Хроники Ульфара Бреннета

История первая. Флэймвулф. Взрыв пламени

Как-то раз, странствуя в глухих уголках древнего леса, Флэймвулф нашёл невесть каким образом попавшую в чащу телегу, явно набитую некогда припасами простолюдинов. Видимо, это их белевшие поломанные костяки валялись разбросанными тут же - скелеты извозчика, крестьян и лошади.

"Удивительная сохранность" - подумал Флэймвулф.

Оборотень, осторожно обходя подгнившую колымагу, тянул носом воздух. Действительно занятная история - даже лесные твари не потрудились растащить костяшки по каким-нибудь берлогам да кустам.

В славных пущах Диколесья редко встретишь постоянство. Скучать не приходится - повсеместно приходится слышать о восстаниях мертвецов, множащихся стаях трупоедов и гоблинов; а толпы Заблудших пробавляются каннибализмом и плодят чумные болезни (бедолаги совсем потеряли рассудок, - им, в общем-то, просто не повезло уродиться в этом осколке мира, когда Дуктасхэт раскололся. Меньше ли повезло их жертвам - вопрос философский)...

Удостоверившись, что вокруг нет опасности, Флэймвулф решил действовать. Такая ценная вещь могла бы помочь ему в странствиях; ведь прежде он передвигался в основном пешком, - теперь появился шанс выезжать на оставшиеся хотя бы в относительной целости тракты. Зачем ещё нужна телега?

С тягловой силой проблем не возникло. Оборотень, не слишком обременяя себя этическими размышлениями, просто взял и подъял костяк лошади, наполнив бездушный скелет своим разумом и волей. Разум и воля некроманта проявились в виде колдовских энергий, бивших по костям тускло-зелёными языками пламени. Убедившись в том, что его практика некромантии удалась, оборотень аккуратно перетащил скелеты людей в телегу, закрыв их полусгнившим тряпьём. Взлезши на телегу, он погнал лошадь поближе к своему логову. В том месте им была устроена маленькая мастерская, где можно было приступать к починке своей находки.

И когда Флэймвулф отвлёкся от контроля нежити, некротические энергии совсем потухли, и скелетик со скорбным эхом жившего в нём некогда скакуна успешно развалился. В будущем Флэймвулф мог бы использовать его в своих целях...

Но какими были конкретные цели, даже сам Флэймвулф представлял себе весьма смутно - лишь понимал, что пора выйти из Диколесья и явить миру свой истинный облик Возожжённого...

История вторая. Флэймвулф Тлеющий

Вот ведь напасть. Даже меч толком удержать не могу. Мой колдовской, рунный меч, которым может владеть лишь Возожжённый: ныне я едва ли могу поднять его — так что я укрыл его в тайнике, где никакой любопытный глаз не прознает о нём. Демоны всех преисподних, теперь я безоружен! А в Диколесье, знаешь ли, без доброго клинка долго не протянуть. Придётся надолго осесть в городе, приняв слабый человеческий облик, что поделать...

Что же случилось, спросишь ты меня, человече, читая эти строки?

Похоже, Флэймвулфу воздалось за ошибки и неосторожность — иначе говоря, снова беспристрастный молот судьбы по башке стукнул… Новая череда тёмных дней в моей жизни поглощает пламя, и Возожжённый становится Тлеющим — сейчас уже едва теплится во мне то пламя, что давало мне силы воевать — да и просто жить, по большому счёту — все последние годы.

Судя по тому, что произошло — и о чём я тебе сейчас расскажу — кто-то проник в моё жилище без ведома хозяина, ища свидетельств против твоего покорного слуги. Хотя в нынешние времена закон не писан никому, и везде цветёт пышным цветом беспорядок и произвол, и мало кому есть дело до чужих забот. Однако всё же нашлись те, кого явно не устраивают Возожжённые в Диколесье. М-да, так я толком и не покатался на телеге. Ну ладно, как пришло, так и ушло.

Дело вот в чём: выбравшись из Диколесья, не успел я подойти к славному старому городу Глумвэлтон (в который я, к слову, частенько наведываюсь), как тут же заметил на себе пристальные взоры каких-то патрульных.

Видите ли, их не устроил мой внешний вид — хотя, уж казалось бы, вооружённый мечом орк в лёгких чёрных доспехах не должен вызывать удивления в наше время. Издревле эта раса населяла земли, которые сейчас называются Диколесьем, и во всех земли поблизости никого не удивишь . И — тем не менее, мне не удалось уйти от кавалькады блюстителей городских порядков. Где там пехтуре сладить с конницей! Окружённый со всех сторон, мне пришлось оправдываться, чтоб не вызывать скандалов — да и не чувствовал я за собой той силы, что прежде наполняла меня тёмной энергией пламени. В тот момент я и осознал себя ничтожным Тлеющим существом, и потому мне пришлось, как совершенно обычному смертному, убалтывать не в меру ретивых законничков. Насилу вырвавшись из их цепких лап, мне уже как-то расхотелось совершать променад по знакомым улочкам, так что в следующие дни я скрывался от рыскавших в окрестностях патрулей.

Вскоре я понял, с чем связана такая суета. Целые ватаги Пропащих размножились в окрестностях Глумвэлтона, и никто не знал, как с ними сладить; как назло, этими Пропащими по большей части были орки, хотя и людей там было немало. Вот и меня, видимо, сначала сочли одним из врагов. Эх, всё против меня — теперь я с великим трудом смогу доказать, что я истинно Возожжённый. Нет больше того огня, которым некогда горел мой дух. Бывало, от него в череп дробящим буром врывался скрежет металла и барабанный гром, и вмиг закипала кровь, раскаляя кожу и рвя хлещущие по костям жилы, становясь кислотным вихрем, грозящим разбросать тело по частям в разные стороны — такая полубезумная эйфория хаотичного создания, коим я, вне всяких сомнений, и являюсь.

В последний раз нечто подобное произошло прямо перед прискорбным событием, приведшим меня в моё нынешнее состояние — хотя и тогда тот было уже бледным отражением тех настоящих взрывов тёмного пламени, прорывавшихся в осязаемый мир из глубин моей сущности.

Взъярившись от творящегося вокруг непотребства и разгула Порчи, я, как всегда в таких случаях, схватился за меч и вышел на лесную охоту. Успешно загнав один попавшийся мне отряд в довольно глубокий овраг, я с превеликим удовольствием продолжил уничтожение своих заклятых врагов. Но я не учёл одного: технологии не стоят на месте, и Враг не дремлет, оснащая своих слуг наивозможно более продвинутым вооружением. Какая-то сволочь рогатая выстрелила прямо мне под ноги разрывным снарядом (по-видимому, из треклятого скорпиона; у-у, как же я ненавижу эти станковые арбалеты) — да ещё и начинённым не простым порохом, а заговорённым с помощью энергий Порчи. Иначе потерю концентрации и крайне болезненное падение вслед за этим и не объяснить.

