуда, из этого кровавого застенка… на экзамены в институт я сбажала, украла у отца деньги и сбежала в город. Написала письмо, что не вернусь больше никогда, хоть режьте. Отец писал, что не будет препятствовать – учись, мол, доченька, но хоть на каникулы покажись. Но я чувствовала, что не выпустит он меня…

И так все оно и шло, пока не случилась у них оказия с одной девчонкой… Рот-то они ей изуродовали, а вот задушить не смогли. Вырвалась она как-то и убежала в лес, а там – болото. Искали, искали они ее и не нашли, видать, утопла бедняжка.

А вскоре после этого начало твориться неладное в деревне, очень странные дела. Сначала исчезла дальняя отцова родственница – как в воду канула. Легла спать, утром одна рубашка на кровати осталась. Дочка ее рассказывала, что проснулась ночью вроде от вскрика, но решила, что показалось ей, приснилось. Поискали, подивились, да и забыли – в милицию, ясное дело, никто не сообщал. Милиция по деревне рыскать начнет, кому это надо было. Сколько-то времени прошло – опять исчез человек, фельдшерица наша. И вот уже свидетели ее исчезновения нашлись – спала то она на кровати со своей старенькой мамой, которая проснулась да и увидела, как дочь ее отбивается от кого-то, бьется, крутится на кровати и кричит.Только мать ее и не увидела никого – решила, что дочери сон плохой приснился. Встала, хотела разбудить, а у той рубашка-то и задерись. И увидела она, как все тело дочери покрывается укусами, просто из ниоткуда берутся. И раны сначала вроде как кто-то сильно зубами прихватил , а потом все сильнее и сильнее – и кожа содрана, и уже до мясо дошло. Бабка кричать хочет, а не может от страха, да в обморок-то и свалилась. А утром ни дочери, ни следов – простыня чистая. И пошли сплетни да пересуды по деревне – кто рыдает, что вот мол кара за грехи тяжкие, кто кричит, это потому что Клавка общину бросила. А я думаю, я тут ни при чем. Все дело в той девочке, что они не добили – это ведь часть ритуала была – похоронить ее чин по чину, по-христиански. Отец как с ума сошел – все зазывал меня обратно, думал, может все успокоится, если я вернусь. Он часто стал мне писать – сообщал, кто на этот раз исчез, рассказывал, что дежурить стали по ночам около постели друг друга. Только это не помогло – исчезали хоть при свидетелях, хоть без.

- А почему люди не уехали оттуда?

Клавдия Михайловна пожала плечами:

- Почему не уезжали, уезжали. Те, кто смог,уехали. Только не все могли, вот ведь в чем дело.

- Что вы имеете в виду?

- Держало их то место. Ну сами посудите – вы можете любое желание исполнить, и торчите в Завидовке? Не все могли уехать, вот что. Отец писал про уехавших – это была в основном молодежь, дети тех, кто творил эти кровавые безобразия. И я считаю, что деревня их отпустила, потому что она сами-то в этом всем не участвовали. А впрочем, может и не в этом дело, не знаю. И знать если честно не хочу… Я это всю жизнь в себе ношу, и думаю – вот помирать мне скоро, лет ведь мне о-го-го. Что боженька скажет – ты, Клавка, жизнь свою купила кровью сестрицы? И страшно мне, сынок, очень страшно.

- И вы никогда после этого не были в Завидовке?

- Нет. Когда письма от отца перестали приходить, я поняла, что его больше нет. По своей воле я бы туда ни за что не вернулась.

Олег помолчал, глядя в выцветшие голубые глаза старушки. Потом кивнул на неотправленное письмо, лежащее на краю стола.

- Это письмо, которое отец написал вам, да видно, не успел отправить.

Клавдия Михайловна протянула было руку, но отдернула ее и покачала головой.

- Не хочу я это читать. Я так долго все забывала…

Олег подтолкнул к ней письмо:

- Может это, напротив, принесете вам успокоение. Хотите, читайте, а не хотите – сожгите вон на конфорке. Спасибо вам, Клавдия Михайловна.

Он поднялся и направился к выходу, но старушка удержала его за руку:

- Скажите, Олег, вам стало легче? Вы же отомстили.

Олег открыл рот, чтобы ответить, но слезы начали душить его, он неопределенно покачал головой, глубоко вздохнул, чтобы не расплакаться, и быстрым шагом вышел.

На улице он остановился около жиденького штакетника и жадно закурил. Вдруг боковым зрением он увидел вспышку стеклянного отблеска и испуганно повернул голову – но был всего лишь солнечный зайчик от открытого окна. Олег бросил сигарету и поспешил обратно на вокзал.