Хранящий жизни

Глава 1

Тропинка ужом вьётся посреди густого тумана. Пелена с обеих сторон подрагивает, изменяет свою форму, коверкает самые разнообразные силуэты за собой и теснится, но не покидает границ. Это создаёт бесконечно высокий коридор, чей потолок, если он вообще есть, находится вне поля зрения. Однако тут не темно — свет исходит отовсюду, а потому теней вовсе нет. Впрочем, кое-чего тоже не хватает — пространство окутывает абсолютная тишина, как если бы туманные стены поглощали даже мельчайший звук. Дорожка то поднимается в гору, то идёт в низину, порой едва не образуя отвесные склоны, но иногда встречаются просторные и открытые участки пути. Нередка и каменная мостовая, хотя чаще идёт обычная грунтовка.

Максим бесцельно идёт назад в прошлое и всё пытается выискать по ту сторону тумана хоть что-то интересное. Куда ни сунься — веет лишь скучными эмоциями. Значит, там не менее унылые события. Кажется, его занесло в самый отстойный момент своего прошлого. Парень не думает — просто шагает дальше, желая найти нечто действительно занимательное и весёлое.

Наконец чувствует яркие эмоции, драйв и нестерпимое желание гнать вперёд как можно быстрее. Повинуясь порыву, он сходит с пути и воодушевлённо сигает в туман, приземляясь на велосипед и на безумной скорости мчась по улице. Ветер свистит в ушах, треплет волосы и распахнутую рубашку на манер плаща. Впереди никого, а сзади разносятся гневные крики отстающих соперников. Он первый! Ещё чуть-чуть, и он победит! Даже ухабистая дорога не помешает ему! Едва пролетев финишную черту, Максим бьёт по тормозам и с заносом разворачивается лицом к проигравшим, пока пыль из-под колёс летит дальше.

— Да! Да!!! Вот так вам! Кто тут король улиц?! — не стесняясь неудачников, орёт он на всю округу и пытается отдышаться, унять колотящееся сердце. В ответ гробовая тишина — болельщиков у него тут нет, так что среди собравшихся не находится желающих поздравить выскочку из города с триумфальной победой. «Ха! Деревенские лузеры!» — добавляет он про себя.

— Браво, браво! — под сопровождение хлопков раздаётся голос из толпы, и Максим оборачивается. — Уделал местных пацанов на своём скоростном корыте. И ты ещё называешь себя королём улиц? Ну молодец, молодец. Слабо их пешком обогнать?

— Чё? — адреналин сходит, даже одышка испаряется от такого напора сарказма. На Максима наступает какой-то невзрачный парень в чёрной футболке с нарисованной на ней жёлтой улыбочкой-смайликом, взятой в незамкнутый круг. У него на лице нечто среднее между снисходительной ухмылкой и оценивающим взглядом. — Ты вообще кто такой? Хочешь тоже погонять? В очередь, — Максим красноречиво сплёвывает густую слюну.

Выскочка подходит совсем близко и только потом перестаёт издевательски аплодировать. Максиму неприятно от такой дистанции, и он откатывается на велосипеде чуть назад, за что получает очередную усмешку — ну что за высокомерный кретин к нему привязался! Вот только лицо какое-то знакомое. Может, прошлым летом его тут видел? Да не, запомнил бы. На воспоминание накатывает огромная волна марева, поглощая собой всё и вся. Через секунду пелена расступается, а Максим снова оказывается в туманном коридоре — точно там же, где был ранее.

— Весь в мать, — за его спиной цокает языком уже знакомый голос. — В твоём возрасте она тоже называла себя королевой улиц и дразнила меня улиткой, — он хмыкает. — Вечно отставал за ней.

— Ты знаешь мою маму? — оборачиваясь, спрашивает Максим. Выскочка из летних велосипедных гонок увязался за ним. Где же он его видел? Внешность у сверстника самая обычная: тёмные волосы, бледная кожа без изъянов, странная футболка, банальные синие джинсы и лёгкие кеды с идеальной белой полоской подошвы. На вид не старше шестнадцати. Не дожидаясь ответа, Максим шагает по тропинке меж туманов. Кажется, теперь он идёт в сторону настоящего.

— Ну знаю, и?

— Как вы познакомились? — Максим задаёт новый вопрос.

— Ты реально не догоняешь? — с раздражением спрашивает «смайлик», а затем тычет пальцем в свою физиономию. — Неужели не узнаёшь?

Максим напряжённо сводит брови в линию и шагает дальше. Да, память на лица у него отменная, вот только сейчас работает из рук вон плохо. Соображалка скрипит, кряхтит и словно вот-вот выдаст «ERROR 404», но кое-как рожает ответ, который вызывает ещё большее недоумение.

— Точно! — Максим бьёт кулаком в ладонь. — Вспомнил!

Он разворачивается, смотрит в опустевший коридор и прислушивается к своим ощущениям. Откуда-то с той стороны невидимой, но прочной ниточкой его тянет к себе искомое воспоминание. Одно единственное за всю прожитую жизнь, смутное, но не забытое. Оно там, оно зовёт его. Парень бегом устремляется к нему, мысленно сматывая клубок из этой самой ниточки. Вокруг одна и та же картина, разница только в эмоциях, которые доносятся до него из-за тумана. Те сменяют друг друга быстрее, чем он успевает хотя бы прочувствовать их. Максима посещает безумная идея, и он погружается в пелену, из которой тянет солёным бризом, моментально оказываясь в последней принудительной поездке на черноморское побережье. Игнорируя раскалённый песок и палящее солнце, бежит по пляжу и старается не смотреть на бескрайнее море, пересекая одно воспоминание за другим, что сплетены друг с другом единой ассоциативной связью. Через пару секунд парень вновь оказывается на тропе, но уже в совершенно другом её месте, а с моментом входа в туман его отделяют почти двенадцать лет жизни, которые удалось преодолеть маленькой хитростью. До цели остаётся всего ничего. События этого отрезка времени сейчас кажутся ему слишком максималистичными, беззаботными, удручающе наивными и такими желанными. Закатывая глаза от обилия ярких эмоций четырёхлетнего себя, Максим бесстрашно заходит в пелену, усаживаясь детским телом в заботливые объятия.

— Бабушка, а это кто? — он тычет пальчиком в фотографию взрослого мальчика за каким-то столом и в большой зелёной панамке.

— Это Андрей, — не сразу и тихо отвечает та. — Твой дядя.

— А где дядя Андрей?

— Он… он на небесах, малыш.

Максим сосредоточенно смотрит на снимок в альбоме, обдумывая смысл услышанного, а затем поднимает голову к потолку и пытается вспомнить то странное слово…

— Он лётчик! Как дедушка! — мальчик смеётся от своей сообразительности. — А когда он прилетит? Почему ты плачешь, бабуль? — улыбка моментально исчезает с его лица.