Спасло меня от неминуемого искажения, наверное, только то, что дело происходило ночью, в хорошо знакомой мне местности, и моё глубокое падение на самое дно оврага (меня просто не нашли). Ещё и руку сильно повредил: так что мечом сражаться я не могу ещё и по этой причине.

Ну и, наконец, самое печальное — то, что после всех этих злоключений я совсем перестал полыхать огнём Возожжённого. Превратился в Тлеющего, не могущего даже воздеть меч в схватке с врагом. Теперь, как я и говорил вначале, я обретаюсь вне пределов родного Диколесья — в виде человека; если угодно, мистера Смолдера. Своё настоящее имя открывать стало ещё опаснее, чем в прежние времена.

Вот такие безрадостные события обрушили на меня бури сегодняшних дней, и, хмуро глядя на мрачную действительность, в своём течении открывающую ещё более тёмные горизонты грядущего, я не вижу просвета.

И всё же, наверное, где-то в самой сердцевине погибающих душ, томящихся в гниющих останках истерзанного мира, ещё теплится уголёк надежды на лучший исход; мне же, человече, пора заканчивать свой рассказ — за сим и окончена эта безрадостная повесть Флэймвулфа.

История третья. Реинкремация

Ночь. Ясная и лунная сегодня, она расправила над миром свои тёмные крылья - разбросав по небосводу мириады звёзд. Высоко и ярко сияет бледный лик ночного светила, ниспосылая свой таинственный серебристый свет на тёмную землю. Свет этот стелется по воде сверкающими своими путями, просачивается тонким кружевом сквозь ветви молчащих деревьев. Заглядывает и к людям через окна их жилищ.

Луну часто видят красивой. И это, бесспорно, так. Но есть в ней и иное. Нечто мистическое, неизъяснимо манящее своей жутью. Неосторожный человек попадёт в сети этого лунного колдовства…

…Стивен Смолдер задумчиво подошёл к окну, завороженный миром ночных видений по ту сторону стен. Ночами ему частенько бывает неспокойно. Вот и теперь, разбуженный светом луны, проникшим сквозь неплотно задёрнутые шторы и упавшим на его лицо, он восстал ото сна в своей каморке. Быстро одевшись и препоясавшись, взяв с собой верный посох, он отправился прочь из дому, гонимый светом полной луны куда-то наружу.

Домик его стоял на отшибе городка Глумвэлтон, у опушки леса. Туда он и направил свой путь. Легок был его шаг по земле, и ветер трепал его длинные волосы - и только мягкий стух посоха вторил его мыслям. Поминутно он возводил очи к небу, всем своим существом обращаясь к луне - его спасительнице и заклинательнице. Её красота и настойчивый зов многие годы ведут его путём, отличным от путей многих. Этот путь исполнен дневных мучений и ночных бдений, когда в Смолдере возвышается его потаённый дух. Ночами в нём пробуждается сущность Флэймвулфа - его истинный облик; могучий и грозный властитель его разума проявляется лишь в лунном свете. И сущность эта вечно ждёт наступления ночи, чтобы вырваться на волю.

Хотя на дворе вовсю правила осень, погода стояла сухой вот уже две недели. Сладковатый запах прелого опада наполнял ноздри человека – и, ведомый ликом ночного светила, он ускорял шаг, стремясь под полог леса. Он чувствовал, как неотвратимо поддаётся чарам луны, приносящим ему совершенно особое чувство. Чувство, которое вместе с окружающим миром напоминало ему о том, что грядёт.

Прошедшая с начала осени луна далась нелегко Флэймвулфу. В нём поднималась буря, которую он предчувствовал давно – но которая всё никак не начиналась, и это обстоятельство приносило ему страдание большее, нежели чем сама буря вредила человеку.

Буря эта приходила каждый год, сметая человеческое, неумолимым вихрем проносясь по закоулкам души. Каждый год - осенью, в полнолуние – и непременно после равноденствия. Когда ночь уже разрослась в сутках, подавив господство дня - тогда Флэймвулф необратимо меняется, поддаваясь Шторму Зверя.

Стивен Смолдер в такое время чувствует эту бурю, бушующую в глубоком нутре его души – и охватываем, как уже говорилось, особенным чувством, уносящим его дух куда-то за пределы земных сфер. Его нельзя обозначить как радостное вдохновение – или, напротив, скорбные мучения тоски. Чувство это превосходит обе этих полярности, заключая их обеих воедино и возвышая в нечто невыразимое и прекрасное. В нём одном заключена и покойная меланхолия уснувшего на зиму леса, и неистовое веселье пляшущего огня; и ледяное спокойствие горного ледника, и безумно горящее буйство молний в грозовых тучах. Но всё не то; все эти слова, даже собранные вместе, не способны до конца передать истинное состояние, поражающее в такие времена душу Смолдера.

В такие времена звериное неистовство того шторма, что поднимается из глубин его существа, вырывается наружу, сотрясая лесные чащобы в неистовом беге Флэймвулфа. Да, он носится где-то здесь, в этом лесу – оторванный от Смолдера, но неразрывно с ним связанный.

Стивен замедлил шаг. Уже близко его любимое местечко. Вот здесь ему следовало пройти по бровке холма и идти вдоль ручья, журчащего в овраге меж валунов. Поднимаясь вверх по уклону, он смотрел на можжевеловые кусты, росшие на склоне – меж них стлался тонкими струйками туман, призрачными пальцами заполняя равнину впереди, колыхающимся белёсым морем расползаясь над землёй.

Смолдер, опершись на дерево, смотрел, как туман ползёт над травой и кустарниками, которыми усеяна была земля в двух сотнях футов под ним – ибо холм обрывался скалистым утёсом над широкой, чуть холмистой долиной. Впереди, к северу, высилась настоящая гора, поросшая у подножия лесом – там пролегала граница меж царством людей и Диколесьем.

Запавшие в почерневших глазницах, серо-зелёные глаза его поднялись вверх. Лунный диск поднялся высоко над лесом – в его свете всегдашняя бледность Смолдера высветилась мертвенно-белым. Здесь, на открытом ветру пространстве, дыхание ночи ощущалось куда сильнее, чем в удушливом городе.

Человек выступил вперёд, к краю обрыва, отделяясь от ствола вековой сосны, гордо высившейся на поросших мхом древних камнях, окинул долину взором. В наползшем внизу неплотном тумане можно было разглядеть огоньки, мельтешившие туда и сюда. Смолдер закрыл глаза и стал вслушиваться в звуки ночного леса. Деревья, скрипя на ветру, перешёптывались между собой. Что знают они? Что слышно им о Флэймвулфе, что рыскает тут по ночам?

Снизу донёсся протяжный звук рога – и деревья замолчали. Стивен пропустил несколько ударов сердца, прежде чем оно не забилось вновь, отвечая низкому стуку барабанов. И эхо гортанных песен орочьих шаманов коснулось его ушей.

