Хозяин Ветров

Глава 1

То, что нельзя трогать

Солнце над Тункинской долиной палило нещадно и даже тени, казалось, растекались лужицами у ног. Нагретый воздух дрожал так сильно, что дальние холмы текли в мареве, как старая плёнка в проекторе. ТОлько острые белоснежные шапки гор были строго очерчены, вся остальная местность чуть заметно колыхалась в легкой дымке. Суровая красота гор тронуло бы сердце любого, заставив залюбоваться, но Артем Князев не был любым. Корреспондент федерального канала с лицом человека, который разучился удивляться ещё в прошлом десятилетии, приехал сюда не ради закатов. Закаты не приносят рейтингов. Ему нужен был сюжет для цикла «Мистическая Россия», и легенда о Хозяине Ветров, записанная со слов незрячего шамана в Улан-Удэ, пахла эфиром и деньгами. Избалованный зритель требовал экзотики. Пресыщенная спецэффектами аудитория хотела настоящих мурашек на коже перед тем, как выключить свет. Артем привык давать зрителю требуемое и потому находился на хорошем счету на своем телеканале.

- Вот оно, то самое обоо, - сказал водитель Доржи, глуша двигатель старенького Крузака на обочине. Глушитель жалобно звякнул о камень, и этот звук показался Артему неуместно громким и раздражающим. - Можно оставить подношение духам и попросить удачи. Нельзя шуметь, мусорить. Уважать надо. Это святое место.

Артем вылез из машины, разминая затёкшее тело. Правая онемевшая нога тут же откликнулась тысячами иголочек. Позади остались три часа тряски по гравийке, которую местные с гордостью называли федеральной трассой. Артем попрыгал, восстанавливая кровообращение. Перед ним, у подножия невысокого холма, поросшего травой жёсткой, как проволока, высилась груда камней. Размером от кулака до пресловутого крузака они громоздились друг на друга в каком-то хаотичном, но порядке. Словно кто-то давным-давно набросал их в кучу, не особенно стараясь, но следуя определённой, понятной лишь ему геометрией. Артему тут же вспомнилась легенда о воинах, что перед уходом в поход принесли по камню, сложив гору, а по возвращении забрали опять же по камню. А гора и не уменьшилась особо. Или нет. "Апофеоз войны" Верещагина, мимоходом подумал Артем. Похожее нагромождение, да и первое впечатление такое. Обоо украшали выцветшие ленточки, полоски ткани, конские хвосты, скрученные ветром в тугие колтуны. Рядом торчали шесты - длинные, обтёсанные ветрами до гладкости кости. К ним были привязаны полотнища с изображениями коней, хий морины, флажки удачи, как перевёл про себя Артем, хотя настоящего значения у этого слова не было. Журналист усмехнулся причудливому переплетению шаманской веры и буддизма - флажки на языческом капище. Но не время удивляться, работа сама себя не сделает, и он решительно высвободил из кофра фотоаппарат

Ветер, почти неощутимый внизу, на высоте шестов уже жил своей жизнью. Он играл ленточками, трепал конские хвосты, хлопал флагами, создавая звук, слишком ритмичный, чтобы быть случайным. Шепот. Словно сотни невидимых губ шевелились в воздухе, пробуя слова, но ни одно не выговаривали до конца.

- Местные говорят, это обоо очень старое, - Доржи, коренастый бурят с лицом, испещрённым морщинами, похожими на трещины в пересохшей земле, остался сидеть в машине. Двигатель он не заглушил. Артем отметил это краем сознания и почему-то не спросил зачем. - Его ещё до прихода лам и буддизма здесь сложили. Хозяин этих мест - дух сильный. Сарма. Его так и зовут - Хозяин Ветров. Лучше его не гневить.

- Глупости, - вновь усмехнулся Артем, поправляя объектив камеры. Он говорил это не Доржи - себе. Утверждая привычную картину мира, где нет духов, а есть только резкие перепады атмосферного давления. Шёпот. Ну надо же. - Мне нужен хороший кадр.

