Хозяйка болот

Глава 1. Студент

Летом 1991 года со мной произошла невероятная история, которая повлияла на всю мою жизнь. У каждого человека есть своя история, но не у каждого она такая.

В те времена химлесхозы еще работали, хотя в воздухе уже отчетливо пахло развалом огромной страны. Все казалось бессмысленным, особенно для парня, который учился на бесперспективную, как тогда виделось, специальность — инженер-технолог лесоинженерного дела.

Тогда нас, студентов-практикантов из красноярского СТИ, отправляли в тайгу не просто посмотреть на производство, а вкалывать на подсочке и сборе живицы наравне со штатными рабочими.

Я согласился на это только ради возможности нормально заработать перед учебным годом, да и отказаться было не вариант. Но реальность превзошла все мои ожидания.

Я возненавидел эту практику, свой факультет и больше всего на свете — саму тайгу.

Я размышлял и горько смеялся над своими стараниями в учебе. Как же я убивался на сессиях, только бы, не дай бог, не отчислили и не забрали в армию. Теперь, выжимая из себя последние силы, я думал, что армия точно была бы лучше.

То лето было жарким и душным. В довершение всего меня жрали. Комары и мошка шли такой плотной тучей, что воздух казался серым. Я беспрерывно мазал лицо и руки смесью дёгтя и ДЭТы. Кожа под этой адской химией мгновенно становилась черной и липкой. Стоило случайно облизнуть губы, как во рту селилась невыносимая химическая горечь. Мошка всё равно забивалась под ресницы, лезла в уши, отчего приходилось обматывать голову платком. Я чувствовал себя грязным, вонючим чертом, застрявшим в аду.

По идее, нас должны были учить всему циклу, но по факту никто ничего не показывал. О вздымах, окорке деревьев и размывке каустика я слушал только сбивчивые рассказы учетчика и других мужиков.

Вся моя практика свелась исключительно к сборке. Меня просто кидали на участки отпускников — проще говоря, затыкали дыры.

Вообще-то нас приехало пятеро. Но девчонок начальство сразу отправило на другой, ближний участок — от греха подальше. По мнению руководства, нефиг было парням и девкам вместе без присмотра по тайге шастать, аморально это. Из пацанов же в итоге остался я один. Валька сбежал примерно через неделю, просто умотал на продовольственном грузовике. А Сашка свалил позавчера — якобы заболел. Ну, температура у него вроде и правда поднялась, так что его закинули в кузов к бочкам с живицей и услали в посёлок.

Вот и вышло, что я с утра до вечера в одиночку ходил от сосны к сосне, с острым скрапом, и выскребал смолу из воронок, наполняя огромное ведро.

Смола не была жидкой или тягучей, как я всегда думал. Она уже была застывшей, зернистой, липкой — точь-в-точь как засахаренный мед. Пахла одуряюще сильно, на удивление приятным сосновым ароматом, который намертво въедался в нос.

Первые дни я набивал ведро этим тяжелым «сахаром» доверху. Но тащить неподъемную массу было невыносимо, и я стал таскать по половине до ближайшей бочки. Но быстро понял, что бегать слишком далеко, и это не дело. Опять стал наполнять доверху и еле еле с передышками волочить это проклятое ведро.

Однажды, в очередной раз пыхтя, матерясь и ноя под нос, когда до бочки оставалось метров пятнадцать, вдалеке на песчаной дороге я увидел фигуру человека. Издалека мне показалось, что это ребенок. Но маленький человек шел тяжелой походкой с огромной понягой за спиной. Когда он приблизился, это оказалась женщина неопределенного возраста с грязным от дегтя лицом и беззубой улыбкой.

— Ты студент, че ли, наш? А где второй? Медведь съел? — она глухо засмеялась. — Ты кого тут возишься? Ой-ёй-ёй! Давно волочишь-то?! — сказала она, кивком указывая на мое неподъемное ведро.

Она ловко выскользнула из своего берестяного короба-горбовика, который мне издалека показался понягой. Взяла мое ведро, с присядкой вскинула вверх и с грацией тяжелоатлета взгромоздила на свое еле выступающее плечо. Преодолела за секунды расстояние до бочки и вывалила живицу одним резким ударом.

Я стоял в безмолвном изумлении. В ней было не больше полутора метров роста.

— Лена я, Ленка-тунгуска, на Николаевском живу, недалеко тут! Чернику собрала, пойду возне отдам за сахар, чтоб привез! А ты кто?

Я знал о ней, но видел впервые. Она была единственным местным жителем этой бескрайней тайги. Отшельница Ленка-тунгуска!

— Ты немой, что ли? — спросила она, влезая обратно в свой короб.

— Я Коля. Николай Майснер.

— Ох, немец, что ли? Нравится у нас?

— Ага, — угрюмо ответил я.

— Ну давай, немец, свидимся еще, я тут часто хожу. И не ной, тайга гунды не любит, она девка с норовом! Ты ж мужик, вон какой здоровый! А за все время и двух бочек не наскреб, позорище! Ты в день должен не меньше трех делать. Таким ходом кроме грыжи ничего не заработаешь.

Говорила она удаляясь и сплевывая горькую ДЭТу с дегтем.

Остаток дня я безуспешно пытался повторить трюк Ленки. С пустым ведром, ясен пень, всё получалось. Хотя назвать его пустым можно было лишь условно — оно со всех сторон было облеплено смолой и мусором. А вот полное ведро закинуть ловко на плечо не удавалось, приходилось еле-еле затаскивать его и идти. И всё же на плече носить было легче, и дело пошло быстрее.

К вечеру я наконец-то заполнил эту проклятую бочку, хотя с прошлым темпом мне понадобилось бы еще пара дней. Плечо болело нещадно. Я наполнил еще одно ведро и оставил его возле бочки — идти до следующей пустой просто не было сил.

Но настроение впервые за все время пребывания здесь было отличным. И это несмотря на то, что я ко всему прочему был весь в смоле. Мой плотный рабочий комбинезон стал липким и деревянным от застывшего соснового сахара. Снять его оказалось отдельным испытанием. Я буквально содрал его с себя, ощутив прохладу и облегчение, и швырнул прямо на закрытую полную бочку.

Гнус тут же принялся яростно грызть меня через тонкое трико и футболку. Идти до времянки было неблизко, и, чтобы просто дойти живым, пришлось заново густо намазаться своей адской смесью.

Весь черный, липкий, но преисполненный гордости, я закончил свой рабочий день.

Дни потянулись ровнее и легче — адаптация дело такое. Мой участок с каждым днем всё сильнее отдалялся от времянки. Приходилось заканчивать раньше, но не всегда удавалось уследить за временем.

Зато я начал замечать красоту этого места. Звук тайги! Этот звук остался со мной на всю жизнь.

Я закрывал глаза, и это был шум настоящего океана. Верхушки сосен раскачивались и шумели, точно мерный прибой. Четкая дробь дятла доносилась откуда-то из глубины, будто далекая морзянка радиста на затерянном судне, а тяжелый, хлопающий взлет глухаря напоминал резкий порыв ветра в парусах. И все это переплеталось с легкой перекличкой птиц над зеленым морем и постоянным, живым треском и хрустом веток.