Значит, им было дано Благословение Огня, что оставляет за собой в Шторме Зверя Флэймвулф. Лицо Смолдера исказилось – его горло сдавило хорошо знакомое в такие моменты удушье. Глаза его помутились, он покачнулся – но, оттолкнувшись посохом прочь от края, припал спиной к стволу сосны, и бесформенной кучей сполз к корням. Пальцы его вцепились в мох, и в последний миг перед нагрянувшей тьмой он слышал пение рогов и волынок – и топот сотен ног…

…Стремительный волк мчится сквозь чащобу. Глаза его пылают огнём, из пасти вырывается временами чудовищный рык, когтями он скребёт кору деревьев и взрывает лесную подстилку – а лапы оставляют на земле обугленный след. Туда и сюда мечется он, подпрыгивая от порывов бушующего в его душе шторма, повергая в страх лесных обитателей. Сыны леса слышат его Песнь Возожжённого.

Время Флэймвулфу вновь провести самый страшный свой ритуал. Для него одного он мчится по лесу, петляя вниз, к распадкам у болот, из которых вырываются блуждающие огни. Скоро он присоединится к ним в последнем танце этого года. Он несётся сквозь лес как пожар – питаемый собранной за весь год болью, он положит на свой погребальный костёр всего себя. Он развоплотится, отдавая свой огонь другим, прахом оседая на землю.

Но бессмертен дух его; хранимый снежным покровом, в заледеневшей земле его тлеющий пепел разгорится вновь. Ночным призраком он поднимется от земли – огненная вспышка бросит его к ступеням забытого храма на высокой горе - и там, в одиночестве, он вернёт себе ужасное подобие жизни, возвращая и власть над душой слабого человечка.

Ритуал этот Стивен Смолдер окрестил звучно и страшно. Вдохновлённый песней смерти, он дал ему имя – реинкремация…

Глаза Стивена распахнулись, страшная улыбка расползлась на его помертвевшем лице. Держа руку на заходящемся в болезненном ритме сердце, помогая себе посохом, он поднялся с земли. Его путь лежал теперь на север - к забытому храму.

Благодарности:

Дэт-метал группе Suffocation за идею рассказа;

Трэш-метал группе Kreator за прекрасную песню, подарившую незабываемые ощущения, описанные в рассказе.

История четвёртая. Склеп Зимней Свирепости

Памяти безвинно убиенных и всех пострадавших в ходе теракта в Крокус-Сити Холле 22.03.2024. Спаси и помилуй всех Господь.

Некоторые строки, даже целые ворохи мыслей для этого рассказа разбросаны во временном промежутке в несколько лет - когда душевное состояние Стивена Смолдера значительно ухудшилось даже по сравнению с тем, каковым оно было обычно. Впрочем, на сей раз я продолжаю своё повествование с той страницы, где завершилась предыдущая История. Тогда я поведал тебе о сущности Реинкремации - ежегодно повторяющемся поражении Флэймвулфа, его гибели и возрождении в болотных огнях; в то время как Стивен Смолдер тщетно пытается обрести путь к забытому храму.

Напомнив читателю об этих подробностях, мы переходим к настоящей истории. Должен тебе сказать: в силу описанных выше обстоятельств, черновые заметки к "Склепу..." столь сумбурны, что стороннему читателю трудно понять, от чьего лица ведётся повествование - Смолдера или Флэймвулфа. Вдобавок, даже говоря о самом себе, я веду повествование от третьего лица. Однако я потружусь, человече, донести до тебя суть происходивших тогда событий. Итак...

Очередная осень прошла в трагическом личном взлёте и падении, и горестная Реинкремация началась.

Стивен Смолдер в безумном своём отчаяньи, охватившем всё его естество, отстриг часть волос и полбороды. Ему казалось, что так он будет выглядеть презентабельнее... но вместо этого стал только более несчастен. Лишённый части сил, он шатался по городу в полубезумном исступлении, рыча свои любимые песни. Стражи порядка останавливали его, проверяя, не находится ли он под действием психоактивных веществ; но никаких внешних причин такому поведению не находилось - Смолдер был абсолютно трезв. Однако душа его забылась печальным сном. В конце концов он вышел к окраине города, подойдя слишком близко к незримой границе, за которой - Излом. Обрыв в Пустоту, разделяющий некогда единый мир. И он не увидел готовившейся на него засады, подготовленной тремя гоблинами. Как и положено этим существам, они атаковали его со спины, используя свою гоблинскую магию. Они швыряли в него ледяные копья, комья снега и прочее. Стивен пытался отпугнуть их, но никаких оборонительных средств у него не оказалось. Когда долгое преследование наконец начало досаждать Смолдеру и он вступил с ними в конфликт, гоблины сделали вид, что идут на переговоры. Смолдер по своей слабости, имя которой наивность (тогда ещё он не был столь ксенофобным, как ныне), завёл с ними речь и поверил им. И, конечно, тут же пожалел об этом, ибо шаман гоблинов внезапно обрушил на него новый толчковый удар, сбросивший его в снег. В бешенстве Смолдер вскочил, но гоблины успели отбежать довольно далеко. И тогда-то он горько пожалел, что не носит хотя бы чего-то из того, что всегда носил с собой Флэймвулф - чем можно отбиваться. Он возненавидел себя ещё больше за собственную тупость, за то, что не начистил рыла этим ублюдкам и не отомстил за вероломство.

...Во мрачных раздумьях добрёл он до своего дома, поминутно оглядываясь, ожидая новой опасности. Но гоблинов больше в его локации не было - сделав пару кругов вокруг близлежащих мест, он решился наконец зайти.

В его душе царила ненависть - прежде всего к себе самому. Лишившись даже атрибутов Флэймвулфа, хотя бы напоминавших о его мощи, Смолдер стал совсем слабым - и вот, не замедлил явиться результат. Позорное унижение от каких-то жалких гоблинов. Так дело не пойдёт, решил Смолдер.

Весь следующий год Стивен провёл в усиленных попытках возродить Флэймвулфа - чаще стал закрывать лицо маской мертвеца, ходить во всё более громоздких цепях и обрастать шипами. Главной целью его было избыть это вечно гложущее чувство унизительного падения в снег - обида и гнев снедали его постоянно. Он копил эти чувства многие месяцы. И взор его мыслей отвернулся от мира людей, в котором он имел несчастье пребывать, и обратился к мирам иным. Тем, что остались ещё после Раскола близко к городу, в котором проживал Смолдер.

Одним из таких миров было Диколесье. Пути туда сквозь Излом были хорошо знакомы Смолдеру - Стивен частенько бегал туда некогда, обращаясь во Флэймвулфа и наводя страх на случайных путников. Эти пути были изведаны и проторены давным-давно.

Но настоящий Флэймвулф оставил на время Смолдера. Его слабость и мягкотелость отвратили этот гордый и непримиримый дух, так что он терпеливо ждал во тьме, на границе сознания Стивена, - ожидая часа своего нового неизбежного триумфа.