Он обошёл обоо кругом, выбирая ракурс. Камни были старыми - замшелые, покрытые посеревшим растрескавшимся лишайником. В трещинах была чёрная маслянистая пыль, похожая на сажу после пожара, в котором горело что-то живое. Артем вновь одернул разыгравшееся воображение. Живое. Ну да. Между камней лежали подношения: советские пятаки с облупившимся гербом, медяки времён империи, которые уже никто не помнил, современные десятки с двуглавым орлом, пачки сигарет, высохших до состояния картона, пластиковая бутылка водки с облезлой этикеткой, и что-то ещё — маленький детский носок, выцветший на солнце до белизны. Артем поморщился, но не сделал снимок. Это было слишком... личным.

- Только не вздумай ничего забирать, - крикнул Доржи из окна. Голос его звучал предупреждающе-обречённо, как у человека, который уже знает, что его не послушают. - И камни не перекладывай. Плохая примета. Вообще не трогай там ничего.

- Я атеист, Доржи. Просто груда булыжников.

Он сделал несколько снимков- общий план, концы шестов на фоне неба, крупный план нехитрых даров. Потом достал портативный диктофон, чтобы наговорить свои впечатления. Ветер тем временем усилился. Ленточки на шестах затрепетали требовательно, настойчиво, почти агрессивно. Их шёпот стал громче, в нём прорезались низкие частоты, уже не голос, скорее вибрация, которую чувствуешь не ушами, а всем телом. Где-то в траве зашуршало тяжело, словно за обоо, в колючем кустарнике, какой-то крупный зверь ворочался, устраиваясь поудобнее.

Артем не обратил внимания. Он подошёл ближе к одному особенно крупному, валуну с выбитыми символами. Не буддийскими (не витиеватые письмена мантр), не шаманскими (не простые круги и линии, обозначающие дорогу в нижний мир), не старомонгольскими вертикальными буквами. Это было что-то совсем древнее, угловатое, грубое. Почти животное. Символы, которые хочется не читать - обходить стороной, как обходят волчью яму или край обрыва.

Рядом с валуном, в выемке между камнями, защищённая от ветра и солнца, лежала маленькая фигурка, вырезанная из дерева такого тёмного, почти чёрного от времени и въевшейся пыли, что казалось - это не дерево вовсе, а спрессованная тьма. Вантаблэк, вспомнилось Артему. Неуместное слово здесь и сейчас. Фигурка изображала человека - если это слово применимо к существу с непомерно большой головой. Голову венчало подобие рогов или лучей, на лице неизвестный резчик явно сэкономил время и силы. Выпуклости там, где должны быть глаза, едва намеченная одной царапиной линия рта. Но выражение на этом не-лице нельзя было прочитать. Оно было как запертая дверь, за которой царствовала неизвестность.

Фигурка была очень старой. Артем, повидавший за карьеру тонны антиквариата в богатых столичных квартирах, готов был поклясться: этому предмету не одна сотня лет. Может, больше. Но дерево было отполировано до зеркального блеска, словно его часто, слишком часто держали в руках. Словно руки, которые трогали эту фигурку, были неживыми - и от их прикосновений дерево не истиралось, а лишь набирало силу, плотнело, тяжелело и наливалось материальностью. "Тебе бы в фантасты податься с таким-то воображением", - попытался пошутить про себя Артем.

Он нагнулся, чтобы рассмотреть фигурку ближе, и в тот же миг что-то царапнуло его запястье. Осторожно, почти ласково, так кошка пробует коготь, прежде чем выпустить его до конца. Артем отдёрнул руку, глянул на кожу. Ни царапины, ни крови. Только три белые полосы, которые медленно наливались розовым, а потом и вовсе исчезли. Но ощущение прикосновения осталось. Чужого. Холодного. Очень старого.

Он перевёл взгляд на фигурку. Она лежала там же, в выемке между камнямиь. Но теперь Артем заметил то, чего не видел раньше: вокруг неё, на замшелой поверхности соседних валунов были царапины. Беспорядочные, рваные, глубокие. Как будто человек бился в припадке и скрёб камень ногтями. Или как будто камень скрёб сам себя изнутри.