Тайга никогда не молчала, противореча мечтательным высказываниям поэтов о «тишине леса». Тут не было места этой тишине, она говорила бесконечно! И это было прекрасно — словно голос любимой женщины.

Иногда я опаздывал и натыкался на сумерки. Тайга в это время начинала жить совсем другой жизнью. Она как будто приоткрывала свое одеяло и выпускала что-то наружу, на волю.

Я шел быстрым шагом, подсвечивая дорогу своим тусклым фонариком, и отчетливо слышал из глубины какие-то разговоры, женский смех, шепотки и плач детей.

Приходя в балок, я рассказывал об этом мужикам. Самое жуткое, что никто не спорил и не высмеивал меня.

— Что это такое? — спрашивал я.

А мне лениво отвечали:

— Да что угодно. Вороны орут, деревья скрипят, вода журчит, почва ходит... Духи тайги. Это ты еще Белую бабу не видел или деда Ибахана. Успокойся, никто тебя не тронет, если егозить не будешь. Увидишь бабу, ближе к топям, — сразу отвернись и за ней не иди.

Дядька Толик говорил это с таким будничным лицом, что я никак не мог понять: он серьезно или шутит?

А Захар добавил и похабно загоготал:

— Даже если шибко охота, идти-то! — и двусмысленно поиграл бровями.

Выходных у меня не было — точнее, я их не брал. Заняться на балках было абсолютно нечем, да и заработать хотелось побольше. План по сборке был одна бочка в день, но говорили, что если очень постараться, можно было набрать и две. У меня не получалось, как ни старался. Слова Ленки о трех бочках по плану не выходили из головы, хоть я уже и понял, что она меня просто дразнила.

Так что в очередную субботу, поспав чуть дольше, я вышел на сборку. День был прохладным, и время как будто замерло. Я работал, пока не услышал звуки приближающегося «ГАЗика». Поспешил к дороге и увидел, как водитель, дядя Миша, уже скатил в новом месте две пустые бочки.

Увидев меня, он удивился:

— Ты чего еще тут, студент? Банный день же и выходной, часов, что ли, нет?

Я посмотрел на часы — десятый час. Вечера!

— Совсем сдурел, или по тьме шастать нравится?

Я растерянно забормотал, что забыл, солнца из-за туч нет, вот и не заметил, как завечерело.

— Ну, обратно я тебя не повезу, горючки мало кататься туда-сюда, — отрезал дядя Миша. — О, а ты иди к Ленке, тут пара километров по тропе вон той, она по ней постоянно бегает. Заодно сахар ей отнеси, а то мне крюк делать не с руки, всё катаю его, отсырел уже.

— Ладно. А мешок большой?

— Большой, да донесешь, не ссы, иди водружу.

Он навалил на мою и без того заезжанную горбушку мешок сахара, и я как истукан побрел по тропе до Ленки-тунгуски, панически боясь споткнуться или качнуться — вряд ли я смог бы поднять такой мешок в одиночку.

Дом Ленки был похож на обычную времянку, только больше и с высокой крышей под сеновал — я знал, что она держала козу. Участок был просторный, ухоженный, с огородом. Всё как в деревне, только без забора.

Я увидел её сразу: она была во дворе, возилась с травой. Увидев меня, выпрямилась и медленно пошла навстречу. Я не знал, как к ней обращаться. При первой встрече она представилась Леной, все её так и звали, но я не мог — воспитание не позволяло говорить «ты» человеку намного старше меня.

— Здравствуйте! Я на участке заработался, поздно уже возвращаться, дядь Миша вам сахар сказал отнести... — мой голос стихал по мере её приближения. — Может, можно у вас переночевать?

Она смотрела на меня молча, как будто не узнавала. Затем медленно подняла руку, показывая пальцем в сторону дома, и сказала:

— В летник положи. Можно, немец, чего ж нельзя. Баня у меня как раз.

По спине пробежал холодок. Вспомнилась русская сказка, где Ивана Баба-Яга в бане купала перед тем, как съесть. Вроде она его все же не съела.

Глава 2. Ночёвка

В доме у Ленки было очень чисто. Это была одна комната, буквально забитая таежным богатством. Сушеные грибы, травы и ягоды — всё было в холщовых мешочках и плотно украшало стены, создавая эффект мощной звукоизоляции. Но, в отличие от времянок у местных работяг, это не создавало хаоса и запущенности.

В правом углу было несколько икон на белоснежном кружевном платке. Там же лежала старая и толстая Библия в кожаном переплете. Высокий деревянный топчан, служивший кроватью, был застелен на манер бабушек — подушки аккуратно прикрыты вуалью. Но отделяющей ширмы не было.

В другом углу комнаты был небольшой невысокий загон, видимо, для козы в зимнее время.

У окна стоял деревянный стол, покрытый клетчатой клеенкой. На стене висели фотографии животных из набора открыток научного журнала. Там же была фигурная настенная полочка, заставленная мелкими сокровищами: камушками, цветными карандашами, книжками, яркими брошюрами иеговистов и игрушками.

Над плитой печи, как и у всех местных, была установлена металлическая сетка в два яруса, на которой лежали грибы: белые и оленьи рога. Запах этой сушки перебивал все остальные и въедался похлеще живичного.

Печь топилась, отчего в избе было жарко, как в бане. На предпечке стояла кастрюля с дуршлагом, в котором лежали остатки коры от лиственничной серы, добавляя характерный аромат.

Я стоял и рассматривал этот антураж, невольно силясь запомнить каждую деталь. Это было красиво. Грустно, но красиво.

Оглянулся, услышав голос Ленки:

— Ты чего встал-то? Иди еще воды в баню поднеси.

Она протянула мне ведро, я засуетился. И уже по привычке, как я понял, показала рукой направление до ручья.

Сумрак надвигался стремительно. Я шел по узкой тропе до холодного ручья. Найти его не составляло труда — такие ручьи были на всех делянах. Студеные, ледяные, требующие ухода и, как и всё в этих местах, труда и знаний.

Сами ручьи здесь обычно узкие и буйные. Чтобы ими полноценно пользоваться, нужно построить вокруг помост, расширить и углубить русло в месте набора воды, укрепив песчаную почву.

Также на русле выкапывали яму пошире, плотно отгораживали её и осушали, закрывая по типу колодца. Получался отличный естественный холодильник, в котором была своего рода вечная мерзлота.

Ручей оказался дальше, чем я предполагал. Когда под ногами почувствовались доски, я понял, что уже близко. Видимость пропадала с каждым шагом.

Звуки ночной тайги, которые меня так пугали вначале, тут казались как-то тише, но к ним постепенно примешивался еще один, отчетливый. Редкий, неспешный стук. Он шел из темноты прямо навстречу мне. Я мог поклясться, что чувствовал вибрацию досок под ногами — словно от чьих-то тяжелых шагов.

Я уже набрал воды, но меня охватила такая паника, что руки задрожали и начисто потеряли силу. Я выронил ведро и как угорелый понесся оттуда.