Смолдер же тем временем пролетал над просторами Диколесья, пользуясь проходами в Изломе; и в странствиях своих он забрёл на крайний север этой обширнейшей земли. Среди обрывистых гор, замёрзших рек и морозных просторов редкостойной тайги, он нашёл глубокую пещеру и зарылся туда, где его никто не беспокоил. Он копал в глубь земных недр и возводил на поверхности бастионы своего нового укрывища. Он назвал его Склепом Зимней Свирепости- тамошние жители, последние потомки некогда великой и славной расы норскенов, называли его (можешь пропустить следующее слово, читатель, если не хочешь утруждать себя его выговором) - Хрильветткьятлар. Я просто записал это для истории, не волнуйся. Здесь и далее для обозначения сего места я всегда буду использовать слово Склеп, можешь мне поверить.

Продолжая накапливать гнев, сознание Стивена Смолдера стало всё чаще обращаться к Флэймвулфу, к его образу мысли и действий. Природа же его становилась всё более хаотической: всё отчетливее он ощущал волны деструктивных энергий, которые он извергал из себя во внешний мир. Таким образом, он стремился приблизить возрождение в себе Флэймвулфа.

Писатель же Смолдер продолжал свою неторопливую, но последовательную работу. Сочинив пару небольших стихотворений, он дописал, наконец, "Вестника Ночи" - повесть, основанную на древних сказаниях норскенов о тех незапамятных временах, когда наш мир ещё не знал вторжения Врага.

Но и в самом Склепе он времени даром не терял. До него дошли вести о такой ужасно интересной практике, как кувалдирование. Этот чудесный инструмент - кувалда - приводил его в истое восхищение; тем паче его дух возвеселило применение этого инструмента для казни. Так что с большим рвением он принялся воплощать эту практику в жизнь, разыскивая, к примеру, троллей-каннибалов и предавая их ужасным истязаниям. Расколоть башку тролля непросто, так что ему пришлось немало потрудиться. Проклятый тролль постоянно сбегал, после чего умудрялся залечивать раны в каких-то новых пещерах, докуда порой было непросто добраться. Но кувалда своё дело знает, и в итоге трусливый враг был повержен и уничтожен в подземельях Склепа.

Также в его Склепе были выстроены целые залы для усовершенствования своих навыков евгеники. Орочьей евгеники, сиречь селекции нужных мне пород орков (а иногда и троллей заодно). Отобрав нескольких особей с особыми отметинами на теле (татуировками разных цветов), он погрузился в занимательный процесс порождения новых особей - наиболее возможно качественных. Он скрещивал пары, способные дать наиболее сильное и свирепое потомство. Далее приведу строки самого Смолдера, писаные им тогда:

"Всех получившихся в результате опытов орков и троллей я выпускал из Склепа на свободу. Некоторые из них меня предавали – возрождались из мёртвых, устраивали охоту, засады и прочее; кто-то погибал в междоусобных стычках со своими предками. Предавали не только поодиночке, с небольшими группками сторонников – но также целые командиры, призывавшие на свою месть орды орков со стороны. Но, умиляясь их диким деяниям, ярясь на их вероломные предательства, ко всем ним я относился как к собственным детям – жестоким и зачастую неподконтрольным, но всё же рождённых своими экспериментами (основанных на синтезе творческой мысли и простого везения в ходе опытов), а потому как бы моих потомков. Некоторых из них я с болью в сердце, но без жалости в разуме и дрожи в руках предавал смерти. Перефразируя одного мыслителя: «Кровавые упыри? Да, кровавые упыри – но это наши упыри». Мои сукины дети. И действительно – ведь я не просто так их собираю для коллекции. Для чего же тогда? Я уже неоднократно убедился в том, что без лояльных тебе людей (ну или, в моём случае, хотя бы нелюдей) на улицах городов стало небезопасно – примером тому мои многочисленные злоключения в Глумвэлтоне, описанные в Десятой Истории. Склеп по-своему жесток - как и подобает Склепу с присущей ему Зимней Свирепостью. Я слеп в баталиях с горстями снега, швырявшихся мне в лицо с хохотом метелей, падал с гор и поднимался вновь. И всё время отлавливал шпионов – орка-дикаря, великолепного наёмного убийцу и по совместительству некрофила, например. Я сражался с орками, троллями и нэфалемами – инеистыми великанами (хримтурсами) и огненными (суртурсами), убивавшими мои творения; с ордами драугров и арахнидов, однажды поборов целого ифрита - огненного демона великой мощи. Откуда приходят демоны даже из далёких пустынь? Кто посылает их мне на погибель?.. Видимо, мои рассказы не остались совсем уж неуслышанными – очевидно, слуги Врага (на века исказившего наш мир Порчей Ядра Смерти, приведшей к появлению Изломов) знают о некоем Флэймвулфе, что толкует о настоящей природе Дуктасхэта, его истинных хозяевах и полноправных обитателях.

Побеждая каждого врага силой или хитростью, я возрастал в могуществе. И накопленный гнев, видимый теми немногими, кто ещё остался подле меня, прямо-таки извергается огненными потоками наружу, приводя к ещё большей хаотизации сознания и поведения. Похоже, близится время, когда Тлеющий Возожжётся вновь. Действительность за прошедшие годы наблюдений Флэймвулфа стала ещё более мрачной – как он и предсказывал в своей Десятой Истории, открываются тёмные горизонты, просматривавшиеся несколько лет назад лишь неявно. Гниение истерзанного мира уже фрагментировало его останки, черви маразма разъедают последние куски плоти мира, казавшиеся нетронутыми порчей. И повсюду разжигается огонь войны – хотя гнилостные испражнения договорняков лицемерных политиков иногда всё-таки заливают его своеобразным "спасительным" зловонием."

Но что хуже? Худой мир или всё-таки добрая ссора? Ответ на этот вопрос не так прост, как многие привыкли думать. Но я, мой уважаемый читатель, выберу второй вариант. Он честнее, а потому предпочтительнее. Добавлю также: на войне узнаётся человек. Он принимает сторону и бьётся за свои идеалы с оружием в руках. Что может лучше сказать о его натуре, его устремлениях, как не то, за что он готов идти на смерть?

Вот так и живём, человече - меж трупной гнилью и всесожжением лежит наш тернистый путь нескончаемого страдания. Флэймвулф же закрывает свой дневник - его двенадцатая история подошла к концу, и он уходит в глубины пещер своего Склепа, надеясь - хех - докопаться до правды. Изучая древние свитки Арданты и размышляя, когда же миру явится Вершитель Возмездия - и начнётся наконец величайшая с первых дней мира война за Дуктасхэт. И тогда великий огонь возгорится в провалах межмирья, сплавляя наш исстрадавшийся кусок камня и очищая его в жестоком перерождении.

История пятая. Тенета

Шорох гонимой ветром листвы неумолимо возвещал о подступавшей зиме – тихо, но настойчиво шептал он последние слова прощания укатившему куда-то на юг лету и теплу. Тьма ночи, день ото дня выгрызающая у небесного светила своё время в часовом круге, клыками мрака вцепилась в небосвод – и додревние её челюсти сжимались всё тесней.

