Хроника опавших листьев. Writober-2026

Темы челленджа

1. Ковчег

2. Алтарь

3. Печать

4. Веретено

5. Венец

6. Гробница

7. Идол

8. Катакомбы

9. Панцирь

10. Амулет

11. Оракул

12. Пергамент

13. Отрицание

14. Жертва

15. Маска

16. Склеп

17. Хранитель

18. Костёр

19. Зеркало

20. Иероглиф

21. Реликвия

22. Эликсир

23. Тотем

24. Скверна

25. Лабиринт

26. Затмение

27. Некрополь

28. Пантеон

29. Талисман

30. Канун

31. Погост

1 октября. Ковчег

Шел бесконечный дождь. Он стягивал мир тугими серыми нитями, стирая границы между рекой, лесом, небом, реальным и нереальным. Сущим и уходящим в пустоту. Этот октябрь выдался зыбким, словно тропинка на болоте, и обманчивым, будто сама топь.

На самом краю луга, среди вспухших от сырости ив, стоял Ковчег.

Не какое-то невиданное библейское исполинских размеров судно, что могло бы вместить сотни и тысячи живых существ. Это был ржавый остов старого речного дебаркадера, давно вросший дном в ил. Но те немногие, кто приходил сюда, называли его именно так.

Она сидела на палубе, завернувшись в промокший потрепанный плащ, и смотрела, как с неба льется бесконечная вода. Но нет, от такого дождя не случится Великого Потопа. Да и «каждой твари по паре» она здесь не собирала. А те, кто сюда приходил, не искали спасения.

Каждую осень, когда грани между мирами истончались до прозрачности осенней паутины, Ковчег собирал память.

Здесь оставляли то, чему не осталось места в наступающей зиме: шелест непроизнесенных слов давно ушедших людей, невнятный шепот забытых детских снов, огонек давно потухшего в брошенном доме очага.

Она не задавала вопросов. Она просто принимала.

Глядя, как с дуба падает очередной лист, Она думала о том, что такое осень и что такое смерть. Год завершается, умирает, уходит навсегда. Он не повторится. Не начнется снова. Он ушел. Но ведь остается память? А когда и память об ушедшем истончится и умрет? Что тогда? Возникнет что-то иное… новое. И в этом новом все же нет-нет да проглянут отголоски того, ушедшего, умершего и забытого.

Осень — это Великий Учет. Мир сбрасывает все, что слишком тяжело нести сквозь метели. Но то, что было любимо и дорого, не может просто исчезнуть в небытии. Оно должно как-то переждать, пережить, чтобы проявиться тенью, отголоском...

С туманного берега донесся тихий, похожий на вздох звук. На трап ступила фигура, сплетенная из полумрака, безликая, укутанная в саван из опавшей листвы и ночного холода.

— На этот раз ты забрала к себе многое, — прошелестел гость.

— Зима будет холодной, — тихо ответила Она. — Я не беру живое. Я лишь сохраняю то, что грело их, когда они были живы.

— Но они все ушли. Твой труд напрасен. Воспоминания, оставленные мертвыми, никогда никого не согреют. Разве ты не знаешь? Когда они вернутся, они не поймут, ЧТО ты сохранила. Вот это все не будет иметь никакого значения ни для одного из них!

— Они зачем-то хотели сохранить их, эти воспоминания, — вздохнула Она, — те, кто меня нашел. Значит, какую-то ценность они представляют.

— Когда они уходят, может быть…

— Я предложу их тем, кто вернется. Некоторые забирают...

— Из праздного любопытства!

— Пусть так.

Гость долго молчал. На палубу падали тяжелые капли. Затем ночная тень медленно отступила назад, растворяясь сыром воздухе.

Она снова вздохнула. Ковчег слегка качнулся, словно на волнах. Впереди Ее ждала долгая зима наедине с памятью сотен людей, которую они не хотели потерять, слившись с тем, что ждало их по ту сторону пелены тумана забвения.

У Нее когда-то было много имен, но сама Она помнила всего два: Сешат и Иш-Сак-Ик. Когда-то о ней знали все. Сейчас лишь немногие забредают в эти края перед тем, как уйти за грань. И еще меньше тех, кто находит дорогу к ней на пути в новую жизнь.

Но то, что Ей доверили, Она сохранит.