— Андрей не прилетит, малыш. Он умер.

— Умер? — Максим тянет это слово и никак не может осознать, как такое могло произойти с его новым дядей — тот же не зверушка или комарик какой-то, только они умирают.

— Что ты тут делаешь? — холодный и недовольный голос заставляет его посмотреть в сторону. Андрей опять в чёрной футболке с жёлтой улыбочкой сидит на краю дивана и раздражённо смотрит на мальчика. В отличии от рисунка на груди, лицо у парня отнюдь не доброе.

— Я вспомнил тебя! — задорно отвечает Максим и демонстрирует парню его фотографию в альбоме. Разницы между снимком и гостем этого обрывка прошлого практически нет — лишь другая одежда и эмоции. — Это ты! Ты Андрей!

Парень бросает резкий взгляд на бабушку, что безучастна к их диалогу, и тут же отворачивается, кривится, словно у него скрутило живот, и поднимается с места. Он уходит из комнаты, а Максим замечает, что каждый шаг даётся ему с трудом, даже через силу. Сквозь пол и окна в дом проникают клубы тумана и поглощают всех троих одного за другим.

— Ты мой дядя? — спрашивает Максим уже взрослым голосом, когда на тропе появляется уходящая чёрная фигура. Из детского воспоминания ему удалось прихватить с собой заветную фотографию, но та обращается в чёрный туман и проскальзывает сквозь пальцы, растворяясь в воздухе. Видимо, оставить при себе сувенир из прошлого нельзя. — Ты же умер ещё до моего рождения. Тебя не может быть… — он мысленно спотыкается и подбирает слова для окружения. — …здесь! Бред же!

— Вижу, доходит до тебя, как китайский до папуаса, — уходя прочь, отвечает Андрей. — Подумай ещё денёк. Может, до завтра накопится достаточно мыслей. А сегодня у меня нет настроения здесь находиться.

С этими словами он, подобно своей фотографии, обращается в чёрный сгусток и растворяется в воздухе. Максим остаётся один. Совершенно один и без какой-либо цели. Он оглядывается посреди четырёхлетних воспоминаний. Теперь это место выглядит совершенно по-другому: приторное безмятежное, безжизненное и таинственное — не хватает только атмосферной музычки и можно подумать, что это какая-то виртуальная игра, сотканная из событий его прошлого. Те, впрочем, только добавляют беспокойства. Парень никак не может разобраться, где он вообще, как сюда попал и как выбраться. А загадочный Андрей оставил после себя ещё одну гору вопросов без малейшей подсказки.

Больше морально, чем физически устав бродить, Максим заходит в очередную пелену, от которой веет чем-то достаточно простым, без ярких эмоциональных акцентов — хватит с него уже приключений на сегодня. Это оказывается двор родной многоэтажки, на детской площадке которой он медленно раскачивается на качелях, сохранив подростковое тело. Вокруг ни души — только он и мерное поскрипывание цепей, что убаюкивают его, а прохладный ветерок так успокаивающе ласкает лицо, что парень глуповато улыбается, методично отталкиваясь ногами от земли. Хорошо тут, безмятежно, можно вечность просидеть и ни одна мысль не посетит твою голову.

Откуда-то сверху до Максима начинает доноситься незнакомый женский голос. Едва слышный, так что слов не разобрать. Вслушиваясь в него, парень смотрит в голубое небо и улавливает мелодичный тон, отчего улыбается, только уже радостно. Незамысловатый мотив расслабляет, в душе появляется невиданная ранее лёгкость и умиротворение. Он сам не замечает, как начинает воспарять, цепи выскальзывают из рук, а качели остаются внизу. Там хорошо, там он обретёт спокойствие — кажется, именно это хотят донести до него слова песни. Он верит в это всей душой, всё быстрее и быстрее устремляется туда, уже предвкушая вечный покой.

Прямо перед ним проносится ослепительная молния. В тот же миг пространство сотрясает оглушительный раскат грома, а сердце Максима со всей силы ударяется о рёбра изнутри. Он вздрагивает, а лицо перекашивает гримаса боли. В грудь словно насильно воткнули тяжелейший камень, и его начинает тянуть обратно к земле.

«Нет! Нет!» — мысленно вопит парень. — «Ещё чуть-чуть! Не надо!!!» — он отчаянно тянется рукой до неба и цепляется пальцами за воздух, всеми силами противясь гравитации. Пытается орать, молить о помощи, но из распахнутого рта вырывается лишь истошный хрип.

Ещё одна вспышка попадает прямо в него, и Максим подстреленным ангелом пикирует вниз. Новый удар сердца совпадает с падением на твердь и порождает землетрясение, от которого весь его мир вздрагивает, на миг вновь наполняясь жизнью.

«На помощь!!!» — из последних сил хрипит парень, протягивая ладонь к небу. Женский голос так близко. Она зовёт его, до сих пор ожидая с распростёртыми объятиями. Такими желанными и недосягаемыми. Он пытает встать, вновь воспарить прочь от этой боли, но чьи-то руки обхватывают его и прижимают к груди, в которой не бьётся сердце.

— Не слушай голос! — кричат в самое ухо.

Максим вырывается, трепыхается пойманной в заботливый плен птицей, беззвучно вопит и опять перестаёт чувствовать противную гравитацию. Его тело постепенно становится подобно бесплотному туману, просачивается сквозь нежеланные объятия, а небеса вновь становятся ближе. Он снова парит!

— Ну же! Ещё разряд! Сейчас же!!!

Молния летит точно в Максима и попадает прямо в сердце. Он в очередной раз падает на землю и вызывает новую волну землетрясения, отчего его тело возвращает былое состояние, а умирающее воспоминание окатывают прежними эмоциями. Ему больно настолько, что удаётся ничего не чувствовать. Эта боль концентрируется где-то в груди, горит в нём, пылает, растекаясь по венам уже багровой яростью и наполняя силой. И всё благодаря ей. Её голос становится тише, едва слышимым среди царящего вокруг грохота, но песня не окончена. У него есть время, есть силы добраться до неба, надо только выбраться.

Не щадя глотку, Максим орёт и медленно преодолевает сопротивление настойчивых объятий, сантиметр за сантиметром раскрывая их.

— Слушай мой голос! Я здесь, я с тобой, и ты не один! Думай о живых! Твоя мама ждёт тебя! Твоя девушка ждёт тебя! Борись, чёрт тебя дери!