В скалах, что гордо поднимались над окрестными реками да равнинами, этот шёпот перерастал в неумолчный гул. Неподвижные камни хмуро сторожили эти земли, безмолвно и неусыпно неся вековой дозор. Макушки их издревле поросли могучими сосновыми борами; по ложбинам да оврагам притаились тёмные ельники. Деревья лишь с горькой усмешкой шумели кронами, следя за тем, как ветшает и осыпается одежда младших собратьев. Их тихие голоса вторили вольному ветру, несущему с севера вести о холодах и бурях.

Глухая ночь опустилась над равниной. За поворотом неспешно вьющейся реки мелькали отсветы огней небольшого города - Глумвэлтона. Робкие и слабые, они жались друг к другу, будто стесняясь величия природы этого края.

На самом отшибе этого процветавшего некогда городка, - за полями, садами и огородами, недалеко от леса, стоял небольшой мельничный дворик. Сама мельница уже давно не действовала – к югу были отвоеваны обширные земли, более подходящие под пахоту, а местный род мельников рассеялся и прервался. У самой опушки, по соседству со старым кладбищем, скособочился одинокий деревянный домишко – некогда обиталище хозяина дворика. Уже много лет это место считалось заброшенным – но городские слухи упорно твердили, что по ночам сюда лучше не забираться. Разумеется, это только подталкивало здешнюю ребятню к поиску всяческих приключений – и близость к погосту ещё пуще усиливала загадочную притягательность этого места.

Порою здесь можно было услышать странные звуки, шедшие со стороны леса. Отдельные жители города – бывшие некогда теми самыми ребятишками – поговаривали о том, что видели жутковатый силуэт на городских окраинах.

Истории эти носили довольно противоречивый характер – так что городские следователи решили, что это разрозненные легенды о различных существах. То из рассказов городских зевак выплывала тёмная фигура в необычных, старомодных одеждах, что медленно брела во мраке закоулков с корявым посохом в руке. Иногда взору людей представал воитель в чёрных шипастых доспехах, вооруженный длинным мечом и опоясанный цепями, гремевшими при каждом его шаге. А то баяли о безумном чудовище, что носится по окрестным лесам и долам в кровожадных поисках поживы, - оглашая здешние земли ужасными воплями, не дающими спокойно спать добропорядочным гражданам.

Но всё-таки было в этих смутных историях нечто общее. Неясное и мрачное, оно таилось за пеленой видимого. Тёмные загадки, окружавшие существо из городских мифов, - его отталкивающая, устрашающая внешность. И неизменные чувства людей, столкнувшимся с ним и слышавшими его голос – звуки, принадлежавшие скорее нечисти, чем смертным чадам Божиим. Тревога и страх опутывали Глумвэлтон паутиной липкого тумана, из года в год плодя всё новые истории с похожими сюжетами. Неясный ужас, бродящий по ночному городу и сводящий людей с ума, поднимался с земли и ширился в городской молве.

При встрече с ним дети становились запуганными и замкнутыми, женщин поражало бесплодие и кликушество; мужчины же, хватаясь за оружие, недобро поглядывали в сторону старой мельницы, и в случае угрозы столкновения прижимали к себе своих близких и уводили прочь от проклятого зрелища.

Всякие подобные случаи фиксировались в местных охранительных книгах – и стражи общественного порядка раз или два даже выдвигались в лес в поисках таинственного субъекта. Вооружённые всадники преследовали загадочное существо по любым зацепкам, - однако последний казался неуловим. Да и по прошествии лет истории о загадочных помешательствах и лесных чудовищах становились всё реже - а голоса старожилов звучали всё глуше.

«Ну и слава Богу», - сказали тогда служители порядка и перестали забивать голову всякой фантастической мутью из досужих пересказов.

…В эту ночь ветер задул с особенной силой. Трещали сосны на скалах, хлестали не облетевшими ещё кронами деревья в лесах вокруг города – и пожухлые листья носились в безумном танце осени. Подхватываемые с земли или срываемые с веток, они летели по велению могучего сына небес, верша свой последний путь во мраке безлунной ночи.

Со скрипом проворачивались лопасти старой мельницы.

Вот, новый порыв ветра взметнул целую охапку листьев у корней старого дуба. Могучее раскидистое дерево возвышалось при опушке: и корни его впивались в бугристую землю, служа укрытием диким зверям, разрывшим тут небольшие норы и пещерки.

Взлетевшие листья обнажили одно из таких укрывищ - тёмную яму у самого ствола, под навесом из толстых корней.

Хриплый стон донёсся из тьмы – в землю вцепилась костлявая бледная рука.

- Хватит уже тут валяться, - проворчала тень, отделяясь от ствола дерева. – Вылазь давай.

Силуэт говорившего скрывал длинный плащ с капюшоном, надвинутым на голову и скрывавшим лицо. Лишь глаза выплывали из тьмы – жёлтые, горящие ярким огнём.

Тень нагнулась - глаза медленно спустились к земле, - к яме, где распластался худощавый, смертельно бледный человек. Серые глаза смертного распахнулись во всю ширь, встретив пылающий взгляд тени.

- Ты вернулся, - со священным ужасом прохрипел лежащий.

- Куда ж я без тебя денусь, - ядовито отвечала тень. – Поднимайся. Пора продолжить путь.

Цепляясь за корни, человек вылез из своего убежища.

- Жалкое зрелище, - фыркнула тень. Глаза стрельнули языками огня.

Отцепив от себя плащ с капюшоном, тень швырнула их человеку. Столп искрившегося дыма – вот что скрывали чёрные одежды.

- Совсем отощал, старина, - мрачной насмешкой раздался голос из клубов дыма.

Человек поднялся. Какие-то тёмные, перепачканные землёй обноски болтались на костлявом теле – чёрное льняное одеяние не красило картину, лишь только хламидой обвисло на плечах.

- А тебя, Флэйм, где черти носили? – столь же ядовито осведомился он, хрипло выплёвывая слова.

Искорки закружились в дыму, глаза полыхнули.

- Ты не хуже меня знаешь, что произошло, - прорычал голос, в котором послышался треск пламени.

- Да-да, и не напоминай. Смолдер, чертяка, опять намудрил чего-то в Склепе!..

- Дерьмо… - полыхнула тень.

Обе сущности - человек и тень - были единым целым. Дух, что воплощался в тёмный час, был разорван на куски и разнесён по миру, как пепел отгоревшего костра. Его мощь была подавлена, сломлена и выброшена вон из сосуда, который он наполнял – бывшим ему вместилищем и опорой, его слугой и управителем.

- Так значит, время пришло, - пробормотал тощий. Его пальцы метнулись куда-то в сторону, ухватив лишь пустоту.

- Как же не хватает теперь моего верного спутника-посоха, - вздохнул человек, и взгляд его заметался.

- Идём. Нужно найти Смолдера. Ты сказал, он в Склепе?