А забирать или нет, пусть каждый решает за себя…

2 октября. Алтарь

Не было ни холода, ни жара, ни боли, только тишина. А потом под ногами Ми Яо Лей вместо бесплотного ничто проявились склизкие доски, а в лицо ударил сырой, пахнущий прелой листвой ветер, она вздрогнула.

Над странным, стоящим посреди луга строением, немного напоминавшим корабль, нависли тяжелые тучи, готовые в любой момент разразиться ливнем.

— Что это?.. — шепотом выдохнула Ми Яо Лей. Она поднесла руку к груди. Не было боли. Но она хорошо помнила свой последний вздох, ожигающий легкие огнем, помнила снег и холод, сковавшие Юньцань, зиму, которая должна была стать бесконечной... — Я умерла зимой. В месяц Белого Дракона, когда замерзли даже священные пруды… Почему здесь листопад?

На краю палубы сидела Она в темном видавшем виды плаще. Ми Яо Лей поняла, что к Ней, какой бы нищей и убогой Она не казалась, обращаться нужно не иначе, чем «госпожа». Однако ни на одну из известных ей богинь Она не была похожа.

Госпожа поднялась и слегка кивнула Ми Яо Лей.

— Потому что здесь всегда Осень. Сюда приходят те, кому есть что оставить. Ты хочешь сохранить память о чем-то?

Из полумрака за ивами на них безмолвно смотрела безликая фигура, сплетенная из ночной тени и опавшей листвы. Гость наблюдал.

Принцесса Юньцаня шагнула вперед. Ткань ее платья, когда-то алая, как закат, казалась почти прозрачной, как и она сама. Ми Яо Лей посмотрела на свои ладони, в которых тлел слабый, мягкий свет, крошечный сгусток ее собственного прошлого.

— За гранью память стирается, да? — тихо спросила она. — Совсем?

— Память — слишком тяжелый груз для новой жизни, — откликнулась Госпожа. — Там, впереди, тебя ждет чистый лист, новая жизнь. Но то, что отдают Ковчегу, не исчезает бесследно.

Ми Яо Лей опустилась на колени прямо на мокрые доски, не чувствуя сырости.

— Многим кажется, будто сюда несут боль, от которой хотят избавиться, — продолжала Госпожа Ковчега. — Но это не так. Сюда отдают то, что слишком дорого, чтобы позволить ему сгореть в небытии. То, что мечтают вернуть… или дать ему шанс.

Ми Яо Лей подняла сгусток света ближе к лицу. Внутри него, словно в застывшей капле янтарной смолы, оживала картина.

Горный храм богини Минфэн Юньфу. Высеченный из серого камня алтарь, окутанный сизым дымом благовоний из сушеного яшмового лотоса. На алтаре россыпь белых нефритов и свежие ветви горной сливы. В том воспоминании Ми Яо Лей стояла перед алтарем на коленях, зажмурившись, и шептала молитву не о богатстве и не о процветании династии. Она молилась о весне. А за ее спиной, шагах в трех, недвижно замерла высокая фигура.

Молодой человек в черном одеянии. Тень от полей широкой шляпы скрывала лицо. Он не молился. Лон просто был рядом, хранил ее дыхание, ее жизнь и ее саму. Он редко нарушал молчание, но Ми Яо Лей даже с закрытыми глазами чувствовала тепло, исходившее от его присутствия.

— В Юньцане давно не было весны, — прошептала Ми Яо Лей, и по ее прозрачной щеке покатилась капля, неотличимая от дождевой. — Мы так и не увидели, как цветет персик у Храма Северного Ветра. Зима была слишком долгой. Я хочу оставить это. Если я забуду его имя, ступив за грань, то потом… вернувшись, пусть будет возможность вспомнить, как верно может защищать человек в черном. Надеюсь, он увидел новую весну…

Госпожа протянула ладонь. Свет из рук принцессы плавно перетек к ней, превратившись в крошечную, мерцающую в сумерках искорку, и скрылся где-то в глубинах ржавого палубного трюма.

— Я сохраню, — сказала Она. — А забирать или нет, решишь на обратном пути.

Ми Яо Лей поднялась. Подол ее платья больше не касался досок. Она взглянула на реку, уходящую в непроглядную туманную пелену, улыбнулась легко и спокойно, как улыбаются люди, завершившие важное дело, и сделала шаг с палубы прямо в сырую пустоту.