Артем присел на корточки, чтобы разглядеть получше. Линии не были хаотичными. Они сходились к фигурке, все до одной, словно камни десятилетиями тянулись к ней, пытались дотянуться, сдвинуться с места, но не могли. И от этого бессилия царапали сами себя. Артем провёл пальцем, пробуя борозду - свежая. Словно её сделали минуту назад. Или прямо сейчас. Пока он смотрел.

Он отдёрнул руку и встал. Колени хрустнули, громко, неуместно в этой тишине.

- Эй, - крикнул он Доржи, не оборачиваясь. - А эти царапины… они всегда здесь были?

Водитель не ответил. Артем обернулся, машина стояла на месте, Доржи сидел за рулём, смотрел прямо перед собой. Но его лицо… Артем не мог объяснить, что изменилось. Черты остались те же - морщины, скулы, жёсткий разрез глаз. Но выражение стало другим. Будто внутри Доржи кто-то сел, устроился поудобнее и выглянул наружу через его зрачки. Артем моргнул. Водитель как водитель, насупленный, встревоженный.

- Не было там никаких царапин, - сказал Доржи чуть напряженно. - В прошлом году ездили с шаманом. Всё гладко было. Чисто.

- Значит, появились.

- Значит, неспроста, - ответил Доржи и отвернулся, уставившись в боковое стекло, за которым колыхалась жёсткая выгоревшая трава.

Артем снова посмотрел на фигурку. Вблизи она казалась не просто старой - усталой. Словно то, что сидело внутри неё, спало и видело сны, а сны были тяжёлыми, душными и липкими. Артем протянул руку , просто чтобы коснуться, проверить какая она наощупь. Но замер в сантиметре от дерева. Потому что фигурка вздохнула.

Не шевельнулась. Не изменила позы. Но из неё вышло дыхание - тёплое, сухое, пахнущее полынью и чем-то ещё, чему нет названия. Чем-то, что было раньше травы, раньше камней, раньше самой земли. Оно коснулось лица Артема, и он почувствовал, как по коже побежали мурашки, и не от холода, от узнавания. Тело вспомнило то, что разум забыл ещё в утробе. Древний страх. Мы боимся темноты, потому что наш первобытный предок знал, что из нее может выйти тигр. Тигр, тигр, жгучий страх... Но что может принести фигурка?

Она вздохнула ещё раз. И Артем понял, она не спит. Она ждёт. Ждёт, когда он уберёт руку. Ждёт, когда он уйдёт. Или, наоборот, когда возьмёт её, и тогда уже никто никуда не уйдёт.

Он убрал руку и сделал шаг назад. Другой. Фигурка лежала неподвижно, чёрная, полированная бесчисленными прикосновениями, которых никогда не было.

- Давай уже снимай, что приехал, - крикнул Доржи, и в голосе его прорезалась нервная бодрость. - И поедем. Не нравится мне здесь сегодня. Воздух тяжёлый.

Воздух тяжёлый — Артем чуть не усмехнулся. Воздух был плотным, как вода. И в этой плотности невидимо плавало что-то огромное, слепое, но знающее, где именно находится сейчас Артем. Где его рука. Где его шея. Где его дыхание.

Он достал камеру, включил запись и начал говорить в объектив. О древних обрядах, о духах-хозяевах, о мистической силе Байкала. Слова лились ровно, привычно, профессионально. Но каждые несколько секунд он косился на фигурку в расщелине. Она по-прежнему не двигалась. Но её тень - маленькая, чёрная, сплюснутая - медленно поворачивалась, следуя за его перемещениями. Хотя солнце стояло в зените и тени полагалось лежать неподвижно.

Закончив, Артем вновь пнагнулся к фигурке. Журналистский инстинкт, этот голодный зверь, давно заглушивший все остальные голоса, требовал: изъять. Сенсация. Эксклюзив. Можно будет продать как предмет культа для своей программы. Показать экспертам, пусть ломают голову. А он, Артем Князев, станет не просто ведущим очередной передачи про привидений, а первооткрывателем. Исследователем. Тем, кто нашёл то, чего никто не видел.