Новый раскат грома приносит не боль, а неожиданное спокойствие. Гроза исчезла, как если бы её никогда и не было. Родная многоэтажка снова сияет на фоне голубого неба. Обессиленно замерев, Максим смотрит туда, наверх, и по его щекам текут слёзы отчаянья, пока в груди раздаётся мерный стук сердца. Голос оставил его. Оттуда больше не льётся песня, его уже никто не ждёт.

Максим окончательно вырывается из ослабевших объятий и встаёт на ноги. Перед ним на земле с раскинутыми руками валяется бледный Андрей, который измученно и победно улыбается ему.

— Ой, ну не реви, а.

— Что ты сделал?

— Ты всё ещё жив, — нравоучительно отвечает парень и указывает на него пальцем. — Вот что я сделал.

— Что! Ты! Сделал?! — кричит Максим и бросается на гада с кулаками. Он целится ногой в развалившееся тело, но Андрей уворачивается, и так несколько раз подряд. Ему удаётся встать на ноги и с лёгкостью уклониться от серии ударов, после чего подставить подлую подножку. Максим падает и утыкается носом в колючую свежескошенную траву, почти сразу ощущая тяжёлое колено между лопаток. Он замирает, готовый к любой участи — если уготована смерть, то это лишь приблизит его к обладательнице того чудесного голоса.

Но ничего не происходит. Андрей устало вздыхает.

— Где ты? — устало спрашивает он в самое ухо.

Колено исчезает. Максим беспрепятственно переворачивается, но Андрея нигде нет. Парень усаживается на землю в попытке придумать что-нибудь, а потом бессильно падает на спину и раскидывает руки в стороны. Мотив той песни всё ещё вертится в голове, но медленно стирается из памяти, прямо как сон. Слёзы больше не текут, вместо них его душу методично изъедает тоска. Он упустил свой шанс оказаться в столь желанном месте. Ему помешали. А ведь не хватило всего чуть-чуть!

Максим тянет руку к небу. С такого ракурса ему кажется, что всё же удалось достигнуть того самого мира, но нет — лишь кажется. Мерзость. Конечность безвольной плетью падает вдоль тела, и парень вздыхает от навалившейся на него усталости. Он просто лежит в окружении застывшей монолитом тишины, пока многоэтажка и детская площадка медленно рассеиваются в воздухе, а солнце приближается к зениту, заливая своим сиянием бесконечно глубокую лазурную гладь. Свежескошенная трава вырастает выше его тела и начинает волнообразно шевелиться под лёгкими порывами ветерка. Максим вымученно улыбается сработавшей шалости — выдуманное воспоминание не менее выдуманного места появилось вокруг него, в некотором смысле унеся прочь от случившегося.

Андрей сказал, что Максим всё ещё жив. Даже если допустить, что это не глупая оговорка, парень по-прежнему смотрит на небо с той же тоской упущенного шанса. Возможно, в иной ситуации эта фраза и повергла бы его в глубокий шок и вызвала ужас, но после услышанной песни смерть для него больше не Конец, а переход гораздо выше — туда, где он однажды ещё окажется, если билет не выдаётся один раз в жизни. А если всё случившееся с ним здесь — всего лишь сон? Ему не нужно двигаться, чтобы почувствовать уверенный стук в груди. Нет, от пережитой недавно боли и кошмара он бы обязательно проснулся.

Где ты?

Брошенная напоследок фраза сама по себе всплывает в памяти. Он не может ответить на этот вопрос. Где он? Явно не посреди в воображаемого луга. Сколько бы Максим ни пытался узнать, сопоставить факты и самые безумные догадки, ответ никак не приходит на ум — это место подвластно ему, но вне его понимания. Парень закрывает глаза и прислушивается к шелесту травы, мыслями же представляет себя идущим по вымощенной камнем тропе в сторону конца воспоминаний. Ведь только там можно найти ответ на вопрос, если он вообще есть. Обрывки уже случившихся событий проносятся мимо быстрее, чем если бы он бежал. Они ему не интересны. Через много промелькнувших мимо лет жизни туманные стены начинают сужать проход, который обзаводится капитальной мостовой из тёмно-коричневого камня, на пути появляются ступени то вверх, то вниз, и в конечном итоге белоснежная пелена преграждает ему путь.

Он открывает глаза и оказывается перед загадочной преградой на своём пути. Осторожно, с опаской прикасается к ней. Нечто внутри Максима подсказывает ему, что это не тупик. Там что-то есть, но это не обычные воспоминания. Они не стёрты, но порублены на куски и перемешаны, словно попали в блендер. Остались лишь ошмётки, рваные эмоции и смутные образы, но это так, лишь эхо.

Где ты?

Чтобы узнать ответ на этот вопрос, Максиму придётся погрузиться в эту пучину.

— Не лучшее решение, — заявляет знакомый голос позади, когда рука парня уже по локоть уходит в туман. — Ты целую неделю валялся в траве, чтобы бездумно сигануть туда, куда не следует?

— Там последнее, что я помню, — не шевелясь, отвечает Максим. — Ты сам сказал…

— Я спросил, где ты, а не приказывал сигать в месиво стёртых воспоминаний.

— Стёртых? — парень напряжённо оборачивает. Видимо, он всё ошибся в выводах. — Кем?

— Твоим подсознанием. — Андрей стоит в паре метров от него со сложенными на груди руками, над которыми на футболке выглядывают два жёлтеньких глазка-пятнышка. — Но ты можешь отсюда прочувствовать то, что всё же уцелело. Просто дай этому проникнуть в тебя, как рентгену.

Максим пользуется советом, снова погружает руку в туман и пытается прочувствовать то, что там скрыто. Не сразу, но до него начинают долетать осколки, крошечные песчинки и без того маленьких событий. Они накапливаются, растут, в конечном счёте обретают незаконченную картину ощущений и эмоций. На него начинает накатывать нервозностью и болью, на губах появляется привкус крови, тело вздрагивает от холода, а изо рта вырывается облачко пара. Он ощупывает занывшее лицо, но ничего на нём не находит. Потом до него начинают долетать голоса. Невнятные обрывки фраз кружат вокруг него, сливаются воедино и завывают в унисон. Громче, громче и громче, до оглушительной какофонии. Максим выдёргивает руку и хрупкий контакт с последними воспоминаниями обрывается, как рвётся тонкая ниточка.

— Я с кем-то дрался. Зимой. Или меня просто избили, — озвучивает он гипотезу.

— Нет, ты всё же дрался, — поправляет его Андрей. — И весьма успешно, надо сказать — двоих отправил в травму.

— Тогда где я? Что это за место? Скажи мне! — выпаливает Максим и сам не понимает: либо умоляет, либо требует дать ответ. Парень подходит к нему на расстояние вытянутой руки. Их взгляды пересекаются. Андрей смотрит внимательно, но не на него, а сквозь — словно думает о чём-то своём. Максим сжимает челюсти и сдавливает губы в тонкую полоску. В открытую умолять того, кто знает правду, выше его достоинства. Андрей кончиком пальца касается его лба.