Для неопубликованного

"Цветы весенние сильнее льдом зимы"

3 октября. Печать

Ранняя сарланская весна не баловала теплом. Снег вокруг замковых стен уже потемнел, но холодный ветер налетал порывами, пронизывая до костей.

Двое молодых людей бродили вокруг молчаливой громады замка Бриссанде с самого утра. На обоих были тяжелые плащи, подбитые лисим мехом и украшенные дорогими фибулами, и высокие сапоги.

— Палец даю на отсечение, наш старик отправился прямиком к Темному! И нет! Он не в вечных муках падает в пустоту Запределья! Он там пирует, смотрит на нас и смеется! — говорил младший, Антуан де Бриссанде.

Он отступил на пару шагов от массивных ворот, вскинул руку и с короткого замаха выпустил в закрытые дубовые створки боевую огненную структуру, которая на лету превратилась в огненный шар. А тот с гулом ударился в ворота, на мгновение залив арку ярким ало-золотым светом… и бесследно растворился. По гладкой поверхности лишь пробежала легкая рябь.

— Цин-Дам, открой дверь, Темный тебя забери! — рявкнул Антуан, словно надеясь, что древняя магия испугается громкого слова.

Его старший брат, Жиль, стоявший чуть в стороне, не сдержал смеха:

— Да не ори ты. Думаешь, твои крики и ругань помогут? Если уж печать не поддалась двум моим связкам, то твоя истерика ее тем более только насмешит.

— Зато согрелся! — огрызнулся Антуан, зябко кутаясь в плащ и потирая занемевшие от колдовства пальцы. — Неужели отец перед смертью действительно не сказал ничего? Ни лекарям, ни сагартам? Вообще ничего?!

Жиль тяжело вздохнул, поддев носком сапога выглянувший из сугроба камень:

— Ни словечка. Слег на следующий день после нашей с тобой… — он умолк поджал губы, хмыкнул и продолжил: — Молчал три дня, только в стену смотрел. А когда пришел сагарт, просто отвернулся к окну и умер. Он… может и сам был не рад тому, что сделал.

Братья переглянулись, и на мгновение между ними повисла неловкая пауза. Прошло четыре года с тех пор, как умер Жерар де Бриссанде, и почти пять — с момента их собственной дурацкой, постыдной ссоры.

Причина теперь казалась настолько нелепой, что о ней даже вспомнить без нервного смешка было невозможно. Сьера Селестина де Реваль, юная, изнеженная красавица с золотистыми локонами и пустыми, как небо в июле на юге Фалланса, глазами.

Нашли из-за кого и за кого соперничать, право слово. Еще и подрались…

Закончилось всё пробитым плечом Жиля, лужей крови и криком младшего брата, что ноги его больше не будет в Бриссанде, пока старший в замке!

А через неделю: пока один брат отлеживался, а второй скакал дорогами Фалланса куда глаза глядят, прелестная сьера Селестина благополучно обвенчалась со старым графом де Тималем, с которым была официально помолвлена уже пару лет. Это не мешало ей разбивать сердца. Но до такой крайности дошло впервые.

— До сих пор не могу поверить, что мы из-за нее чуть не перерезали друг другу глотки, — качнул головой Жиль.

— Слышал, почтенное семейство подалось на юг. Не по нраву пришелся графу сарланский климат, — усмехнулся Антуан. — Знаешь, Жиль, я три дня гнал лошадь, пока она не пала. А потом пил где-то в Мулене еще почти неделю за твое здоровье. И за отца, конечно же… Эх…

С брат хмыкнул, прищурившись на тусклое мартовское солнце.

— Старик узнал, что произошло, ужасно взбесился. Я не сразу понял, что он готовит. А он все по замку ходил, что-то колдовал и приговаривал, мол, раз сыновья у него идиоты, то и замок им без надобности. И ведь как запечатал!

Они снова побрели вдоль крепостной стены к другому входу, надеясь, что там двери поддадутся наконец магии.

— Слышал, ты обвенчался-таки с сьерой Изорой де Клиссан? — с усмешкой проговорил Антуан, — и как оно?

— Что оно?

— Ну, жизнь женатого мужчины?