- Похоже на то, - проворчал человек.

Склеп Зимней Свирепости – могучая и тайная твердыня, что высилась далеко к северу от этих мест. Занятая человеком по имени Стивен Смолдер, она служила ему опорным пунктом для его безбашенных вылазок и местом его изысканий в искусстве жестоких экспериментов – выходящих нередко из-под контроля мистических действах.

- Значит, пора его вытаскивать.

- Но как нам добраться туда? Я не могу теперь обращаться! Я погибну в таком переходе!

- Так значит, ты и Вульфом теперь прозываться не можешь?

Человек ринулся на Флэйма, прокричав:

- Моё имя принадлежит мне! – рыча, он вцепился руками в жёлтые глаза, как будто желая выдавить их из бесплотных глазниц.

И возопил диким криком: уцелевшая на запястьях кожа обуглилась, оплавленные куски плоти слезли с ладоней. Жёлтый огонь продолжал плясать на оголенных костях. Человек воззрился на руки - огонь этот отразился в его собственных серых, наполняя их своим сиянием.

- Как и моё, - тень, вспыхнув ярким пламенем, заплясала вокруг человека - а на том месте, где только что стоял Флэйм, поднимался с земли костерок. Огненный язык потянулся к человеку...

Вульф, разорвав воздух криком адской боли, вспыхнул как факел. Раскинув руки в стороны и падая оземь, он ступил в полыхавший костёр, разожжённый Флэймом - и крик его сменился волчьим воем. Сам же Флэйм плясал в исходящем от горящего человека дыму.

Нежданно-негаданно с небес сорвалась молния, поразив корчившегося в муках Вульфа. Метнувшись из тьмы серебристой стрелой, взрывом света она разметала всё вокруг. Не стало ни человека, ни тени, ни костра - только дымок струился над кучкой праха во тьме. В следующий миг окрестности сотряс могучий удар грома.

…Под сенью дуба, чьи ветви наполовину обуглились, поднялся из пепла огромный костлявый волк - сотканный, казалось, из мрака и дыма. Его жёлтые глаза внимательно осмотрели округу. Пасть ощерилась при взгляде на город – в окнах самых ближних к мельнице домиков загорался свет. По телу пробежали язычки огня.

- Умер, чтобы жить. Хе-хе!

Волк, отступив под сень дуба, облизнулся и затрусил в чащу, сливаясь с ночной тьмой.

История шестая. Дорогами Зимнего Сна

Он упрямо шёл вперёд, противясь порывам леденящего зимнего ветра. Буря значительно усилилась в последний час, и из студёного спокойствия зимнего сна мир окунулся в бушующее ненастье. Над скалистым плато разыгралась вьюга - и бесчисленный рой снежных дробинок впивался ему в лицо. Обожжённая морозом кожа, казалось, прилипла к черепу, клинья двузубой бороды заиндевели, превратившись в заснеженные ветви древа с раздвоенным стволом. И лишь горели его глаза: два колючих огонька, прорывавшиеся из-под торосов ресниц, пытались пронзить белую хмарь, застилавшую весь окоём. Край этот никогда не был слишком приветлив. Суровый и небогатый на краски, он представал в своём сокрытом великолепии лишь тем, кто имел довольно почтения к его бугристой земле, седым скалам, редким кустарникам да стремительным рекам. И, конечно, достаточно сил, чтобы выдержать здешние условия. Теперь из заснеженного покрова выступали только изъеденные ветром скалы, неведомой силой поднятые некогда из пламенеющих недр мира. Какую историю хранят они, эти бастионы древних эпох?

Меч в задубевших от мороза ножнах покачивался в такт его шагам, чуть задевая порой левую ногу – но Стивен почти не обращал на это внимания. Он продолжал медленно подниматься в гору, стремясь пройти в чертоги могучей своей твердыни – Склепа Зимней Свирепости. Зубцы его башен поднимались невысоко, сокрытые в горных теснинах – все основные залы были выстроены им под землёй. Вырытый из пещер, Склеп был укрывищем Стивену во время его безмолвных странствий по стране людей. Изгой в окружающем его мире, он отстраняется от сородичей в поисках отдохновения – и никогда не находит его. Лишённый покоя, он бродит неприкаянным по земле уже многие годы - спутником ему только звон цепей, держащих меч у его бедра. В своих путешествиях он находит порой сокрытые от глаз простых смертных лазейки. Проходы в иномирье. Теперь, когда наш истинный, прежний мир расколот на части и безвозвратно потерян, в таких местах он может до времени затаиться и возжечь огонь своего духа.

Ты уже должен был достаточно изучить эти записи, чтобы знать - дух этот носит особое имя. Да, человече, под именем Флэймвулф я известен тебе все эти годы. И я продолжаю хронику Стивена Смолдера об исканиях его расколотой души.

* * *

…Вот и теперь он шёл, стараясь в обступившем всё вокруг белёсом сумеречье разглядеть ясно видимый прежде ориентир – горный хребет, преградивший проход в более южные пределы. Сапоги утопали в снегу, и ледяной вихрь неустанно жёг лицо, выжимая из глаз леденевшие тотчас слёзы.

И в вое ветра слышались ему демонические голоса, воющие и рычащие ему в уши жесточайшие песни - столь явственно, что резали саму кожу, оставляя на плоти мельчайшие зарубки. И снежные вихри формировали вокруг него силуэты неведомых существ - танцующих, зовущих за собой в неистовой пляске всеохватной бури. И Смолдеру стоило громадных усилий продолжать путь - почти не разбирая уже дороги. Почти животным чутьём он продолжал двигаться к цели – обрыву плато к югу отсюда. Ему помогало знание местности – чуть вздымавшейся вверх перед тем, как низринуться обрывом древнего разлома. Он злобно щурился в ответ насмехательствам ветра – и кожа на носу, ломая тончайшую наледь, морщилась в отдалённом подобии ощеренной волчьей пасти.

Чёрный доспех Смолдера, испещрённый царапинами отгремевших боёв и окованный шипастыми накладками, покрылся сединой изморози. Он стучал и скрипел, сетуя на то, что приходится боронить хозяина не от врагов из плоти и крови, но от холодной злобы зимних духов.

Его обладатель тем временем слушал голоса вьюги. Голоса, принадлежавшие сонму бесплотных существ – обретавших свои очертания в снежных вихрях. Недобрые усмешки, яростно раззявленные клыкастые пасти, гневно сомкнутые лики жестоких порождений мороза неслись на него. Они шептали, взвывали, визжали, кричали, ревели ему многогласою песнью снегов. Слушал, но не внимал – зов метели сбивал его с ног, в то время как целью его было добраться до обрыва. В конце пути, ему следовало отыскать тайный спуск вниз, в долину. Там он сможет хоть как-то укрыться от яростных шквалов рассвирепевшей ледяной бури.