И протянул руку.

И сжал пальцы.

Дерево оказалось тёплым. Тёплым, как живая кожа. Слишком тёплым для дерева, прогретого солнцем. Этот жар шёл изнутри ровный, пульсирующий, как дыхание спящего зверя.

Он схватил фигурку.

В тот же миг ветер стих. Абсолютно. Не ослаб, не переменил направление, просто наступила такая тишина, которой не бывает в степи. Даже ленточки на шестах безжизненно повисли, даже замолкли пересвистывающиеся сурки. Даже собственная тень Артема показалась ему слишком чёрной, слишком плотной для такого яркого полудня - она не колебалась, не следовала за его движениями, а неподвижно лежала на земле.

И в этой тишине он услышал звук.

Сначала подумал, ветер вернулся. Но ветра не было. Потом зашумело в ушах от перепада давления. Но звук шёл не изнутри. Звук шёл отовсюду- из камней, из земли, из воздуха. Долгий, протяжный вдох. Словно сама степь под его ногами сделала вдох - медленный, глубокий, как пробуждение после тысячелетнего сна.

Артему стало не по себе. Его пронзил не привычный покалывающий предэфирный холодок , а глубинный, животный ужас. Тот самый, какой чувствует мышь, когда ее накрывает тенью и в словно приглашающем объятии распахиваются крылья совы. Он быстро сунул фигурку в карман ветровки и зашагал обратно к машине. Не побежал, Артем не мог позволить себе бежать, это было бы признанием собственного страха. Но он шёл так быстро, что спотыкался. Пахло полынью. Ему казалось, что спина зудит от чужого взгляда. Нет, не взгляда, поправил себя Артем, у того, кто смотрел, не было глаз. Был только интерес. Безжалостный, голодный интерес древнего хищника, который наконец почуял добычу.

У самой машины он обернулся.

Никого. Только неподвижные ленточки на шестах, только груда древних камней на фоне белесого неба, только его собственные следы, ведущие от обоо к «Крузаку». Следы, которые показались Артему слишком глубокими для такой жёсткой, каменистой земли. Словно он весил куда больше, чем на самом деле. Словно что-то добавляло ему тяжести, сидя на плечах...

- Всё, снял, - нарочито бодро сказал он Доржи, садясь в машину. Голос прозвучал хрипло и сдавленно. Он прочистил горло. - Поехали обратно. Нужно будет ещё у местных взять интервью, пока солнце не село.

Водитель ничего не ответил. Он сидел, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев, и напряжённо вглядывался вперёд - не на дорогу, а сквозь лобовое стекло, туда, где над степью висело странное, неестественное марево. Оно не двигалось. Не рассеивалось. Оно ждало.

- Ты что-то взял ,- произнёс Доржи тихо, не поворачивая головы. Не вопрос - утверждение. Приговор. - Ветер стих. Он всегда здесь дует. Всегда. Днём и ночью. Зимой и летом. Если ветер стих, значит, Хозяин ждёт. Он всегда ждёт, когда кто-то возьмёт чужое. Ждёт, когда ты вернёшь то, что ему принадлежит. Отдай. Лучше отдай по-хорошему.

- Я ничего не брал, - соврал Артем. Фигурка в кармане уже не была тёплой и холодила бедро, холодила так, словно там лежал кусок зимней степи, хотя в салоне было плюс тридцать. - Поехали, у меня график.

Доржи завёл мотор. Всю дорогу до посёлка они ехали молча. Тишина давила: ни птиц, ни насекомых, ни крика суслика. Только шуршание шин по гравийке, и иногда странный звук снаружи, будто кто-то бежал рядом с машиной, на расстоянии вытянутой руки, но стоило Артему повернуть голову к окну - звук обрывался, словно бегун останавливался и приседал за придорожным кустом.

В посёлке Артем поселился в небольшом гостевом доме на окраине - две комнаты, низкий потолок с жёлтым пятном от старой протечки, запах сушёной рыбы и машинного масла. Доржи, не попрощавшись, бросил на прощание только несколько загадочных фраз, глядя в пол:

- Если ночью позовут тебя по имени - не отзывайся. Постучат , не открывай. Поздороваются - не отвечай. И кричать нельзя. Даже в сумерках, а особенно ночью.