— А вот женишься и узнаешь, брат. У каждого же по-своему. Изора… удивительная женщина, — он слегка улыбнулся, — умная, сдержанная. И… Так не объяснишь. Потом приедешь в Жие, я вас познакомлю. А ты что же? Тебе тоже уже двадцать пять, Антуан.

— Ой, уволь! — Антуан молитвенно сложил руки. — Какая женитьба? Зачем мне это ядро на ногу? Пока я холост — передо мной весь Фалланс, да что там — весь континент от Кастарильи до Нирувана! Куда захотел, туда и отправился. А женишься — всё, де Бриссанде верность хранят до гроба, закон рода. Дед хранил, отец хранил, ты вот теперь хранишь… Скукотища! Нет уж, я еще погуляю. Жизнь и так слишком коротка.

Жиль лишь качнул головой, но спорить не стал. Сам он еще пару лет назад думал ровно так же.

Они обошли замок еще раз. Пробовали создавать парные структуры, пытались дозваться до каких-нибудь духов-предков, которые строили сие сооружение, Антуан даже сделал надрез и прижал окровавленную ладонь к воротам. Но Бриссанде оставался глух. Древний камень не принимал тех, кто должен был считаться его законными владельцами.

К вечеру похолодало. Ветер усилился, а небо на западе окрасилось густо-багровым.

Братья уселись прямо на каменный выступ у стены. Жиль достал из переместной сумки запечатанный мех с хорошим кастарильским вином.

— Ну что, сьер же Бриссанде, — проговорил он, сделав небольшой глоток и передав мех Антуану. — За нашу неудачу?

— За наше полное и безоговорочное поражение! — хохотнул Антуан, отпил вина, посмотрел на наливающийся закат. — Надо бы нам с тобой возвращаться, пока ворота Галлара не заперли на ночь.

— Да уж, — согласился Жиль. — Ночевать в предместьях, в каком-нибудь вонючем клоповнике — удовольствие сомнительное.

Допили молча, глядя на то, как солнце садится за покрытые проталинами холмы. Потом заглянули в родовую усыпальницу де Бриссанде, отдать дань уважения отцу, матери и вообще всем предкам. Жиль зажег лепесток огня в каменной чаше, погасший едва истлела вложенная в него магия.

Уходящее солнце бросило прощальный луч на резной карниз склепа, окрасив серый камень в розово-янтарный цвет.

— Вернемся сюда завтра? — спросил Антуан.

Жиль кивнул и усмехнулся:

— Думаешь, за ночь станем умнее?

Антуан лишь фыркнул в ответ.

На следующий день, увы, братьям пришлось покинуть Галлар. В Бриссанде они уже не вернулись.

Через год у Жиля и Изоры родилась дочь, которую нарекли Элизой.

А еще через год в ворота Жие, поместья Жиля и Изоры де Бриссанде, постучалась женщина с маленькой девочкой на руках. Она сказала, что нанял ее Антуан де Бриссанде быть кормилицей и нянькой его незаконнорожденой дочери, Идель. Кто ее мать – откуда ж простой крестьянке знать?

Девочка получила имя, как незаконнорожденная, но родня по крови: Идель ние Жие.

Спустя еще шестнадцать лет Элиза и Идель разгадали оставленную дедом загадку. Но ни Жиль, ни Антуан не дожили до этого момента.

Флэшбэк к «Маргариткам для бездарной наследницы»

https://author.today/work/617506

4 октября. Веретено

Тишину ночи нарушал стук и жужжание прялки. Ее пальцы привычно и ловко вытягивали из кудели серебристую пряжу.

Веретено жужжало, совершая свой бесконечный бег. Оно крутилось, наматывая на себя саму нить времени — прошлое, настоящее и то, чему только предстояло случиться. Ида была не прорицательницей. Она была живым воплощением смертной богини. Много лет смотрела на бесплотные нити бытия, и ни одна в ее руках не порвалась.

До сегодняшнего дня.

Веретено дрогнуло и вильнуло в сторону. Ида замерла. Нить под ее пальцами натянулась, зазвенела и вспыхнула ярким синим пламенем.

Ошиблась? Она ошиблась? О, Боги… Почему?

Она, провидица, чьи слова когда-то заставляли трепетать императора Нирувана, совершила ошибку. Но ведь будущее, увиденное ею тогда, не допускало иносказаний! Никаких! Как она могла проглядеть истину?!