Звук стал нарастать, словно этот кто-то тоже ускорился, преследуя меня огромными скачками.

Я влетел в избу, захлопнул дверь, накинул крючок и сполз на пол, задыхаясь от дикого ужаса.

Ленка стояла у печи и что-то делала. Посмотрела на меня сверху вниз и произнесла со вздохом:

— Ведро хорошее. Не найдешь завтра — зашибу.

— К-коза ваша в лесу, да? Убежала? — заикаясь, спросил я.

— Машка-то? Дома она, старая уже, не убегает давно! — ответила Ленка, засыпая какую-то смесь в чайник и вываливая банку тушёнки в соседнюю кастрюлю.

В голове было четкое понимание: никакая это не коза. Но мне нужно было зацепиться хоть за какую-то логику, чтобы перестать рисовать в мыслях образ длинноногого существа на копытах, преследующего меня. И главное — зачем?

— Ты дверь отопри, задохнемся щас, — буднично скомандовала Ленка.

Я отпер дверь настежь и уставился в темноту, в избу ворвалась прохлада и непривычная давящая тишина.

— Иди в баню, не трясись. Никто тебя не тронет. Она сюда не ходит, — сказала Ленка, сунув мне в руки тряпичный свёрток и зажженную керосинку.

Кто она? Крутилось у меня в голове. Кто она?

Баня была низкая и узкая, я не мог встать в полный рост. Вообще никогда я не был в такой маленькой баньке. Но очень жаркая! Я уселся на полок и растянул ноги, доставая до закопчённых стен.

Крохотное окно в стене у печи меня напрягало — в пляшущих, неровных бликах от керосинки казалось, что в него кто-то смотрит. Я лихорадочно начал закрывать его своей одеждой, запихивая её в щели рамы. В процессе этого занятия мне чудилось, что меня кто-то схватит за руки через это окно, паранойя была на пределе.

Успокоившись, я всё-таки помылся. Натянул на себя вещи, одолженные Ленкой: какие-то короткие и широкие штаны на завязках и длинную, такую же широкую сплошную рубаху.

— С легким паром! — сказала она с мягкой улыбкой. — Вот другое дело. А лохматый-то какой! — засмеялась она.

За два месяца, не снимая платка с головы, я незаметно оброс. На времянках почти не было зеркал. Умываться я ходил на ручей и уже сам забыл, как выгляжу.

— Завтра с утра обкарнаю тебя. Садись ешь, я тоже попарюсь пойду, — сказала Ленка и вышла.

На столе стояла тарелка с горячей томленой картошкой на тушёнке, щедро посыпанной свежей зеленью. Нарезанны огурцы, ароматный чай, конфеты, черничное варенье, лепёшки, сметана и козий сыр.

Под жёлтым светом керосинки это выглядело как нарисованный натюрморт. Но умопомрачительный аромат, от которого рот наполнился слюной, доказывал, что это реальность. Настоящий пир, который даже в городе тогда я редко видел, с моими студенческими буднями и столовками.

Я уселся за стол и принялся уплетать эти щедрые дары, как будто не ел вечность! Это было очень вкусно. Мне и по сей день кажется, что я не ел ничего вкуснее того субботнего ужина. Любые огурцы, какие бы я ни ел впредь, я сравнивал с теми. Любую картошку, тушёнку, сыр... Всё навсегда меркнет перед тем нехитрым меню.

Я ел и смотрел на свое отражение в окне, за которым была абсолютная тьма. В нем отражался только жующий лохматый я и керосинка. Но стойкое чувство, что на меня кто-то смотрит с улицы, не покидало. Я смотрел на окно не отрываясь, и мне казалось, что на стекле медленно начинает проявляться очертание ладони.

В эту секунду занавеска резко задернулась. Я вздрогнул. Это была Ленка, я не услышал, как она зашла.

Она была с красным лицом и тревожным взглядом. Присела на табурет справа от меня, глубоко вздохнула, закинула в рот кусок огурца и произнесла:

— Налей-ка чайку мне тоже.

— С-с легким паром, ага, — растерянно и заикаясь, я побежал к печи, на которой стоял чайник.

Минуты две она молча гоняла во рту конфету и громко швыркала из железной кружки. Потом произнесла:

— Не знаю, что сказать тебе, немец. Спрашивай.

— А как ваше отчество? — я тут же сообразил, что не сказал ни разу спасибо. — И спасибо вам большое! — в голове крутилось всё, за что я должен быть ей благодарен, но я просто добавил: — За всё!

Она удивленно посмотрела на меня, но удивление тут же сменилось умилительной улыбкой.

— Какой же ты белёсый, немец! Красивый, как девка, если бы не пушня на морде. — Она прищурилась и добавила: — Надо брить, срамота. Будто гуся зацеловал! А как пуще нарастет, можно и не трогать.

Я покраснел от её беспардонных слов, но мне не было обидно — мне самому не нравилось мое плешивое подобие бороды. Погладил себя по подбородку.

— Да я знаю. Ладно.

— Отчества не надо за мной, — добавила она. — Просто называй, как знаешь.

Мое едкое желание расспросить ее о том, что меня напугало на ручье, и об окне, никак не находило слов. Я не мог решиться, сам не зная почему. Надеялся, что она сама всё скажет — она же явно понимает и знает, о чем речь. Но Ленка почему-то молчала. Это раздражало и пугало еще больше. А еще я боялся, что она покрутит у виска и скажет, что я сбрендил совсем.

— Нам топчан надо тебе застелить, спать уже пора, — сказала она, собирая посуду со стола и накрывая её полотенцем. — С утра на ручье помоешь. И ведро вернешь.

Топчаном для меня стала широкая лавка из летника, которую мы вместе занесли в избу. В доме, несмотря на то, что печь недавно топилась, было уже нежарко. Она застелила лавку шкурой и сверху узористым, жестким покрывалом — тогда такие покрывала были везде: в детских садах, санаториях и больницах.

— Давай укладывайся, хорошо тебе тут будет, клопов у меня нет, — отрезала она и положила подушку. — И свет заглуши.

Клопы в нашем рабочем балке и правда были — настоящая беда. Справлялись с ней как могли: обрабатывали всё вокруг карбофосом и всем, чем придется, но они никуда не девались. Жрали нещадно, особенно после бани, когда смывали ДЭТу и деготь.

В общем, в тех местах тебя всё время кто-то ел. Такая тайга — это как паломничество: ты либо принимаешь эти правила и просто живешь, либо бросаешь всё и бежишь. Главное — понять, ради чего это всё. И вот это понимание у меня тогда было зыбким и полным сомнений.

Я протянул руку и закрутил фитиль керосинки. Комната мгновенно утонула в темноте. Непривычная тишина тревожила, сон не шел.

— Почему у вас тут так тихо? — произнес я в темноту.

— Болотница твоя тишину привела, — ответила Ленка со вздохом. — Теперь до утра тишь звенеть будет.

Я затаил дыхание и спросил:

— А кто она? Это дух, да? Мужики на балке говорили про Белую бабу, которая на болотах живет и заманивает. Что, мол, одиноко ей там одной, вот она и... Но это ж сказки все?