Он не помнил, сколько шёл – быть может, сутки. Быть может, всю жизнь. Быть может, то был сон, или явь – он не разбирал. Не знал он, жив ли - или же давно умер. Как бы то ни было, он продолжал идти. Топор тяготил пояс, и баклер висел на бедре. Ноги адски ломило в тяжеленных, обрыдлых сапогах, которые одной только силою воли он переставлял шаг за шагом, взрывая снежный покров. Силою воли, питаемой лишь свыше – в голове его билась единственная мысль, рождённая дыханием духа. Теплившийся огонь молитвы Создателю не давал затухнуть огню жизни, что питал его плоть. Огонь Флэйма. Огонь, разливавшийся кровью по венам – державший его стоймя, наперекор союзу ветра и льда.

Где Флэйм сейчас? Где тот дух, что носился, бывало, под сенью лесов? Сгинул, исчез ли в безлунной ночи?

Лишь призрачное эхо его пылающего голоса всплывало в мозгу Смолдера. Разум ещё не покинул его – но он застыл, как вода в пруду ранней зимою, покрытая уже тончайшею коркою льда. Таким ему казалось сейчас всё его существо.

Но дух его жил – а значит, жил и он сам, в сердце ледяного вихря неся свой еле теплившийся огонь. Едва тлевший – но отнюдь ещё не затухший. Все чувства свои он обратил в слух – и ярящиеся завывания шторма казались ему симфонией: колдовскою мелодией хаоса и смерти.

Временами он мог расслышать необычные, диссонирующие обертона - и тогда губы его кривились в странном жесте. Более всего это походило на изувеченную улыбку - вылезшую из-под леденелой поросли усов словно упырь из могилы. Он хорошо знал эти звуки - спутники глухой зимней ночи, они запечатлелись на самой подкорке человеческого сознания.

Он мерно шагал, напрягая слух как никогда прежде. Такое бывало только в самых любимых его песнях, когда он старался уловить мотив и подхватывать слова в такт мелодии. Уродливая ухмылка превратилась в кривую линию плотно сжатых губ. Рука Смолдера, закованная в латную перчатку, легла на рукоять меча, - другая придерживала ножны.

Диссонансы слышались всё объёмней отчётливей. Всё громче, всё ближе – они набирали силу и вес, неслись сквозь полотно смертельной симфонии бурана. Сердце, этот подмёрзший кусок трепыхавшегося мяса, заходилось от этих звуков в леденящем ужасе. Но дрожь пошла на пользу Стивену – мириады иголочек страха растворились в его крови, как новое топливо, подброшенное в умирающий костёр.

Он слышал их. Они приближались – накатывались как волна прибоя на отмель. Он слышал рык – бурливший пеною инстинкт его врагов. Пора вступать. В этой симфонии не прозвучал ещё его собственный голос.

Он вдохнул, готовясь к страшнейшей проверке своего слуха на верность – и выдернул клинок из ножен двуручным хватом, развернувшись назад, встречая врага лицом к лицу. Меч запел на морозе, и с выдохом Смолдера погрузился в плоть прыгнувшего на него сзади здоровенного волчары. С чавканьем взрезая сотканную из тугих мускулов могучую шею зверя, с оттягом стальной клинок уже стремился назад, повинуясь рукам своего хозяина. Возле уха Стивена, ушедшего в перекат, беспомощно клацнули зубы, прервав жалобный взвизг смертельно раненного великолепного зверя. Встретив удар, тот осел на землю, и лапами пытался достать своего губителя. Кровь густым потоком хлынула на снег, заливая своей краснотой его девственно-белую поверхность - и белоснежный волк тоже перепачкался в красном.

Кровавой дугой пронёсся смертельно гудевший клинок, рассекая грудь другого волка, чуть промахнувшегося в прыжке. Распрямляясь, Смолдер не мешкая вонзил клинок в пасть кинувшемуся на него рассвирепевшему зверюге – лапы замолотили по земле, взрыхляя снег. Глаза человека и волка встретились на миг – грозово-серые и ярко-жёлтые; и скорбный взгляд Смолдера, вынимавшего меч из бурлившей алым фонтаном волчьей пасти, проводил в долину вечных снов мутнеющий ярый взор белого красавца.

Убийства волков никогда не доставляли ему радости. Он видел в них своих собратьев – лишь волею Провидения находясь в теле человека, он чуял родную кровь и глубоко скорбел о том, что им суждено сражаться насмерть. Или они тебя, или ты их. Всё просто и жестоко – особенно в такое время, как сейчас. Слеза вытекла из его глаза – и горячий след её быстро леденел на стылом лице.

Он развернул клинок назад, не имея времени повернуться сам – волк, напоровшийся на меч своей грудью, навалился на него, страшно щёлкая пастью и истекая кровью, заливая чёрный доспех Смолдера. Красные потоки лились на снег, и пар шёл клубами на месте битвы.

С диким рёвом вырываясь из-под туши волка, яростно пытавшегося ещё разодрать его доспех слабеющими лапами, Смолдер выхватил топор и едва успел тюкнуть им в нос следующему противнику, ринувшемуся слева. Отпрыгнув назад вместе со взвывшим волком, он успел развернуться и рубануть топором нового волка, прыгнувшего справа, по плечевой кости - превращая полёт рычащей белой смерти в жалкий визг охромевшей псины. Выламывая тому кости, вместе с топором он кувырнулся под атакой того волка, которому вмазал две секунды назад в нос. Стоя ещё на коленях, огрел страшным ударом из-за плеча ощерившегося на него зверя по нижней челюсти, выбивая её из сустава. Дикий крик боли огласил округу – двое раненых волков оглашали окрестности, предупреждая собратьев.

Достав широкий нож из поножей на сапоге, двумя быстрыми движениями Смолдер перерезал артерии двум зверям, прерывая их мучения. Закинув топор в петельку на поясе, он перевернул ногой тело павшего волка и, поставив на его тело сапог, выдернул меч из останков зверя.

Нового врага он почти не услыхал: лишь в самый последний момент он успел выставить меч поперёк пасти огромнейшего волка, наметившегося уже перекусить ему шею в страшно длинном прыжке. Удар был такой силы, что сбил Смолдера с ног – и оба смертельных врага, человек и волк, покатились по снегу. Волк, встав одновременно со Смолдером, клацнул челюстями – с губ и дёсен капала кровь, но его ранение было несерьёзным. Умные глаза зверя пылали жёлтым огнём ненависти. Этот монстр был больше всех, каких доводилось видеть Смолдеру. Возможно, больше он уже навряд ли когда-либо увидит. Полярные волки и так громадины – но это был поистине вожак их племени, каких-то почти медвежьих размеров.

- Пожуй металл! – рявкнул Смолдер волку. Он успел за эти секунды взять баклер и крепко сжать в кулаке его ремень.

Волк, будто поняв насмешку, ринулся на человека. Смолдер выставил баклер, отбивая атаку волчьей лапы, присел в уклонении от другой, рубанул мечом, отпрыгивая назад от страшно щёлкающих волчьих зубов – но лишь легко ранил своего противника, также чуть отпрянувшего назад.