Ида прикрыла веки, позволив жужжанию веретена унести ее память назад, сквозь толщу десятилетий.

В тот день перед ней стоял красивый мальчик с открытым, ясным лицом, бесстрашным сердцем и душой, ищущей, кому подарить свою верность и преданность. В его серых глазах не было ни капли страха перед ее древним искусством. Тогда она увидела его вполне недвусмысленное будущее. Увидела и вынесла приговор:

— Речной Риз сровняют с землей, — произнесла она тогда. — Всех тех, кто считает или будет считать тебя своим другом, постигнет жестокая участь. А ты сам станешь предателем и никогда больше не ступишь на земли Вестгардии, потому что возвращение будет означать для тебя смерть…

— Ты ошибаешься, — сказал он ей тогда. Глаза блеснули сталью. — Ты ошибаешься. Этого не будет.

— Я никогда не ошибаюсь!

Позже она следила за его судьбой. Веретено бесстрастно мотало виток за витком. Шаг за шагом Ида смотрела, как сбывается предначертанное ему странное, страшное, но достойное будущее. Сначала она даже надеялась на ошибку, ведь последняя часть ее предсказания, та, которую она не открыла мальчику тогда, предрекала смерть ей самой. Смерть от руки этого вестгардийца.

Но надежда умерла, когда во главе армии из Нирувана, которую послал император для усмирения бунтовщиков запада, стал сам советник магистра Ордена Истинного Творца. Надежда окончательно истлела в тот день, когда врата Речного Риза распахнули изнутри, впустив нируванскую армию, когда рухнул Круг Башен, и пришли вести о том, как город взят.

С тех пор Ида ждала. Забившись в самую глушь, туда, где не смогли бы найти ее ни серые, ни маги, она ждала своей судьбы. Она ждала, когда вновь столкнется со взглядом этих яростных серых глаз и эта встреча принесет ей смерть, быструю и неминуемую. С тех пор как она увидела этого мальчика, она точно знала, в чьи глаза взглянет перед тем, как отойти за черту.

Но стрижен… подчинение…

Это было тем, чего она не могла учесть тогда. Да и теперь, разматывая нити прошлого, все это казалось почти нереальным.

Ида резко крутанула колесо прялки, потянула свежую нить и вновь заставила веретено кружиться. Перед ее внутренним взором опять вспыхнули хитрые кружева — переплетение судеб, причин и следствий.

Да… она ошиблась. Но в таком водовороте событий прошлого и будущего когда-то давно она увидела лишь поверхность. Лишь сами факты: падение города, пламя, нируванскую армию под стенами Речного Риза. И ничего больше. Всего-то такая мелкая деталь, скрытый узел, пустяк… Печать подчинения воли, наложенная магами Ордена! Столько горя и крови могло не случится, заметь она много лет назад эту сущую безделицу! Он не был предателем по своей воле. Он сам стал жертвой, скрытым клинком в чужих руках.

Ида выпустила нить и сидела в сумерках, опустошенная, раздосадованная и ошарашенная.

Веретено с тихим стуком упало на деревянный пол.

Одного она не могла понять и принять до конца: почему даже сейчас, когда вся картина прояснилась, в самом конце ее собственного пути на нее из тумана будущего все так же смотрели эти серые, как сталь, пронзительные глаза вестгардийца? И в них по-прежнему не было ненависти к ней, лишь торжество человека, который с самого начала знал то, чего не смогла разглядеть судьба.

Для неопубликованного

"Холодный серебряный рассвет"

5 октября. Венец

На столе лежала корона.

Золотая, массивная, с несколькими мутноватыми синими камнями, поблескивающими на свету. Выглядела она, как положено древней короне: тяжелой, грубой и видавшей виды. Обод в одном месте был заметно деформирован. Но это-то конечно не большая проблема. Ювелиры в Вальмонри исправят этот дефект, даже не замучавшись. Однако… изделие все равно не вызывало никаких особо положительных эмоций у того, кто его разглядывал.

На лице некоронованного короля Фалланса Энрика да Эрти застыло такое выражение, будто смотрел он не на то, за чем ехал в самый Галлар из столицы. Словно перед ним было нечто, к чему он вообще не знал, с какой стороны подойти.