— Может, и сказки, я ее сама не видела. Ее только мужики видят. Тут полно всего, а правда это или нет — поди разберись. Я живу тихо, много у тайги не беру, мне бояться нечего. По мне, это не чертово всё, просто соседство. Белая баба! Тятька ее Болотницей звал, тоже видел часто. Говорил — красивая, из тумана, волосы до жопы, высока шибко. Говорил, ноги сами к ней идти хотели. Но тятька у меня под божьим щитом ходил, всегда сила не идти была.

— А зачем она манит? — спросил я.

— Ну, мужики-то мечтают, что от охоты по нему манит. На деле она, немец, его страсть как не любит. Он ведь в тайгу зачем идет? С силой своей. Зэк со злобой бежит, охотник с ружьём, техник твой — с жадностью. Всё думают, что они тут хозяева, прогресс принесли, сосны скребут. А Хозяйка тут одна — сама тайга. А Болотница у неё в помощниках.

— А почему копыта вместо ног? — продолжал спрашивать я.

— А леший ее знает почему. Может, и не копыта, а может, и нет у нее ног никаких. Что там этим мужикам с поту мерещится... Они ж ног-то не видели. Только следы, когда по ее шагу шли. Ты, немец, спи давай, завтра дел полно.

— А какие у тебя дела, Лен? — незаметно для себя перейдя на «ты», спросил я.

— Не твое дело, — буркнула она.

Глава 3. Не уходи.

— И что происходит, когда она заманивает? В смысле, когда за ней идет мужик... Потом, там на болоте? Она его съедает или что? Ай! — спрашивал я, пока Ленка кромсала мои лохмы своими огромными, закусывающими и щипающими ножницами.

— Терпи, скоро уже. Тонет человек в болоте — и всё! Можно сказать, да, съедает. Она же его волю забирает, душу, — говорила Ленка. С утра она была более разговорчива, чем с вечера.

Разбудила меня рано, на рассвете! Но я был рад, хоть и не выспался. Рассвет тут был самым комфортным временем: без гнуса и жары. Первым делом я пошел на ручей, вымыл посуду и нашел ведро — оно лежало там же, где я его и бросил, целёхонькое. Вода в её ручье была мягкая (она вообще везде была разная), я так и не смог по ощущению, смыть мыло. Но любопытство все-таки заставило остаться осмотреть место, поискать следы.

Я оставил утварь у набора воды и пошел вглубь, туда, откуда на меня шло «это» вчера, до места где заканчивался дощатый настил. И я нашел. Следы похожие на козьи. Как будто это нечто ступило с мягкой, влажной почвы на доску. В голове вспыхнуло воспоминание: первый стук, когда я опустил ведро в воду, он был самым четким. И вот он, след — грязный, с кусками мха и жижи, и тут же второй, еще грязнее, будто оно загребло второй ногой еще больше мусора и встало на помостик. А затем пошло — следы становились чище с каждым шагом, грязь осыпалась от ударов копыт. Расстояние шагов было не меньше метра!

Я задрал голову: сосны у тропы с настилом росли высокие, но ниже, чем обычно, молодые. Осмотрел их — ничего не заметил. Искал, может, волосы будут или обрывки одежды. Я искал её следы... Болотницы.

— Следы не козьи, этот точно, — сказала Ленка, которую я все таки уговорил прийти и посмотреть,— она внимательно и хмуро всматривалась. — И на оленьи не походят, слишком острые. Может, кабарги забрели в наши края, но тоже навряд ли, у них мельче! Я видела уже такие, но не тут.

— Ну так Болотница это, две ноги-то, — говорил я, не сводя с нее глаз.

— Болотница, Болотница... Пошли. Стричь тебя надо. И Воскресная утреня у меня, потом есть будем.

— Брить я не умею, — сказала Ленка, после того как закончила стрижку, протягивая мне стальное складное лезвие. — Оно острое, не порежься, — добавила она, поставив на ступень крыльца масло на блюдце и боковое зеркало от грузовика.

Я тоже не умел пользоваться таким лезвием, но безропотно намазал лицо растительным маслом и начал скрести, смотрясь в неровное стекло.

А Ленка тем временем разожгла огонь в уличной печке-«свинке», сделанной из старого бочка, кинула в пламя мои волосы и ушла в избу.

Моя стрижка была странной! Густая неровная челка прикрывала половину лба и продолжалась по окружности, открывая уши. Короче, стрижка под горшок. Я видел такие на старых фотографиях детей. Плюс гладкие, раскрасневшиеся щеки — я напоминал карапуза из мультиков. Но Ленка, увидев меня, когда я вошел в избу, расплылась в улыбке, довольная своим трудом. И добавила

— Иди погуляй пока. Одежда твоя высохла поди — за баней висит, состирнула вчера. У меня утреня сейчас.

Я понял, что она имела в виду воскресную молитву.

— А можно я останусь, посмотрю? Я тихо посижу.

— А ты смогешь, тихо-то? — устало спросила она.

— Смогу, честно! — умоляюще произнес я, глядя в её прищуренные глаза.

— Ладно. Садись вон туда, на лавку у печки, и сиди тихо, перед образами не вертись, — строго, уже без улыбки, скомандовала она и достала темный тряпичный сверток.

Она начала неспешно разворачивать его и доставать черную одежду, надевая её поверх домашней: глухой сарафан и платок, который заколола под самым подбородком массивной булавкой так туго, что лицо её казалось высеченным из камня. Повернулась лицом к иконам, перехватила пальцами кожаную ленту с узлами и запела. Это не было похоже на церковную службу, какую я видел в городе — Ленка читала свою старую книгу глухо, монотонно, слегка в нос, вытягивая какие-то непонятные моему слуху слова. Истово крестилась, с силой прижимая два пальца ко лбу, и то и дело бухалась в низком поклоне, отчего половицы под её маленькими ногами шевелились. Я сидел, затаив дыхание, боясь шелохнутся, и смотрел как завороженный. А по спине бежал озноб от этого её монотонного речитатива.

В тот момент мне казалось, что этот обряд — мощнейший щит, объясняющий её безопасное существование и абсолютное бесстрашие. У меня не было того тяжелого чувства, которое я испытывал присутствуя при службе в городской православной церкви: вечной борьбы со сном и тошноты от ладана или чего там жгли. Это таинство давало чувство облегчения.

Сколько продолжалось это чтение, я не знаю — время будто замерло. Но вот её голос затих. Она в последний раз прижала два пальца ко лбу, сделала глубокий поклон, выпрямилась и замерла на пару секунд, глядя на иконы. Тяжело вздохнула и, отступив на шаг, мазнула по мне взглядом, задержавшись на секунду.

Затем принялась бережно снимать тёмные вещи, аккуратно складывая их обратно в свёрток.

— Ну вот и отпели утреню, — буднично произнесла она. — Пора и поесть, немец. Оголодал небось, как сто муравьёв? Возьми вон тазик под собой, поди на огород. Огурцов к картошке собери, попузатее. Те, что красной верёвкой отмечены, не трогай — на семя растут.