— Ты тут. А это место — твоё подсознание. Мир твоих воспоминаний, каким ты сам его построил.

— Но… — Максим не может закончить фразу, погружённый в нахлынувшие размышления — слова застревают в глотке в стремлении вырваться первыми. — Как мне выбраться?

— Пока никак, парень. Ты в коме уже две недели, но очнёшься, когда наступит время. Такой ответ тебя устроит? Но-но-но! — он перехватывает Максима, который едва не вступил в туман.

Тот выдёргивает руку и напряжённо смотрит на собеседника. Это не то, чего он ожидал, даже никогда не думал о подобном. Это не смерть, а нечто другое: незнакомое, опасное и ужасающее. И как ему на такое реагировать? Особенно если услышанное и происходящее правда, а не плод его больного воображения.

— А ты кто? Моя совесть? Или фантазия?! — после размышлений он выпаливает новый вопрос.

— Я просто дух из больницы, в которую тебя доставили после драки. Ни больше, ни меньше, — заявляет Андрей с такой серьёзной невозмутимостью, которую парень никогда не слышал. — Давай лучше зайдём куда-нибудь и спокойно поговорим обо всём, что захочешь. Времени у нас достаточно. Да не кусаюсь я!

Осторожно взяв его за запястье, призрак, который совсем не похож на классического призрака, ведёт Максима куда-то прочь и затаскивает в туман невдалеке от места встречи. Через миг они оказываются на кухне в его квартире. За жалюзи на окне мигает новогодняя гирлянда, а на плафонах висит разноцветная мишура и свисает миниатюрная ёлочка. Комната пропахла ароматами, которые вызывают приятную ностальгию. Возле плиты стоит его мама и нарезает морковку. Её действия не прерываются ни на секунду, она не замечает сына с гостем и методичным, зацикленным движением никак не может прикончить овощ.

— Почему тут? — спрашивает Максим, когда Андрей деловито открывает холодильник и начинает по-хозяйски ковыряться в нём. Услышав вопрос, тот выглядывает из-за дверцы и виновато пожимает плечами.

— Первое попавшееся воспоминание. Почему нет? Будешь? — он демонстрирует две бутылочки питьевого йогурта с черносливом. Не дожидаясь ответа, Андрей ногой захлопывает холодильник и вальяжно устраивается за столом, закидывая пятки на противоположный стул. — Давай, я знаю, что будешь, — свинчивая крышку, парень улыбается. Максим осторожно присаживается на свободное место напротив, уже привыкая к непрерывному стуку ножа о несчастную морковку. — Твоя девушка почти каждый раз приносит странную штуку, пропахшую этой фигнёй. Говорит, ты обожаешь его.

— Настя приходит ко мне? — отпивая холодный напиток, Максим улыбается тому, что его возлюбленная навещает его и даже приносит «штуку» с черносливом. Надо же, узнала откуда-то о его тайном пристрастии. К удивлению, он чувствует во рту этот ни с чем не сравнимый вкус. Здорово! Окажись в бутылке непонятная бурда, тут же вылил бы всё в раковину.

— Э… — на лице Андрея с фиолетовыми йогуртовыми усиками появляется недоумение. — У тебя амнезия? Её зовут Лизой. Такая, простенькая, в очках-лупах, одежда на троечку — явно не из состоятельных.

— Лиза не моя девушка! Она просто одноклассница, — сконфужено поправляет его Максим, мимоходом вспоминая ещё детсадовскую подругу.

Андрей фыркает, едва не выплёвывает йогурт и смотрит настолько снисходительно, что ему становится неловко. Что призрак может знать о Лизе такого, чего не знает он? Андрей наклоняется над столом и прикрывает рот ребром ладони, будто его сестра может услышать.

— Твоя «просто одноклассница» слишком влюблённо тебя целует, прямо как спящую красавицу, — на усатой физиономии появляется ехидная улыбка. Максим поджимает губы и чуть отстраняется назад. Его щёки покалывает румянцем, а взгляд никак не может сфокусироваться на одной точке. — В губы, — звучит контрольный, за которым следует большой палец вверх. — Она думала, что вас никто не видит, но я видел, — Андрей уже совсем не скрывает довольную лыбу. — Девчонка молодец. Пока ты в коме, не теряет время и прямо-таки крушит френдзону. И маме твоей она нравится.

— Давай. Сменим. Тему. — Отчаянно просит Максим, сверля взглядом содержимое бутылочки и стараясь не слушать. Нет, это точно не его Лиза, которая из маленькой озорной девочки выросла в тихую и скромную девушку. У неё и парня-то никогда не было! С чего бы ей делать с ним такое? Услышав характерное «кхм», Максим обнаруживает, что уже некоторое время ощупывает свои губы и представляет поцелуй с подругой, которую всегда считал только подругой. За это время Андрей успел загадочным образом избавиться от бутылки и усиков. — Ты правда призрак? — в ответ кивок. — Как?

— О… — тянет парень, откидываясь на спинку стула и рассматривая мишуру на плафоне. — Ну, я умер, вроде как.

— Тебе смешно? — отпив йогурт, спрашивает Максим. Он не понимает, как об этом можно говорить с улыбкой на лице.

— Ну да… — его эмоции стремительно меняются, и через пару секунд Андрей размышляет о своём, скрещивая руки на груди. — После стольких лет такой жизни собственная смерть уже не кажется чем-то ужасным или из ряда вон. Хочешь знать как?

— Эм, не особо, — парень кривится, как если бы в его йогурт прыснули гнилью.

— Хах, ожидаемо! А вообще, ты второй за двадцать шесть лет, кто спрашивает меня об этом, — проговаривает едва слышно.

— А кто первый?

Андрей бросает на Максима пронзительный взгляд, и тот прячется за очередным глотком йогурта, а затем мысленно даёт себе подзатыльника, чтоб не ляпнуть ещё какую глупость. Когда отстраняется от бутылочки, призрака уже стоит у окна и смотрит наружу сквозь жалюзи.

— Её звали Асей, — задумчиво говорит призрак. — Она не была пациенткой ОРИТ, как ты. Зато была частым гостем в кардиологии. Эх… — по голосу Максим догадывается, что Андрей грустно улыбается. — Знаешь, я ведь ничего не помнил, когда стал духом, — ни к месту задорно вставляет он. — Я был заперт в границах больницы, ни ел, ни спал, никто меня не видел и не слышал. Что бы я ни делал, всем было плевать. Сначала было весело, а потом нет. Ася оказалась первой, кто увидел и услышал меня. Именно она помогла мне тогда собраться с мыслями и не сойти с ума. Она стала моим другом и причиной многих моих решений. Очень многих. Знаешь, что самое забавное в Асе даже сейчас? — Андрей разворачивается и медленно подходит к столу.