- Ты серьёзно? - усмехнулся Артем, уже стоя в дверях гостевого дома.

Водитель посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ни капли иронии.

- Я никогда не был серьёзнее, -сказал он и уехал, оставив Артема одного в сумерках, которые наступали слишком быстро для этого времени года.

Дыхание на душе

Весь вечер Артем разбирал отснятый материал, сидя за ноутбуком за шатким столом, который подрагивал при каждом нажатии на клавишу. Он пил дешёвый коньяк из пластикового стаканчика, купленный в единственном местном магазине, и постепенно успокаивался. Фигурка лежала на тумбочке у кровати, прикрытая полотенцем, но он всё равно чувствовал её присутствие. Ощущение взгляда давило. Он старался не смотреть в ту сторону.

В кадре всё было идеально. Обоо выходило мрачным, загадочным, именно таким, каким нужно для рейтингового выпуска. Тени падали правильно. Камни казались древнее, чем были на самом деле.

Кроме одного.

На каждом снимке, где в кадр попадало обоо, в воздухе висела странная дымка. Сначала он списал это на пыль на матрице - старая техника давно заслужила отдых. Но чем больше снимков он просматривал, тем яснее понимал: дымка не была хаотичной. Она имела форму. Она клубилась вокруг центрального валуна, того самого, с символами. И она тянулась к шестам с ленточками и обвивала их.

А потом он увидел лицо.

На одном из кадров, снятом с самой нижней точки, почти от земли, прямо над центральным валуном, воздух сгустился в полупрозрачный силуэт. Огромная голова в полтора, а то и в два раза больше человеческой. Увенчанная рогами (или это были спирали ветра, застывшие в момент съёмки?). Та же фигура, что и у деревянного идола. Только живая. Только движущаяся, хотя снимок был статичен, Артему показалось, что на фотографии что-то меняется, когда он переводит взгляд. И смотрящая. Смотрящая прямо в объектив. В него. В глаза Артема.

Холодок пробежал по спине корреспондента, и вновь не тот приятный холодок профессионального волнения, а липкая изморозь страха, которая поднимается от копчика прямо к затылку. Артем увеличил фрагмент максимально, насколько позволяло разрешение. Никаких сомнений. Это не было облаком или пылью. Не было и бликом или дефектом матрицы. Это было лицо. Без глаз, но пустые глазницы смотрели. Без рта , но с выражением безграничной, древней, всепожирающей ярости.

Он закрыл ноутбук, допил коньяк и лёг спать, не раздеваясь. Фигурка на тумбочке в темноте казалась больше, чем на самом деле. Её тень на стене - огромной, рогатой. И эта тень шевелилась - медленно, независимо от фигурки, словно жила своей жизнью. Артем закрыл глаза и приказал себе спать.

Ночью он проснулся от воя.

Выл не ветер, ветра не было вообще, ни малейшего дуновения, и это в степи, где ветер - чуть ли не единственная константа, единственное, на что можно положиться. Выли собаки. Все собаки в посёлке выли разом, на одной ноте, такой высокой и пронзительной, что, казалось, она способна разорвать барабанные перепонки. Вой был жутким, надрывным, он проникал сквозь стены, сквозь закрытые окна, сквозь подушку, которой Артем накрыл голову. Он заставлял кровь стыть в жилах, потому что в этом вое не было ничего собачьего. Это был голос живого существа, которое поняло, что рядом то, что пришло из-за границы мира. То, что не должно было вернуться.

Артем подошёл к окну. Раздвинул занавески.

Над посёлком, в свете луны, кружилась пыль. Не просто обычная пыль, а мелкие, острые песчинки, которые ветер, которого не было, поднимал с земли. Они не разлетались хаотично, а закручивались в спирали. Маленькие смерчи, каждый ростом с человека, двигались по улицам посёлка. Они не следовали рельефу, они двигались целенаправленно, методично, как ищейки, обшаривая дворы, заглядывая в окна, поднимаясь к крышам. Они искали что-то. Или кого-то.