Я молча встал и пошел. На пороге обернулся, оглушённый этим резким переходом от её шаманской молитвы к обычным огурцам, но Ленка уже вовсю гремела кастрюлями, потеряв ко мне всякий интерес.

На завтрак у нас была вчерашняя картошка с тушенкой и всем остальным! Зимник Ленки был наполнен козьей молочкой, которую она тоже достала к столу. Я был в восторге и решил остаться до вечера, взять-таки выходной. Уходить отсюда не хотелось. И мысли о Болотнице уже так не пугали.

— Собаку мне надо. Ветка издохла зимой, а приплод её последний от чумки передох. Слабых принесла, старая была, — говорила Ленка, разливая чай. — Ты там на времянках присмотри мне кобеля получше. Они дольше живут, хоть и брешут больше. На ногах чтоб повыше был, а то по сугробам бегать не сможет. Хотя у меня был Алык, тоже коротконогий, но лёгкий, по насту верхом гонял, только мёрз шибко. Большого и сильного пса надо, чтоб не трусил. На компанию мне. Защиты-то тут от псины нет... На охоту я не хожу.

— А где ты мясо берёшь? — спросил я, уплетая козий сыр.

— Петли на зайца ставлю, раньше чушек держала на старой деляне. Но их прививать теперь надо, выродились все. Курей как-то привезли мне мужики, давно уже, но те так и не вывели цыплят. Мишка пообещал ещё раз привезти. Хватает мне мяса. Тут еды полно.

— А что, история про Белую бабу, про то, как она охотников убила в зимовье — правда? — спросил я, продолжая жевать.

— Может, и правда, старая это история, — сказала она, пожёвывая конфету.

Она вообще ела много конфет. От этого, наверное, у неё зубов почти и не было.

— А какую историю-то тебе рассказывали? Может, я другую знаю.

— Расскажи свою, Лен.

— Ну, про этих трех охотников знаю. В наших местах охотится любят, зверя тут много. А эти, пошли на дальний путик и к вечеру засели в зимовье. Окно там хорошее было, стеклянное. А ночью Болотница подошла. Встала под окошком. Мужики в окно глянули, встретились с ней взглядами сквозь стекло — и всё. Нашли их через две недели: сидят за столом, в окно мутными глазами смотрят. Мертвые. Дверь изнутри закрыта, стёкла целы, а под окном — козьи следы. Она же стекла не понимает. Дремучая же, книжек как ты не читает. Как воду его видит. Так, в лесу, если посмотрит на тебя — просто манку почувствуешь, а вот через стекло всю душу вытянет. Как через воду у себя на топях.

— Так что ты от греха на стекло ночное не смотри: она если взглядом своим зацепит — уже не отпустит. Это я точно знаю. А чего она вчера сюда пришла — не знаю. Может, болото её разливается, надо сходить глянуть. Давно в её местах не была. Там на островках орех хороший раньше был, схожу. А может, и правда кабарги заблудились. Они хоть и пугливые, но когда совсем дикие — человека не боятся. От тебя корой пахло, могли пойти. Не знаю. Зачем ты Болотнице? Деревья не рубил, не стрелял, сосну не скрёб... Так, сила подневольная, безобидная, воронки скребёшь. Ну может, она вас и не разбирает: мужик да мужик. Хотя мне тоже откуда знать, что там поверху у духа этого? Коренной тунгус больше ведал, а я — что осталось, да и память подводит.

— И часто такое бывает? Что она забирает людей!

— Нет, не часто. Пугает часто. Но мужики больше сами друг друга пугают.

До обеда мы говорили! Я рассказывал ей про свою городскую жизнь, про учёбу, про прогресс нефтепромысла и что живица скоро будет не нужна в таких масштабах. О себе она рассказывала неохотно: то ли не могла найти слов, то ли не хотела. Я понял лишь то, что была большая семья — родители, дети, и все умерли. И все жили тут, в тайге. Без соседей и других людей. Я не мог уложить это в своей голове. Она не была глупой или дремучей. Умела читать и писать, была очень любопытной. Но при этом — доброй, прямой и безхитростной. Сегодня таких людей называют самодостаточными, имеющими жесткий внутренний ориентир, который проявляется не через наглость и жестокость, а через абсолютное понимание и принятие себя и своей природы.

— А ты когда-нибудь хотела уехать? Ну, я не знаю... Хотя бы в посёлок, замуж выйти, детей? — спросил я.

— Хотела конечно, когда тятька с мамкой ещё живы были, и братья с сестрами. А потом, не до этого было. Тайгу резать начали, стали другие люди появляться. Тятька всё обещал меня на Чуну вывести или в Саяны, да замуж там отдать. А потом и он помер, и мамка. Была я в Тайшете два раза. Страшно мне там было и чудно. Тут мне хорошо. Будем доживать с Машкой. Козы тоже вывелись, ну, может, и к лучшему. Пса мне приведешь.

Она не жаловалась, но у меня все равно все внутри сжималось от ужаса этого тотального одиночества. Хотя я понимал, что это только для меня это ужас.

После обеда пошла работа. Ленка гоняла меня в хвост и в гриву, даже не спрашивая моего согласия: иди туда, сделай то. Сама не присела ни разу и мне не давала. Она ловко переключалась между задачами и не совершала ни одного пустого хода. Любое ее движение попутно решало еще какую-то задачу. Пошла к ручью за водой — по дороге выдернула сорняки, у воды подхватила охапку сушняка, а у крыльца пнула на место поехавшую половицу. Руки её постоянно что-то рвали, терли, чистили или несли. За час мы переделали столько, сколько на наших времянках мужики со скрипом тянули неделю.

И при этом она всё время смеялась, подшучивала над моей растерянностью и подначивала меня. Язвила на моём происхождении так много, что я обрёл бронь на этот счёт на всю жизнь.

— Да чего ты там возишься, немец? Не верю я, что твой брат весь мир застращал, если только немощью своей! — хохотала она, глядя, как я тащу охапку дров.

На её присказки я не обижался. В них не было злобы. В ней не было злобы.

Именно это чувство, родившееся здесь благодаря ей, стало щитом для меня в будущих подобных ситуациях. Всю жизнь я то и дело натыкался на подколки по поводу своей национальности и фамилии. Именно поэтому я старался назвать её сразу при знакомстве — чтобы защитить себя от нападок человека, к которому уже начал испытывать симпатию. Но после того лета это меня больше никогда не задевало. Сработало как лечение фобии фобией! Я освободился от этого.

— Вечереет уже, пора топать на времянку тебе, на свою! Пошли поешь. Я тебе там ещё с собой собрала. Час идти, скоро завечереет.

Я сгребал сено в копны на отдалении от участка, когда услыхал её. В груди тоскливо кольнуло от мыслей о вонючем общем балке, клопах и перловке в банках. Мне ведь ещё почти месяц тут жить. В голове промелькнула робкая мысль — попроситься пожить это время у неё. Но я не знал как, было неловко.

После нашего быстрого ужина она вышла проводить меня до тропы.