— М? — делая пару больших глотков, спрашивает Максим. Йогурт никак не желает заканчиваться или греться — всё так же холодит и оттягивает ладонь.

— Она считала меня, бесплодного духа, вымышленным другом-призраком. Вымышленный друг, Макс! — Андрей смеётся и боком к нему падает на стул. — Она предложила мне безумную идею: раз я не мог ничего вспомнить, то мог бы подсмотреть воспоминания других, живых людей — вдруг встречу себя там и случится бум! — он хлопает в ладони. — Вот только тогда силёнок мне хватало лишь на то, чтобы проникнуть в разум бессознательных детей в коме. Всё время я проводил с Асей, а когда она была занята или спала, блуждал по вот таким же внутренним мирам в поисках самого себя. Это оказалось без толку.

— Она видела тебя? Ты же призрак.

— Я дух. Но да. Три клинические смерти за восемь лет жизни позволили ей быть одной из немногих, кто мог видеть меня.

— И что с ней стало? Она выздоровела?

— Нет, — Андрей отворачивается. — Через месяц после нашего знакомствам у неё произошла четвёртая остановка сердца, — постукивая пальцем по столешнице в такт нарезанию овоща, ответил призрак. — Её душа прошла сквозь мои пальцы, как поток горячего воздуха, а я ничего не смог сделать. Слушай, меня это задолбало, — он отчаянно посмотрел на свою сестру, которая никак не могла прикончить морковку. — Давай сменим место! Пошли отсюда!

Выйдя на тропу, Максим распрощался с бутылочкой йогурта, ставшей туманом — было ожидаемо, но попытаться спасти такое чудо стоило. Дорожка здесь узкая, извилистая, со множеством ступенек то вверх, то вниз. Двигаясь за Андреем назад в своё прошлое, парень касается рукой пелены с разных сторон — вот уже какое время они идут по скучным и рутинным событиям школьной осени, слегка разбавленными свиданиями с Настей по выходным. Вот-вот нагрянет последнее лето.

— У тебя тут всё настолько скучно… — бросает Андрей, шагая впереди и засовывая лицо то в одно воспоминание, то в другое.

— Это моя жизнь, вообще-то.

— Ась? Я про вот это всё, — призрак покрутил руками вокруг себя и вверх, намекая на обстановку. — Тропинка, туман. Ничего не видно и скучно. — Андрей подходит вплотную к Максиму и пристально заглядывает ему в глаза. — Что ты скрываешь, племянничек?.. — от таких слов парень поджимает губы и сводит брови. — Пха-ха-ха! Видел бы ты сейчас своё лицо! Да шучу я, — призрак панибратски хлопает его по плечу и идёт дальше. — За прошедшие годы и тысячи увиденных мною миров, хуже всего был только город суицидника-неудачника. Руины! — он сокрушённо трясёт руками в воздухе. — Пацан за неделю превратил свои воспоминания в руины, чёрт его дери! Года два назад я видел его в этой больнице. Не признал даже по-началу: высокий, красивый, богатый папаша двух близнецов. А мог бы червей кормить…

— … если бы не ты?

Андрей останавливается, и Максим мысленно даёт себе второй подзатыльник.

— Ася. Это была её идея вытащить его оттуда и не дать умереть. Я лишь попытался исполнить её маленькое желание, и у меня получилось. Тот суицидник стал первым, кого она спасла моими руками. И до сих пор спасает, в том числе и тебя.

— Я не просил! — на Максима резко накатывает злость за случившееся.

— Знаю, знаю, — призрак пренебрежительно машет на него. — Давай сюда, обстановочка нравится.

Выбором Андрея становится тихая пешеходная аллея в конце вечера, по которой Максим обычно возвращается домой. Сквозь ещё не опавшую листву просачивается мелкий и по-летнему тёплый дождик, а с двух сторон тянется череда из кованых лавочек и сияющих фонарей. Людей вокруг немного. Пока парень осматривает свою привычную для сезона одежду с рюкзаком на спине, Андрей вольно прогуливается то в одну сторону, то в другую, вдыхает запахи, подставляет лицо под капли с неба и улыбается. Максим с интересом наблюдает за призраком — тот в своих простецких футболке и шортах похож на задорного мальчишку, которого выпустили поиграть с первым снегом и забыли одеть по погоде. И если верить услышанному, то его судьба могла сложиться совершенно иначе, если бы не трагедия и одна маленькая девочка с очень большим сердцем.

— Тут пруд есть с утками. Прогуляемся? — спрашивает Максим и тут же получает в ответ интенсивный кивок. — Я сочувствую тебе, — говорит он спустя некоторое время. — Ася была хорошей девочкой.

— Она была лучшей, — соглашается Андрей и обходит безликое воспоминание прохожего.

— Это она помогла тебе всё вспомнить? Или как-то само? — задаёт новый вопрос Максим, когда они сворачивают на небольшую тропинку, утопающую во мраке.

— Тебе не стоит этого знать, поверь, — снисходительно отвечает Андрей, обходя лавочку в полуметре от пруда и усаживаясь на неё. — Ты просто не поверишь! А если поверишь, разочаруешься.

— Я привёл тебя сюда, так что с тебя история, — отчего-то задорно парирует парень, скидывая рюкзак и приземляясь рядом. Водоём освещается десятками маленьких ламп по периметру, из-за чего сама гладь выглядит как непроницаемое чёрное зеркало. Вокруг стоит идеальная тишина, заслуга которой вовсе не то, что они в воспоминании — это место всегда отличается такой обстановкой в нынешнее время дня. Здесь он проводит время один на один в стремлении примириться со своим самым страшным врагом — водой.

— Ты обещал уток, а тут темень, как в рентгеночной проявочной, — возмущается Андрей. — Да будет свет! — он громко хлопает в ладони над головой, но ничего не происходит. — Давай, делай свет, — требует от Максима. — Твоё воспоминание, ты тут король. Вспомни это место при свете дня! Ну! И уточек не забудь!

Максим немного растеряно смотрит на призрака и пытается переварить запрос. Довольно быстро пазлы начинают собираться в общую картину, вырисовывая суть. Одновременно с этим мир вокруг них начинает стремительно преображаться: на небе зажигается солнце, тухнут лампы и фонари, а на водной поверхности появляется косяк крякающих уток.

— Геморрой меня замучай! Класс! — Андрей вскакивает с места и едва не сигает в пруд. — Никогда не видел такого! Давай, нафантазируй батон!