Один из смерчей остановился прямо напротив окна Артема. Застыл на месте. Пыль внутри него больше не кружилась, она висела, образуя силуэт. Тот самый силуэт с фотографии. Огромная голова. Рога. Пустые глаза, смотрящие на освещённое луной стекло.

И Артем понял. Смерч смотрел не на него. Он смотрел на фигурку на тумбочке.

Он отшатнулся от окна так резко, что упал на пол, ударившись локтем. Фигурка на тумбочке… она изменилась. Она больше не была холодной. Она вновь была тёплой. Тёплой, как живая плоть. И тяжёлой словно налилась свинцом изнутри, словно что-то внутри неё переместилось, перетекая из невидимого мира в видимый. Артем чувствовал ее тяжесть взглядом. Иррационально, но это было так.

Артем, не прикасаясь к фигурке, накрыл её вторым полотенцем. Ему показалось, что полотенце зашевелилось. Но это, наверное, просто играло воображение. КАк всегда. Барабашек не существует. Законы физики объясняют всё. А рогатая тень на стене... Он посветил телефоном и внимательно вгляделся. Переутомление. Рогов не было, обычная тень, повторяющая движение за своим хозяином. Рога... Привидится же такое... Он убрал телефон, краем глаза увидев, как взметнулись по голове тени ветвистые отростки, но сжал зубы и сделал вид, что ничего не заметил. Глубокий вдох-выдох. Привидений нет.

Он не сомкнул глаз до утра. Сидел на кровати, сжимая в руке пустую бутылку из-под коньяка, и смотрел на дверь. Смерч за окном исчез через час, но собаки выли до рассвета так, что у Артема начала болеть голова, а потом боль перешла в зубы и засела там.

Когда первые лучи солнца коснулись подоконника, он выдохнул. Ему показалось, что он никогда в жизни не был так рад обычному серому утру.

Но его тень на стене всё ещё имела рога.

Глаза и уши

На следующее утро он пошёл к местному краеведу. Ему посоветовали его в местной администрации, куда он зашёл за аккредитацией. Пожилая женщина с усталыми глазами сказала: «Идите к Баиру Доржиевичу, он всё про эти камни знает. И про ветер тоже. Только осторожнее с ним, он не любит, когда приезжие смеются». И снова близоруко склонилась к экрану компьютера.

Учитель истории Баир Доржиевич жил на краю посёлка в добротном, но обветшалом доме с резными наличниками, на которых были вырезаны странные символы, не орнамент, не украшение, а скорее защитные знаки, которые хозяин обновлял каждый год.

Сухонький старик в очках с толстыми линзами, в поношенном, но чистом пиджаке, выслушал сбивчивый рассказ Артема, не перебивая. Он сидел за столом, сложив руки на коленях, и спокойно и изучающе смотрел на журналиста взглядом, в котором не было ни осуждения, ни страха. Только знание и привычка. Знание человека, который видел это не в первый раз. Привычка того, кто знал, что рано или поздно кто-то вновь придёт к нему с такой же историей.

- Вы взяли то, что нельзя трогать, - наконец сказал он, когда Артем замолчал, выложив всё: и про фигурку, и про воющих собак, и про смерч, который заглянул в окно. - То, что вы описываете -это онгон. Вместилище духа. Не изображение, не идол в том смысле, какой вкладывают в это слово христиане. Это темница. Тюрьма для духа.

- Темница? - переспросил Артем. Он сидел на табурете, сжавшись и чувствуя себя школьником, которого внезапно вызвали к доске, а он не выучил урок. Под взглядом старика его столичный лоск, дорогая ветровка и диктофон в кармане казались дешёвой мишурой.

- Старые люди говорили, - продолжал Баир Доржиевич, поправляя очки, и переходя на лекторский т он, - что когда-то, очень давно, ещё до того, как в эти земли пришли ламы с молитвенными барабанами, здесь жил шаман. Не простой шаман, чёрный. Тот, кто умел не только просить у духов, но и приказывать им. Он попытался подчинить себе Сарму, Хозяина Ветров. Хотел, чтобы ветры дули только тогда, когда он захочет, и туда, куда он укажет. Чтобы хлеб наливался колосом по его слову. Чтобы враги умирали от засухи. Великая сила. Великая гордыня.