— Я завтра бруснику чесать пойду, мимо твоего участка. Загляну, — сказала она и протянула руку, положив мне что-то в карман штормовки. Мои руки были заняты банкой с водой и пожитками с продуктами.

— Что там? — спросил я.

— Пусть лежит, карман не оттянет, — ответила она и, повернувшись, пошла к избе.

Я шел по тропе быстрым шагом. Мысли о сегодняшнем дне и о Ленке незаметно стали перетекать в мысли о Болотнице и о вчерашнем событии. О следах и словах Ленки — почему «она» пришла? Они переплетались с мыслями о том, что это наверняка было какое-то животное. Вполне возможно, что в тайге живут одичавшие козы. Почему нет? Какой-нибудь дикий козел пришел, почуяв Машку. Эта-то, Болотница, только по топям ходит, а болото далеко. А как далеко? Километров пять или десять вроде. Это далеко или нет для неё?

В этих мыслях я вышел на дорогу до времянки — к своему последнему рабочему привалу. Забрал рюкзак, который бросил вчера у бочек, положил в него продукты и воду. Достал фонарик. Должен успеть дотемна, но всё равно сунул его в карман штормовки. Он брякнул обо что-то.

Я залез рукой в карман и достал одну из тех самых «игрушек», что стояли на полке у Ленки. Это её она положила мне перед уходом. Фигурка была какая-то невнятная: то ли человек, то ли животное, из кожи или из дерева — тоже не разберёшь. Старая, потемневшая от времени вещица с двумя выжженными точками вместо глаз, на простом кожаном шнурке. Я понюхал её, а затем молча повесил на шею, спрятав поглубже под штормовку. Надел рюкзак на плечи и пошагал вперёд.

Воздух был спёртым от жары. Вечерело, вдали видимость размывалась. Я весь взмок, бредя по песчаной дороге, которая прямой линией уходила в самый горизонт. К нему уже начинало опускаться красно-оранжевое солнце, разливая свои краски по небу и деревьям, дрожа бликами в размытом мареве плавающего воздуха. Этот свет бил прямо в глаза и мешал смотреть. Я прикрывал лицо руками, отворачивался. Видимость была почти на нуле, но я радовался, что иду хотя бы под уклон, вниз, а не наоборот.

В какой-то момент, уворачиваясь от слепящих лучей, я краем глаза уловил справа среди сосен какую-то светлую фигуру. Я резко вернул туда взгляд — но никого не было. Это повторилось несколько раз. Наконец я остановился, чтобы присмотреться. Забыв обо всех предупреждениях мужиков и Ленки, я уставился в самую глубь тайги. Солнце било в левый глаз, мешая сфокусироваться. Я прикрыл лицо ладонью и в ту же секунду увидел её.

Она стояла среди сосен, спиной ко мне, метрах в тридцати, окутанная едва видимым, лёгким туманом. Она была пугающе реальна.

Я не мог отвести глаз. Мокрые тёмные волосы облепляли её плечи и спину, светлое платье утопало в туманной траве и кустах. Её образ еле заметно удалялся, таял в глубине леса. И вдруг в груди я почувствовал паническое, отчаянное: «Не уходи!» Это было всё, чего я мог хотеть в этот момент. Заворожённый, я сделал первый шаг с дороги к ней... пока тишину не разорвал оглушительный, истошный звук сигнала «ГАЗика». Я резко повернул голову, и мне в глаза ударил мощный дальний свет фар.

Глава 4. Найда.

— Так запах-то ещё со среды пошёл, — говорил дядька Толик, покуривая попиросу. — Я сначала думал, может, животина сдохла какая, но и у второго участка тоже завоняла. Жара такая, топь повспухла, забродила, как бражка Захарова. Так что кипятить, наверное, придётся теперь. Хотя на цвет вроде чистая.

— Понятно, — сказал дядя Миша, ещё раз понюхав воду из ковша, отхлебнув и выплеснул её на землю.

Уже стемнело. Я сидел у будки Найды, гладил её и думал о том, что произошло. Дядя Миша появился вовремя. Даже не знаю, зачем он приехал в вечер воскресенья — наверное, за ягодниками, чтобы с утра их загрузить и отвезти. Но я был рад, что он приехал. Я ничего ему не сказал о том, что видел.

— Ты чего тут? — спросил он, не выходя из машины, когда застал меня на дороге. — Опять работал в выходной? Или от Ленки чешешь? Ну, иди делай свои дела побыстрее, я подожду.

Мы ехали до времянок минут десять, и за всё это время я не мог произнести ни слова. Если бы раньше я что-то подобное услышал или увидел, я бы тут же прибежал и рассказал мужикам. А сейчас — не мог. Это не был страх, это был шок и понимание. Всё изменилось во мне. Навсегда. Рациональность изменила плоскость. Теперь реальность — такая.

Я тоже заметил запах от ручья. И у Ленкиного он тоже был, но я тогда подумал, что где-то тушка какая-нибудь валяется или еще что. Как пахнет болото, я не знал, а сейчас думал, что, наверное, так и пахнет — серный, тинистый запах, как от речки в конце августа, но сильнее. Запахов тут в лесу много, уже не обращаешь внимания со временем.

— А Захар где? — крикнул дядя Миша из балка дядьке Толику, который продолжал курить на крыльце.

— Да он вчера еще укатил! Брашки своей нахлебался после бани да к девкам умотал на первый участок, — отозвался тот.

— Вот кобелина... Больше не буду ему горючку давать, мне ж его с утра надо. Ладно, пойду спать. Не шуршите тут.

Я посмотрел в сторону, где обычно стоял мотоцикл Захара, убедившись, что мне не зря показалось — чего-то во дворе не хватало. Внутри всё сжалось.

Она ведь теперь может ходить где угодно? Теперь понятно, почему она к Ленке пришла, и почему я её увидел у дороги. Ленка права была, когда сказала: «Может, болото её разливается». Интересно, а еще кто-нибудь её видел?

Умываться к ручью я сегодня не пойду.

Найда перевернулась на спину, подставляя под мои руки свое огромное лохматое брюхо. Я чесал ее и чувствовал, как в нем шевелятся ее дети. Вспомнил о просьбе Ленки про пса, но, наверное, из этих выбрать не получится: уеду, пока подрастут. А было бы неплохо — Найда большая, и кобель, с которым она, предположительно, гуляла, тоже.

— Отпусти меня, нахалка, — произнес я, потрепав ее за уши и отправился спать.

С утра я встал рано, но пойти на ручей умываться так и не смог себя заставить. Дядька Толик отметил мою молчаливость.

— Чё-то ты, Коль, совсем приуныл. Мы с Захаром после обеда шишку хотим съездить посмотреть, айда с нами, домой своим отвезёшь!

— М-гы, — кивнул я, чистя зубы у крыльца.

К обеду никто из них не приехал. «Урал» Захара ревел на всю округу так, что пропустить его было невозможно. Но зато к моему привалу пришла Ленка.

— Брусника зелёная ещё, не знаю, как её ягодники чешут, — сказала она, доставая лепёшки и банку с чаем. Подхватила ножом рядом росший белый гриб, нарезала его на тонкие пласты и уложила на корягу в костре.