— Так как ты восстановил память? — спрашивает Максим, почти моментально протягивая свежую, ещё горячую и ароматную булку. — Давай, желание на желание.

— Утя-утя-утя… Ну… — наконец приманив птиц, призрак начинает кидать кусочки в воду. К удивлению самого Максима, те ведут себя правдоподобно и реалистично, а не как фоновая часть воспоминания. — Всё началось в июле девяносто пятого — через год после смерти Аси. Я тогда сидел на крыше главного корпуса и выслеживал тех, кто видел меня. Знаешь, сложно не заметить подростка на фоне рассвета. Эй, не жадничай! — он запускает особо крупным кусочком батона прямо по клюву утке. — Так вот. В тот день я увидел, как один мужик стоит недалеко от входа и смотрит так пристально прямо на меня. А потом пальцем поманил. До сих пор в дрожь бросает от этого.

— И что потом? Поманил пальчиком и память вернул?

— Что за бред? Я просто спрыгнул с шестого этажа и вышел ему навстречу через вестибюль. А он такой: «пошли», — резко сменив интонацию на крайне серьёзную, в довершение Андрей кивает головой в сторону и перестаёт кормить уток. — Я вроде говорил, что был заперт в пределах больницы? Когда тот… мужик стал уходить, ноги сами повели меня за ним, и я впервые после смерти пересёк ворота.

— И кто он?

— Хочешь спойлер? — Андрей усмехается и вновь начинает кидать хлеб в пруд. — Ну, на нём был достаточно хороший смокинг, в руках коробка шахмат. Лет за шестьдесят, может под седьмой десяток. Я засыпал его вопросами, даже стал материться на всю улицу — тогда нормы поведения в обществе были для меня пустым звуком. Впрочем, как и я для общества. Не знаю, сколько шли, но оказались у кафешки «Копеечка». Ужасное название. В общем, мужик всю дорогу меня игнорировал, но точно слышал и был живым, из плоти и крови. Он уселся за столик под открытым небом, заказал кофе и только тогда посмотрел на меня.

— А ты что делал?

— Сидел напротив него, словно кукла на верёвочках. — При этом лицо у Андрея становится крайне напряжённое, как если бы он выпил стакан лимонного сока и теперь пытается не скривиться от ощущений. Или воспоминаний, если точнее. — Первыми его словами была просьба простить…

— За что? — Максим не выдерживает, когда продолжение фразы не наступает и через минуту.

— Слушай, давай всё же немного отойдём от темы, чтобы тебе было понятнее, — серьёзно отвечает Андрей. — Когда человек умирает, действительно умирает, тело становится легче на двадцать один грамм. Это необъяснимо наукой, но доказано. Этот двадцать один грамм — душа. В краткий миг после истинной смерти кого-либо я вижу её — она, как рябь горячего воздуха, выходит из груди и исчезает через пару секунд. Так вот. Когда пришло моё время, врачи пытались меня реанимировать и запускали моё сердце заново пять раз подряд. Из-за этого я был то жив, то мёртв, меня швыряло из одной крайности в другую.

— Как меня… тогда? — не удержав язык за зубами, уточняет Максим.

— Да, верно… Только тебе досталось в пять раз меньше, а исход совершенно другой. В конечном счёте я всё же умер. Моя душа окончательно покинула тело, как и должна была, но из-за случившегося не стремилась в рай и продолжала жить без воспоминаний. Затупила, запуталась — думай, как хочешь. А он, тот мужик, был уверен, что я упокоился и лишь спустя год заметил меня. За это и попросил прощение. Когда он объяснил всё это мне, то назвал настоящим именем. Тогда и произошёл предсказанный Асей «бум», а я услышал песню с небес.

Максим удивлённо уставился на него.

— Да-да, — перехватив его взгляд, Андрей кивает. — Ту самую.

— И что же тебе помешало, эм… воспарить? — озвучивать столь нелепое слово оказалось сложнее, чем думать о нём.

— Ну, тут всё просто. Тогда в этой палате лежали двенадцать детей, плюс, насколько помню, шесть новорождённых. И каждый из них ждал, когда я навещу их. Я не мог их бросить тогда, не могу бросить и тех, кто сейчас лежит в отделении. Это сложно объяснить. Просто… пока они в коме, я изнутри дарю им позитивные эмоции и помогаю поскорее выздороветь, а потом они просто своей жизнью помогают мне чувствовать твердь под ногами.

— Подожди-ка! — осенённый догадкой, Максим таращится на призрака. — Ты до сих пор слышишь эту песню? Столько лет?!

— Ага, — буднично отвечает Андрей и выкидывает в пруд последний кусочек батона. — Она зовёт меня уже двадцать четыре года. И ни на секунду не замолкает. Эта песня, — он красноречиво возводит палец в ясное небо, — маяк для светлых душ. Но мне там делать нечего. Моё место здесь, с вами. Вот такая история того, как я вернул себе воспоминания. Ну как, веришь?

Максим не отвечает и протягивает ему ещё одну булку. Подобрать нужные слова не получается, каждый возникающий в голове вопрос почти сразу получает вполне логичный и обоснованный ответ там же, в голове. Внутренний диалог Максима с самим собой постепенно скатывается к личности таинственного человека с шахматами. Пара догадок есть, и если принять историю за чистую монету, то одна из них может быть наиболее верной и правдоподобной. На вряд ли всего лишь раскрытие имени стало катализатором к окончанию амнезии — в больнице за целый год можно ни один раз услышать слово «Андрей». Выходит, всего лишь по велению загадочного шахматиста память призрака, пардон, духа вернулись, а вместе с ними его душа услышала ту самую песню. И вот теперь Андрей здесь, кормит уток в одном из переделанных воспоминаний Максима, который как-то не ощущает тех самых позитивных эмоций, о которых ему рассказывал покойный родственничек. Правда «мужчина в смокинге» уж сильно отличается от каноничных представлений этой личности в различных культурах и медиа.

— Зачем ему были нужны шахматы?

— А? — раздаётся с совершенно другой стороны. Андрей оказывается в десятке метров от скамейки сидящим на бортике с опущенными в пруд ногами и вопросительно смотрящим в ответ. — А! — Он вылезает из воды и босиком шлёпает по мостовой обратно. — Ну, между делом он сказал, что в тот день у него была запланирована игра со старым «недругом», и встречу назначили недалеко от больницы. Два дела в одном городе, двух зайцев одним выстрелом, все дела. — Он задумчиво начинает чесать голову. — Насколько помню, его оппонент намеревался через партию выиграть у него душу кого-то там, тем самым уберечь от предначертанной смерти или типа того, поставив на кон свою собственную душу.