«Матёрый зверюга, уже имел дело с мечниками» – подумал Смолдер.

Волк, наклонив голову к земле, зарычал, ощерив пасть. Его глаза исподлобья глядели на человека.

Смолдер, выставив щит и меч, точно так же наклонив голову, тоже зарычал – глаза его смотрели из полукружий шлема поверх баклера прямо волку в глаза. Он знал, что волкам это ненавистно, но, противясь клокотавшему в его теле ужасу, не смел отводить взгляда.

Смолдер понимал, что это был только пробный удар.

И в следующий же миг волк с яростью ринулся на человека…

…И долго бились они; и под натиском зверя человек неуклонно отступал, нанося волку незначительные царапины - только больше того разъяряя.

И вот, не сумел Смолдер противостать удару хищника – могучая атака когтистых лап пробила его блок, а клыки едва не прокусили ему шею – зацепившись за шлем и пластинчатую бармицу, волк встряхнул человека и бросил далеко вперёд себя.

Смолдер, порядочно пролетев в воздухе, стукнулся головой об острый камень – и тут же осознал, что волк отбросил его на самый край пропасти. Что ж, он добрался до него, усмехнулся про себя Стивен, смотря, как с триумфом к нему приближается волк. Могучий, красивый зверь, с великолепным белым мехом, подчёркнутым лохматым воротником, большой лобастой головой…

Короткий разбег, наскок… чудовищная пасть захлопнулась в дюйме от его лица – Смолдер, притворяясь обездвиженным, готовился к рывку несколько долгих секунд. Со всею стремительностью он откатился прочь, вонзая меч в бок животному – лезвие прошло между рёбер животного.

Смолдер оставил клинок в теле волка – времени вынимать его уже не оставалось. А он и так едва увёл голову от клыков хищника, сжавших его шлем – и горячая кровь капала из волчьей пасти, заливая ему лицо. Челюсти сжимались – того и гляди, зубы проломят шлем – пасть у волков чудовищно сильная, а уж у таких особей и подавно. Уже чувствовалось нешуточное давление на череп, когда Смолдер полоснул волка ножом по шее.

Но не успел он высвободиться из слабеющей волчьей хватки, как понял, что летит в пропасть вместе со своим врагом.

Гордый зверь отказался признавать поражение. Метнувшись из последних сил в пропасть, он забирал с собой в могилу и человека.

- Хоть в гибели мы едины, брат мой, - усмехнулся волку кашляющий Смолдер, вытаскивая голову из его пасти.

И лишь только свист ветра был им спутником в великом падении…

* * *

…Лёгкий снег сыпался из разодранной ткани облаков, плывущих над плато – и новорождённый месяц выглядывал временами из-за их завесы.

Рослая фигура в чёрных доспехах застыла в молчании на краю обрыва, сложив руки на груди. С ног до головы он был закован в полный доспех, с накинутым забралом шлема. К шлему приварен был венец с торчащими вверх зубцами-шипами.

Неведомый воитель осматривал место жестокой битвы – окровавленные трупы волков, полузасыпанные снегом. Мантия колыхалась вместе с обрывками цепей на его поясе, следуя его движениям – теперь движимая только ветром, гудящим над пропастью.

Следовали им и его прислужники – поджарые фигуры орков сновали неподалёку, переругиваясь время от времени друг с другом и успокаивая своих ездовых волков.

Взгляд его привлёк какой-то блеск - бледный свет молодой луны выхватил на снегу что-то металлическое.

Нагнувшись к земле, воитель поднял за краешек небольшой щит. Мигом выпрямившись, рассмотрел его повнимательней, смахнув с него снег.

- Каковы приказания, господин? - донёсся до его слуха грубый голос одного из орков. – Цели не обнаружено…

Ответом ему был лишь лязг клеймора, выхваченного из ножен. Зажав благородный двуручник одною десницей, воитель указал вниз, в пропасть. Орк быстро кивнул, побежав строить своих сородичей на исполнение безмолвного приказа.

Воитель поднял голову к небесам. Его незримые во тьме шлема глаза вглядывались в звёздный купол небес – полог облаков ещё только начинал приоткрываться…

История седьмая. Эльд, или "Восстание Мортидо"

Чудовищный, невообразимый по силе своей жар терзает всё моё существо. Пламенеющие вихри суть выраженье моей разорванной души. С ненавистью я продираюсь сквозь трясинные толщи бытия иномирной сущностью. Я – Эльд, отпрыск древнего пламени, из чьего естества сгустилась материя, и чей гнев разрушит её окаменелое, постылое нагромождение. Я знаю, что свободен от смертной оболочки.

Как я умер? Когда это случилось? Эти вопросы теряют для меня смысл – как и многие другие, привязанные так или иначе к такой абстрактной категории, как время. Оно было у меня - и его не стало. Кучка пепла, что утекла в могилу сквозь пальцы (по сожжению тела). Абстрактно не только время. Сама жизненность - очень зыбкая штука.

Я помню снежный вихрь, летящий в глаза и залепляющий мне лицо, и настигающий меня страх, и кровь, и падение в бездну. Не осталось ни глаз, с упрямой злобой прожигающих белёсый мрак вокруг меня, ни рук, сжимающих меч – единственную ограду от подступающей смерти; не стало, разумеется, и самого тела. Исчезло самое главное – страх. Смерть всегда сильнее. Она несёт непреложное освобождение, в самом прямом – даже, пожалуй, вполне вульгарном - смысле. Но почему я ещё существую как мыслящая единица? Каким образом явлены тебе эти строки?

Ты вспомнишь, как звучит мой грубый, лающий смех, если хоть раз говорил(а) со мной. Вспомнишь оскал, в котором едва можно прочитать тень улыбки. Предстанут ли твоему взору несмешливые глаза, полыхающие порой искрами безумной, потусторонней весёлости?

Может, да, а может, и нет. Да и неважно это теперь. Этот образ человека довольно скоро истлеет из памяти живущих, как сгорел он сам. Но что истлеет не столь быстро – плоды его неторопливой, нордической манеры мысли. А я всегда его подгонял. Ведь я огонь – и я иссушил лёд. Возгнал.

Того человека знали под многими именами.

Имя... оно если не определяет, то, по крайней мере, имеет целью предуказание сути его носителя. И, в конце концов, человек рассыпался.

Иногда тебе попадаются его обрывочные, полубезумные записи, в которых ты, если имеешь искорку интереса, можешь узнать о нём что-нибудь любопытное.

Ты можешь вспомнить, как я рассказывал тебе об огнях на болоте. Быть может, о заброшенном храме на вершине горы? Или смертной улыбке на бледном лице, охваченным в последний раз экзальтацией от ударов барабанов и рычащих песен орочьих скопищ.

Он пал, сброшенный волчьей погибелью со скалы своей последней битвы. И я, Эльд, пишу пеплом его костей, и мои ярые очи устремлены теперь в твою душу - приготовляя её для новых историй.