Вне дома она была какой-то другой.

— Ты была права, болота разливаются, вода воняет, — быстро затараторил я. — Дядька Толик вчера говорил. И я её вчера… видел. И пошел к ней... Всё как твой тятька говорил: ноги сами пошли, я не знаю почему. Хотел за ней идти — и больше ничего. Дядя Миша меня спас, подъехал… Кино какое-то!

Ленка слушала меня и устало смотрела перед собой. Разломила лепёшку на четыре части. Подцепила водянистую дольку гриба, уложила на четвертинку, подсолила и протянула мне. Она ничего не сказала на это — лишь повторила весь процесс: откусила свой грибной бутерброд и глубоко вздохнула.

Так мы и сидели какое-то время молча, жуя и глядя в костёр.

— Не думай о ней, — наконец тихо произнесла Ленка. — Я тебе буйса дала вчера. Зажимай его в руке, если снова увидишь. Ты её своей суетой завлёк. Чувствует она, что ты о ней думаешь, это как зов для неё. А то, что болото забродило — так не впервой. Не опасно это. Наши ключи этот яд быстро разгонят.

На удивление, эти её слова успокоили меня. Она не переубеждала, не отмахивалась и не нагнетала. Она просто сказала, что да, это всё есть, но и ладно, пусть будет — у всех свои дела.

— Тут, немец, смерть может прийти в любом обличии: медведь задерёт, сохатый затопчет, кабан, волк, Болотница, — говорила она, подкладывая веточки в костёр. — Сюда идти и трястись от страха — мелкое дело. Скреби свои воронки. Набери домой подарков. Чернику, поди, мамке не набрал даже? Отошла уже. Ну ладно, я тебе варенья дам, а бруснику набери. Ещё неделька — и спелая пойдёт. Шишку наколоти, серу, чагу. Хватит за Болотницу болтать.

В этот момент кусты затрещали, захрустели сухие ветки, и наружу с пыхтением вывалилась Найда. Она подбежала к нам, тяжело переваливаясь с боку на бок — довольная, пузатая и гордая, вовсю размахивая хвостом и высунув розовый язык.

— Опять отвязалась, блудница ты таёжная! — засмеялся я, хватая её за уши и теребя за мягкий загривок.

Собак на времянках было много, у каждого работяги была своя, с которой он и ходил по участку. Но Найда была общей. Она сидела на привязи на самой деляне, охраняла жилой сектор. Но в последнее время всё чаще как-то освобождалась и бежала ко мне. Это меня безмерно радовало, несмотря на ворчание учётчика: «Что возишься с ней излишне, разбаловал! В город забери её, раз любовь у вас. Портишь животину, совсем голову потеряла».

К вечеру, когда мы с Найдой вернулись к балкам, я заметил какую-то суету на общей веранде, где все ели и готовили еду. Оказалось, что Захара с субботнего вечера никто не видел: до первого участка, где жили преимущественно женщины, он так и не доехал. Женщины-то жили на всех участках в отдельных общих балках, но на первом их было больше, и там всегда было веселее.

Шел разговор о том, куда он делся. Мотоцикл его нашли на дороге ещё днём. Поискали вокруг, походили — не нашли.

— Да он же накидался в субботу-то бражки своей, сказал — к Надьке поедет, а темнело уже, — говорила тётя Валя. — Может, заглох да пешком пошел по тьме, вот дурной. Заплутал, что ли... Ох.

Решили с утра пойти всей бригадой искать.

Я посмотрел на стоящий на прежнем месте «Урал» Захара и почувствовал, как по спине побежал липкий пот.

Утром на общем сборе бригады нам раздали разноцветные тряпичные полоски. Всей гурьбой мы дошли до места, где нашли «Урал», и дядька Толик объяснил, кому куда идти и как. Оставляя отметки в виде завязок на деревьях по своему направлению, каждый пошел в свою сторону. Я двигался по своему маршруту, то и дело слыша, как вокруг выкрикивают имя Захара. К обеду, на привале, отчитались, что нигде нет ни следа — как в воду канул. Поиски продолжались весь день.

Я уже собрался возвращаться назад, когда между соснами опять увидел её. Внутри всё сжалось. Я изо всех сил гнал мысли о ней по совету Ленки. На этот раз она стояла лицом ко мне, дальше, чем в прошлый раз, но не смотрела на меня. Я резко отвернулся и продолжил свой путь. Она снова показалась — уже ближе. Но я не смотрел. Пока она не появилась наперерез, но так же далеко.

Такая же реальная, как и в прошлый раз, она не выглядела призраком. Казалось, что она просто меня не замечает, смотрит в сторону. Чуть бледноватый, но вполне реальный цвет лица, волосы длинные и темные. Белое платье, тонкая и неестественно высокая фигура. Я посмотрел туда, куда смотрела она, но когда вернул взгляд — её не было. Сделал шаг, и она снова появилась, но чуть ближе. Я старался не смотреть, но это было невозможно.

— Что тебе нужно от меня? — сказал я. — Уходи.

И вдруг мне послышался чей-то крик: «Помогите!» Затем еще раз. Я начал вертеть головой, пытаясь определить, откуда он идет, и побежал на него, спотыкаясь.

Наткнувшись на густой бурелом, я остановился, но крик повторился оттуда же, и я рванул через завалы. Небо еще не начало темнеть, но здесь, под деревьями, было мрачно. Острые ветки били по лицу, ноги тонули в траве и кустах. И вдруг я резко сорвался, покатился вниз и со всей силы влетел в небольшое таёжное озеро, заваленное сухими деревьями. Следом за мной с визгом покатилась Найда — опять отвязалась, дурная! Она упала на торчащую из воды корягу и громко завизжала.

Я побрёл по пояс в ледяной воде к ней.

— Тихо, тихо, девочка, ну чего ж тебе не сидится-то, глупая ты! — причитал я, вытаскивая её на крутой берег. Передняя лапа у груди была вся в крови, Найда скулила.

И тут снова раздался глухой крик: «Помогите…»

Я обернулся, всматриваясь в замусоренную поверхность воды. Сосны склонялись над озером куполом, через который пробивался солнечный свет. Эта странная чаша выглядела инородно и жутко. Казалось, что посреди мелких и крупных обломков плавает человек.

— Тихо, Найда, я сейчас, — сказал я и побрёл туда. Собака начала громко скулить мне вслед.

Да, это был человек. Это был Захар. Он плавал на поверхности лицом вверх. Я не понимал, что происходит.

Резко дно ушло из-под ног, и я провалился в воду с головой. Я начал барахтаться в отчаянной попытке выплыть, но что-то намертво удерживало меня.

Я открыл глаза и сквозь толщу воды увидел её. Она была прямо надо мной. На моей груди, вдавливая рёбра, стояла тяжёлая нога с копытом, удерживая. Тёмные волосы развевались во все стороны, как живые водоросли. Через водную гладь доносился глухой лай Найды, и еле уловимое, гипнотическое пение.