Мелиан осторожно протянула руку и кончиком пальца коснулась одного сапфира.

— И это в самом деле та самая корона первого короля Фалланса? Которую выковали еще при последнем императоре Сфала, и которую этот император передал твоему предку, признавая его правителем в этих землях?

— А как ты думала? Или тебе кажется, что это просто конфета в золотой обертке? — Энрик едва заметно хмыкнул, не переводя взгляда. — Наподобие тех, что продают на площади перед Кругом Башен в Речном Ризе?

— Ну… если и конфета, то очень большая, — пробормотала Мелиан, медленно обходя стол и рассматривая венец. Она остановилась напротив Энрика, посмотрела сначала на саму корону, а затем на его рыжую макушку. — Слушай, а тебе в самом деле придется короноваться этим?

— Ммм… — неопределенно отозвался Энрик, подперев подбородок кулаком.

— Она же великовата для тебя, Рик. — Мелиан прищурилась. — Сильно так великовата.

— Она для кого угодно великовата.

— Это что же, у первого короля Фалланса была такая огромная голова? — искренне удивилась Мелиан. — Как он вообще её носил? Напихивал он себе под нее чего-то что ли? Ну, чтоб держалась?

— Мммм… — снова промычал Энрик, даже не пошевелившись.

— А ты ее хоть примерял?

— Тяжеловата…

Мелиан перевела взгляд с потускневшего золота на мужа, снова на корону, а затем уголки ее губ дрогнули.

— Знаешь что… ты ее сразу после коронации слегка на бок сдвинь…

— Зачем? — он наконец поднял на нее глаза.

— А то сползет на глаза… ну если на ушах не повиснет. Выглядеть будешь очень величественно!

Смех, которым разразилась монаршая чета, гулким эхом отозвался в коридорах и переходах замка Бриссанде…

Зарисовка для "Маргариток..."

https://author.today/work/617506

6 октября. Гробница

В полумраке древней усыпальницы, неподвижно стоял воин. Иногда ему казалось, что битва закончилась лишь вчера, а иной раз приходило понимание, что она случилась вечность назад. Но одно оставалось для него неизменным: в глубине склепа на каменном ложе почивал его Владыка. И Воин нес свою службу век за веком. Он забыл собственное имя, забыл вкус воды и тепло солнца, но помнил приказ: охранять вечный сон повелителя.

А еще в этом каменном мешке иногда появлялся кот. Большой, черный зверь, с изумрудными глазами. Кот приходил неизвестно откуда, как-то проникал сквозь каменную кладку и терся о призрачные сапоги стража. Когда Воин опускал прозрачную ладонь на его шерсть, пальцы ощущали живое тепло. Кот мурчал, а после обходил все помещения гробницы, возвращался к Воину и смотрел на него, как будто вопросительно. Но Воин не мог понять, что за вопрос ему пытается задать это существо.

И вот однажды кот пришел не один.

Следом за ним появилась фигура, укутанная в саван из ночного холода и опавшей листвы. Гость стоял перед Воином, а кот устроился у его ног, переводя взгляд с одного на другого.

— Как долго ты здесь? — прошелестел Гость. — Срок твоей клятвы истек тысячу лет назад.

— Я охраняю Владыку, — отозвался воин. — Никто не посмеет нарушить его покой.

Гость покачал головой. Протянул руку и коснулся лба Воина. Тот отшатнулся… Но с глаз спала пелена, и он увидел, что каменное ложе давно развалилось. Гробница была пуста и разграблена много лет назад. Остались только голые, покрытые мхом плиты.

— Твой Владыка ушел за грань очень давно, — тихо произнес Гость. — А ты охраняешь пустую пещеру. Твоя служба бессмысленна.

Воин вздохнул.

— Если я уйду... Что ждет меня там? Говорили, что на пути к новой жизни все забываешь… Я тоже забуду все? Забуду, кем был, за что сражался, кого защищал?

— За гранью все сотрется. Память прошлого — слишком тяжелый груз для новой жизни. Нужна ли она младенцу? Но есть место, где можно оставить тень воспоминания. Правда, неизвестно, захочешь ли ты забрать ее. Многие забывают, что оно было им дорого.

Кот коротко мяукнул, ткнулся носом в сапог воина и пошел прочь. Воин замешкался на мгновение, взглянул на пустую гробницу и тихо вздохнул.