— И как? — такой неожиданный поворот по-настоящему затягивает Максима.

— Без понятия. Но, вроде как, девять-ноль в пользу белобрысика — я этого альбиноса мельком так увидел, когда уходил в больницу, он весь в белых шмотках был. Чем закончилась десятая партия не в курсе, прости уж, — заканчивает Андрей, состроив картинную мину и разведя руками.

— Долго всё это сочинял? — Максим едва сдерживает смех от подобной небылицы. На лице собеседника мгновенно сменяются эмоции.

— Проктолога тебе в задницу! Вот поэтому я не хотел тебе ничего говорить, гадёныш! А ну иди сюда, Фома неверующий!

Максим подскакивает на ноги и разворачивается прочь от разгневанного духа, из тела которого начинает просачиваться лёгкий туман. Запнувшись о торчащий камень, он по инерции делает пару шагов вперёд и, почти остановившись, спотыкается второй раз, падая в пруд. Вода в ту же секунду поглощает его, окутывает и камнем тянет в самый низ. С каждой секундой уходя всё дальше и дальше от поверхности, парень отчаянно брыкается, выплёвывает воздух из горящих лёгких и погружается в пучину страхов. Рухнув на самое дно, он выпускает из лёгких последний кислород и смиряется со своей судьбой. Максим слишком долго от неё бегал, но это оказалось напрасно. Его посещает нездоровый и неуместный интерес — можно ли умереть здесь, в собственных воспоминаниях? Или же ему суждено вечность проваляться тут мёртвым грузом, пока Андрей найдёт его, если вообще захочет искать после той глупой шуточки.

Рывок в сторону оказывается настолько неожиданным, что Максим приходит себя лишь на берегу, выхаркивающим воду из судорожно сжимаемых лёгких.

— Да как так? Дыши, Максим! Дыши! — сетует над ухом знакомый голос. Обернувшись, он видит усатое и настолько перепуганное лицо промокшего до нитки деда, что начинает больше переживать за стариковское сердце, чем за себя. — Я же всего на секунду отвернулся, а тебя уже нет! Чёртова рыба! Это ж надо было ребёнка за собой утащить! Радуйся, что ушла — я б тебя котам живьём отдал, с-сука этакая! Вставай, ну на хер эту рыбалку, Любаша мне голову оторвёт, если ты заболеешь.

— Это и есть твой хвалёный метод эмоциональной терапии? — проигнорировав причитания деда, пискляво-детским голосом спрашивает Максим и смотрит на такого же мокрого духа.

Андрей напряжённо сводит брови и следит за своим отцом, при этом в глазах у него сверкают едва заметные искры счастья. Запоздало среагировав на реплику в свой адрес, он смотрит на Максима и тепло улыбается ему.

— Да брось! Кто ж знал, что гидрофоб плюхнется в городской прудик и его придётся вылавливать из бурной реки. Это тут ты чуть не утонул? Сколько тебе было? Восемь-девять лет?

Максим смотрит на себя: теперь у него совсем худощавое и короткое тело, которое бабуля планировала за лето откормить до состояния начинающего колобка. От нахлынувших воспоминаний обильных приёмов пищи окружающий их лес начинает заволакиваться туманом с запахом жареной картошечки, наваристых борщей и ароматной выпечки. Ну уж нет! Только не этот прекрасный ужас деревенской кулинарии! Пространство вздрагивает, и они с Андреем наблюдают, как всё возвращается на свои места. Ну вот, просто блеск. Окрылённый успехом, Максим мысленно тужится нафантазировать себе нормальный возраст, отчего дух начинает хохотать, но, поймав гневный взгляд, затыкается и вновь начинает смотреть на старика, который спешно собирает снасти и проклинает сам себя за невнимательность и беспечность.

— Ты можешь… стереть его? — спрашивает Андрей. — Просто представь, что его нет. Потому что сейчас я к тебе пришёл, а не к ним.

Максим видит мольбу в его взгляде, а потом смотрит на деда. Тот торопится к нему, а затем растворяется, пролетая пару метров чёрной дымкой и развеиваясь на ветру. Их дуэт снова остается в одиночестве, только теперь на восемь лет лет в прошлом и в совершенно другом месте. Мальчик отползает ещё на несколько метров от воды и усаживается на поваленное дерево. Несмотря на промокшую одежду, он не чувствует ни холода, ни физического дискомфорта. Зато ещё как ощущает дискомфорт психологический — пусть дистанция и разорвалась, но близость злосчастной реки всё ещё давит на него, заставляет воображать, как этот поток вот-вот сменит направление и всей своей массой набросится на него. Попытайся Максим убежать — догонит, снова утопит и понесёт в бесконечном водовороте воспоминаний.

— Ты скучаешь по ним? — смотря в небо, спрашивает Максим. Песня совсем выветрилась из его памяти, осталось лишь знание того, что она была.

— Год амнезии сделал своё дело. Когда же память вернулась, тоска по семье стала последним, что меня волновало. Потом всё как-то обвыклось, даже чужие воспоминания были побоку: со временем привыкаешь не зацикливаться на ком-либо — потом легче будет. Здесь отец учил меня рыбачить, — Андрей указывает пальцем в сторону берега, а Максим не смеет перебивать его. — Прямо здесь! Говорил, это его тайное место от всего мира: тут нет ни политики, ни домашних забот, ни других людей. Только он, удочка и рыба. Я не понимал его тогда, но понимаю сейчас. Твои воспоминания — моя поляна. Впервые за столько лет я нашёл место, в котором совесть позволяет мне задержаться чуть подольше. Ты не замечаешь, а я брожу по твоим воспоминаниям и просто наблюдаю за своей, нашей семьёй. Скучаю ли я? — задумчиво спрашивает Андрей, смотря на место развеявшегося отца. — Нет. Но знание, что у них всё хорошо, придаёт мне сил не меньше, чем каждый очнувшийся в отделении.

Андрей как-то незаметно оказывается на корточках у самого берега уже в сухих шмотках и не обращает на него внимания, по-ребячески кидая камушки в воду. Это даёт Максиму время отползти чуть подальше и осмотреться. Окружение вполне типичное для июньской лесной чащи у русла реки. Вдобавок вокруг полянки растёт огромное количество пышных кустов — непроходимые дебри для всякого, кто не знает тайной тропинки дедушки, а потому это место мало кому известно. Даже бабушка не знает, где «те самые» рыбацкие угодья, с которых дед частенько приносит щук, карасей, а иногда и форель.

— Он та самая Смерть? — устроившись в мнимой безопасности, спрашивает Максим. Шутка шуткой, а гидрофобия гидрофобией, но любопытство не отпускает его. Того и глядишь, удачный момент не настанет, и личность загадочного шахматиста навсегда останется для него тайной.— Всадник Апокалипсиса, старуха с косой и всё такое?