Я чувствовал, как из меня стремительно выходит жизнь, как тепло из груди расходится по коже и сливается с ледяным озером. Горло обожгло, вода проникала в лёгкие. В панике я пытался сдвинуть это копыто, но оно стояло мёртвым грузом. В одной из последних попыток мои скользкие пальцы наткнулись на буйс Ленки, висевший на шее. Я судорожно схватил его и зажал в кулаке, теряя сознание.

И в этот момент тяжесть на груди исчезла, и меня резко вышвырнуло на поверхность. Кашляя, выплёвывая озёрную воду и задыхаясь, я выполз на берег к скулящей и истекающей кровью Найде.

Какое-то время я просто сидел и смотрел на плавающего Захара, меня всего трясло. Казалось, что это просто кошмарный сон. Я продолжал сжимать в руке амулет. Пока не увидел, что вода у моих ног окрашена в красный.

Найда совсем затихла. Она еле дышала, земля вокруг неё пропиталась кровью.

— Нет, нет, Найда... Подожди, сейчас, сейчас, моя ты хорошая, прости меня, — слёзы сами потекли из глаз.

Я взял её на руки и начал карабкаться наверх. Я бежал по тайге с ней на руках, задыхаясь, и ноги сами привели меня к Ленке.

Я обессиленно рухнул на колени прямо посреди её двора, бережно опуская обмякшее тело Найды на примятую траву. Штормовка на груди была насквозь мокрой и липкой от собачьей крови. Ленка увидела нас со двора, замерла на секунду, вглядываясь в моё ошалевшее лицо, а затем тяжело подошла ближе и присела рядом.

Она опустила руки на тело собаки. Погладила живот и тихо, со вздохом, произнесла:

— Померла, матушка!

Посмотрела на мокрого меня. Потрогала живот еще раз, встала, пошла в избу и сразу вышла с ножом и какими-то тряпками.

— Иди лопату возьми, от ручья подальше яму выкопай. А я пока щенков достану — живы еще.

Я только начал копать яму, когда услышал звук подъезжающего к дому Ленки «ГАЗика», но я продолжил копать. Я не знал, что и как сказать. Я даже не знал, могу ли говорить — мне казалось, что я вообще ни о чем не думал в тот момент. Просто выполнял то, что сказала Ленка. В голове крутилось, что это я виноват в смерти Найды. Если бы я знал, что она пошла за мной… Но я должен был догадаться! После субботы она поняла, что я могу не вернуться, и ходила за мной по пятам.

Закончив копать, я побрёл к дому. На поляне у крыльца стояла Ленка и разговаривала с дядей Мишей и дядькой Толиком. На земле лежало тело Найды, прикрытое мешковиной, а рядом с ней — еще два маленьких неподвижных свертка. Чуть поодаль стоял таз, в котором копошились еще три живых щенка.

— И чего с ними делать теперь? — доносились до меня слова дядьки Толика.

Наконец они увидели меня.

— Мы тебя потеряли, Коль! Что случилось? — спросил он, кивнув на Найду. — Думали, ты, как и Захар, сгинул!

Я рассказал им всё: про то, как упал в озеро вместе с Найдой, про то, что нашел в нем Захара, и что он мертв. Обо всём — кроме Болотницы. Я не знаю... язык не повернулся. Мне казалось, что говорить о ней и о том, как она заманила меня туда (скорее всего, точно так же, как и Захара), небезопасно, да и вряд ли мне поверят.

С ними ехать я отказался, сказав, что хочу остаться, помочь позаботиться о щенках и похоронить собаку. Мужики не возражали. Только сказали, что завтра за мной приедут — так как если мои слова подтвердятся, вызовут участкового, и со мной захотят поговорить.

Остаток того дня прошёл в абсолютном безмолвии. Мы с Ленкой похоронили Найду. Накормили щенков козьим молоком, отжимая тряпочку. К утру один из щенков тоже был мёртв. Найда сильно ударилась, когда упала. Я молча похоронил и его. Моя грудина болела так, что дышать было больно. Когда я снял одежду, то увидел по центру огромный, чернеющий и уже вспухший синяк.

— Рёбра сломаны, — сказала Ленка. — Заживёт, — добавила она, заматывая меня полосками от старой простыни.

К вечеру подъехали мужики, сказали, что нашли Захара.

— Чего он туда попёрся? — говорили они. — Упал, ногу подвернул или что… Утонул в мелком озере, непонятно.

Вытащили его с трудом. Загрузили тело на ГАЗик. Сказали, что, может, и не приедет участковый.

Остаток практики я прожил у Ленки. Мы это не обсуждали. Просто собрал свои пожитки и пришёл. О Болотнице мы тоже больше никогда не говорили. Щенки выжили и остались у Ленки. Назвали Найдой и Тараном. На сборку живицы я больше не ходил. Набрал ягод и шишек — с утра до вечера мы ходили с Ленкой по тайге и собирали её дары для меня. Когда мне дали получку, я набрал для Ленки конфет и других сладостей. И дал дяде Мише денег на курей. Больше я в ту тайгу не ездил.

По приезде домой меня долго не отпускали те события. Я зарывался в книжки в библиотеке, пытаясь понять и объяснить всё это, изучал таёжную мифологию. И я нашёл несколько логичных объяснений. Самое реальное из них — химические пары. Каустик, ДЭТА, дёготь и болотные газы. Этот коктейль мог вызвать отравление и галлюцинации. Местные адаптировались, а я не успел. Но откуда синяк на груди? Ударился, когда упал в озеро. Кто-то обмолвился о Болотнице, и отравленный мозг зацепился и дорисовал картинку. Всё встало на свои места, и я успокоился. На время.

Эпилог

Тайга меняет незаметно, но безвозвратно. Я вернулся домой другим человеком. Эти перемены прорастали во мне постепенно: в поступках, в рассуждениях, в том, как я видел людей. Там, где мои сверстники пасовали, паниковали и злились, я оставался спокоен. Она научила меня главному — не бояться и не сомневаться.

Воспоминания из того лета теперь всегда со мной. Когда я выбираюсь на охоту или еду по лесной дороге, глаза сами ищут её — мою Болотницу. Иногда в колыхании тумана или отражении водной глади мне чудится её силуэт. Её образ не преследует меня, нет — скорее, это я преследую его. А в кармане моей рабочей куртки неизменно лежит тот самый Ленкин буйс.

Свою профессию я не бросил. Доучился, получил диплом и осознанно пошёл в промысел лесозаготовки. Многие сегодня видят в уничтожении леса лишь зло. Но я смотрю на это иначе. Высушенный подсочкой сосновый лес со временем всё равно превратился бы в бескрайний, непроходимый завал, готовый вспыхнуть от первой искры. То дело, что было начато задолго до меня, я просто продолжил, привнеся в него уважение. Человек — такая же полноправная часть этого сурового мира, как и сама тайга.

С Ленкой мы больше не встречались. Но мне приятно думать, что она и по сей день живёт там. Представляю, как она прямо сейчас стоит на своём крыльце, щурится на вечернее солнце и не спеша жуёт конфету. А у её ног, лежат взрослые и огромные — Найда и Таран.