Они шли сквозь серую ночь, через лес, который уступил место вымокшему лугу, где среди вспухших от сырости ив чернел остов какого-то неведомого Воину судна.

Она сидела на краю палубы, завернувшись в потертый плащ, и смотрела на идущих. Кот с мягким урчанием прыгнул ей на колени и сразу улегся, свернувшись черным клубочком.

— Иди сюда, — тихо сказала Она, повернувшись к Воину. — Что ты принес?

Воин медленно опустился на одно колено и вытянул вперед прозрачные ладони. В его груди вспыхнула янтарная искорка.

Не было ни золота, ни триумфа, ни звона наград. Воин помнил лютую зиму и горный перевал. Острые скалы, режущий лицо ледяной ветер и уставшую, замерзающую армию. Все военачальники умоляли повелителя бросить маленькую нищую приграничную деревеньку.

«Враг пойдет там, — говорили они. — Пусть подавится этой добычей, а мы встретим его на перевале!»

Но Владыка вынул меч и ответил: «Правитель, что жертвует своими людьми ради удобной позиции, уже проиграл войнy». И он повел армию за собой, перешел через перевал и защитил тех, кто не надеялся на спасение.

— Потом менестрели сложили песни о других его победах в великих битвах, — произнес Воин, глядя, как искорка светлеет. — Но я хочу, чтобы сохранилось это. Если мне суждено все забыть, родиться заново без единого воспоминания, я хочу однажды узнать, что этот правитель, которому я служил, был Человеком.

Она протянула руку. Светлая искорка перетекла на ее ладонь.

— Я сохраню, — произнесла Она.

Воин поднялся, поклонился Ей, взглянул на туманную реку, уходящую в никуда, спокойно улыбнулся и шагнул с палубы в сырую пустоту. Туман принял его, и призрачный силуэт растворился без остатка.

Она проследила за ним взглядом, погладила кота и взглянула на Гостя, застывшего в тени ив.

— Ты привел его.

Тот раздраженно отмахнулся:

— Он торчал в этой гробнице тысячу лет и проторчал бы еще столько же. Бессмысленная трата вечности. А так — переродится, проживет новую жизнь с пользой.

Она негромко усмехнулась, опустив голову.

7 октября. Идол

В пустой деревне на краю Великой Степи стоял старый гранитный столп. Одни называли его Проклятым Камнем и обходили стороной. Когда-то это и впрямь был образ сурового божества, требовавшего жертв. Другие звали его Кошачьим Идолом и тоже старались не подходить близко. Люди вообще склонны придумывать разное и бояться его.

А в пустой деревне остались только кошки.

И они приходили к идолу каждый вечер, когда солнце клонилось к закату, делая сухую траву охряной. Крупный полосатый кот запрыгивал на самого идола, поворачивался к заходящему светилу и щурился и подставлял морду последним теплым лучам. Остальные: рыжие, черные, дымчатые с кисточками на ушах — садились у подножия.

Если в это время кто-то случайно забредал сюда, ему казалось, что кошки поклоняются идолу. Люди склонны приписывать животным собственные привычки. Но при этом сразу же считать их чем-то странным, а значит и страшным.

Но кошкам не было дела до людских страхов, пока никто не мешал им греться в лучах заходящего солнца.

— А что мы делаем? — спросил однажды юный глупый котёнок. — Благодарим солнце?

Полосатый кот лениво приоткрыл один зеленый глаз.

— Зачем нам благодарить солнце? Оно делает свою работу. Встает на востоке, заходит на западе. И так изо дня в день.

— Почему мы собираемся здесь каждый вечер? — не унимался детеныш. — Мы поклоняемся ему?

— Зачем нам поклоняться солнцу? Оно далеко и ничего о нас не знает. Бессмысленная трата сил.

— Но тогда почему?..

— Ты стоишь на камнях, которыми выложена эта площадка. Что ты чувствуешь?

— Тепло.

— Солнце зашло, а камень, напитался его светом, и еще некоторое время будет горячим. А на закате с юга дует теплый ветер. И здесь его как раз приятнее всего ловить, на согретом солнцем камне.

Кошки — не люди. Они не станут делать из солнца бога. Но знают, где место приятнее. И как только теплый ветер стихнет, а камень остынет, уйдут к другому «идолу»...