— А-ха-ха! Таких подробностей не знаю, уж прости. Но да, ты угадал. Мне самому было сложно поверить. Как показывает время и практика, в мире полно необъяснимого, скрытого от глаз обычных людей. Даже будучи просто духом из столичной больницы, я узнал столько, что хватит ещё на десяток историй.

— Расскажи!

— Э нет уж, — парирует Андрей, отходя от реки. — Пха-ха-ха! Ты бы ещё на дерево забрался, чес слово. Иди сюда! И тогда, быть может, ты узнаешь о тысячах детских миров, что я прошёл до тебя, — говорит он, падая на старое поваленное дерево. — Прямо сейчас рядом с тобой лежит малявка из Сочи — вот у неё весь мир, как бескрайние заснеженные ландшафты, а воспоминания слеплены из снега. Люди из снега, города из снега, даже снег из снега! Ужас? Красота!

— Ну, наверное, красота, — Максим пожимает плечами и подходит ближе, стараясь не смотреть на реку.

— Именно! — Андрей силой усаживает его детское тельце рядом с собой. — А вот ранее на твоей койке был читака, который целый месяц сидел в комнате, до потолка забитой книгами! Каждое событие у него напечатано в отдельном томе, поделено на главы, абзацы и диалоги. Мерзость! Благодаря ему я вспомнил, как ненавидел уроки литературы в школе.

— Да, я понимаю тебя, — Максим смеётся и, наверное, впервые рад компании духа своего дяди. — А что… что самое необычное ты встречал?

— Миры младенцев, — моментально отвечает Андрей и ловит на себе удивлённый взгляд. — К несчастью, много малышей попадают в ОРИТН, едва появившись на свет. Их миры… как бы описать-то, — он ненадолго задумывается. — Они ещё даже не сформированы. Там нет воспоминаний, только пустота и мешанина эмоций и чувств: страха, голода, одиночества. А выглядит это всё как тьма, в центре которой парит и сияет новорождённая душа. Они такие хрупкие, но в то же время невероятно переменчивые. Их легко рассмешить или заставить плакать, а ещё им просто подарить тепло и ощущение объятий. По-началу было тяжело прощаться: ты уходишь, а они плачут. Мне понадобилось несколько месяцев, чтобы научиться убаюкивать их, вспомнить колыбельные. Мне пришлось пародировать нянечек в мастерстве укачивания на руках. Каждый из них такой разный, но они парадоксально похожи. Именно я дарю им первые улыбки. Часто же и последние... Второй, кого я вытащил из комы, была Маша — двухнедельная малышка с неонатальной энцефалопатией — жуткой и тяжёлой болезнью даже сейчас, несмотря на развитие медицины. Мы несколько часов дурачились в её мире, она так по-девчачьи смеялась тогда, что я, окрылённый спасением того недосуицидника, вытащил и её. Она не видела меня и просто смеялась из-за меня. А потом закрыла глаза и ушла. — Он замолкает, а Максим не находит слов. — Она стала самым дорогим уроком для меня, и с тех пор я не пробуждаю тех, чей организм ещё не восстановился. Поэтому ты до сих пор тут.

— Сколько?

— Шестьдесят один день.

На поляне опять нависает тишина. Пока Максим обдумывает и представляет услышанное, Андрей словно превращается в иллюзорную копию себя — настолько недвижим.

— Смерть — это всегда плохо, — говорит он через несколько минут совершенно другим голосом: бодрым и радостным. — Но с точки зрения мироздания в ней нет ничего особенного — это лишь часть естественного хода времени, равно как и для нас ночь сменяет день, а потом идёт новый день. Наверное, люди первые, кто осмелился пойти вопреки ей. Мы отчаянно боимся её, противимся ей. Наши предки проводили обряды воскрешения, искали секреты бессмертия, а мы изобрели дефибриллятор и внесли хаос в само естество этого мира. Я знаю это. Познал на собственной шкуре, наблюдаю за этим каждый день и своими же руками подкидываю угольки в это пламя день за днём, третье десятилетие подряд… В этот день, когда ты умудрился плюхнуться на дно реки, мы могли быть тут втроём, а твоя гидрофобия могла не случиться. Но мы встретились здесь. А ещё ты подарил мне возможность побыть наблюдателем за нашей семьёй через свои воспоминания. За такое даже «спасибо» будет недостаточно, но… спасибо, — Андрей облегчённо выдыхает, и на его глазах выступает заметная влага.

— Да не за что… — Максим отвечает на рукопожатие, которое дух не спешит разрывать и с улыбкой продолжает свой странный монолог:

— Сегодня особенный день. Сегодня у меня отличные новости: твоя последняя томография наконец-то стала чистой. Дам тебе совет: бросай эту Настю — эта… она ни разу не пришла к тебе за это время, тогда как Лизонька, мой милый одуванчик, почти каждый день заглядывает. Она очень добрая девушка. Присмотрись к ней повнимательнее. Ты хороший парень, Максим, — он хлопает его по плечу и довольно смотрит прямо в глаза. — Я навсегда запомню нашу с тобой встречу. Прощай.

В ту же секунду они оба обращаются в дым и развеиваются по ветру. Максим оказывается в абсолютной пустоте. Ему кажется, что необъятная тьма чёрной дырой поглощает все чувства, ощущения и эмоции, что могли бы возникнуть у него. Страха нет, как и отклика на последние слова духа. Постепенно он начинает чувствовать своё тело: оно слабо и настолько затекло, что уже сейчас хочется подвигаться, но по непонятной причине не очень выходит. Глубокий, прерывистый вдох одаривает его целой гаммой разнообразных ощущений, которые в совокупности едва не сияют словом «больница» у него в голове.

Максим вяло открывает глаза и тут же хмурится — тусклый свет ламп под потолком слепит, как прожектор. Он пытается отвернуться или прикрыться рукой, но та едва-едва поднимается. Бесполезная конечность! На помощь приходит чья-то тень, и ему удаётся разглядеть спасителя. Это оказывается тёмноволосый подросток в чёрной футболке с кругом на груди и задорной жёлтой улыбочкой-смайликом по центру. Максиму смутно кажется, что только что они с ним болтали во сне. Как же там его звали? Как же… Парень наклоняется ниже.

— Спи.

— Ага, сплю. — Максим соглашается с предложением незнакомца и устало прикрывает глаза. Если повезёт, ему удастся досмотреть тот очень длинный и странный сон. Ах, о чём же он был?

__________ ОРИТ - отделение реанимации и интенсивной терапии. Соответственно ОРИТН специализируется на лечении непосредственно новорождённых.