Старик замолчал, глядя куда-то в окно, в степь, которая начиналась сразу за его огородом, бесконечная, серая, под низким небом.

- Сарма оказался сильнее, - продолжил он. - Он не подчиняется. Он может только договориться. А договориться с ним можно только с позиции просителя. Редко на равных. Шаман же хотел власти, силы. И тогда Сарма наслал на его улус такой ветер, что люди не могли открыть глаза трое суток. Скот полег. Дети плакали от боли в ушах. И шаман понял, что проигрывает. Но он был умен и нашёл способ. Не победить Сарму, нет. Но заточить часть его силы. Чтобы ослабить его. Сделать его покладистым. Он взял кусок лиственницы, росшей там,, куда никогда не падала тень человека. Вырезал из него эту фигурку. И провёл обряд. Говорят, обряд длился девять дней. И на десятый Сарма затих. Ветра стали слабее. Добрее. Предсказуемее.

- А потом? - спросил Артем, внутренне уже зная ответ.

- Потом шаман умер, - пожал плечами Баир Доржиевич. - А онгон остался. Его положили к обоо, чтобы он там лежал. Но Сарма не успокоился. Дух ветра не может спать вечно. Он ждёт. Ждёт, когда кто-то вынет эту щепку. Или когда придёт тот, кто сможет стать его новым телом. Потому что онгон - это только частица его. Маленький, запертый кусочек. Но если освободить его, он потянет за собой остальное.

- Каким телом? - Артем нервно сглотнул. - Вы говорите так, будто… Вы верите? Вы считаете, что он может вселиться в человека?

Старик посмотрел на него долгим взглядом, почти таким же, каким вчера смотрел Доржи.

- Вы - журналист, - сказал он негромко. - Вы записываете. Снимаете. Показываете. Вы дадите ему глаза - миллионы глаз, которые будут смотреть на него в вашей программе. Вы дадите ему уши - миллионы ушей, которые услышат его имя, произнесённое вами. Вы дадите ему голос. Он не вселяется в тело. Он вселяется во внимание. Внимание, вера = дают духам силы. Вы уже начали ритуал. Посмотрите на свою тень.

Артем инстинктивно глянул вниз, на пол, освещённый утренним солнцем, которое пробивалось сквозь занавески. Его тень была на месте. Но она была слишком густой. Слишком чёрной для такого яркого света. Слишком плотной, словно не свет вырезал её из его тела, а сама тень была самостоятельной, отдельной субстанцией, которая лишь для вида держалась за его пятки.

И у её головы, даже когда он стоял неподвижно, из висков прорастали два изогнутых, ветвистых отростка. Рога.

- Что это? - Голос Артема дрогнул, сел до писка. Он провёл рукой по своей голове - волосы, кожа, никаких отростков. Но тень… тень улыбалась. У неё не было рта, но она улыбалась. Так чувствовал Артем.

- Это его дыхание на вашей душе, - тихо ответил старик. - Вы не просто взяли идола. Вы ведь боитесь? И думаете об этом постоянно?

Артем кивнул, не в силах соврать под этим пронизывающим взглядом.

- Вот ваша плата ему. Страх - самая питательная пища для таких, как Сарма. А теперь вы хотите рассказать о нем всему свету. Миллионы людей испугаются вместе с вами. Представляете, какой пир вы готовите своему незваному гостю? Духу не нужно тело, как вампиру кровь. Ему нужно, чтобы его видели. Чтобы о нём говорили. Чтобы его имя звучало. Чем больше людей узнает о Сарме, тем сильнее он становится. А вы - вы ретранслятор. Идеальный ретранслятор. Пустой внутри, как полое, выгнившее изнутри дерево. Пятнадцать лет вы говорили чужие слова, выдавали чужое мнение за своё, смотрели в камеру и врали - и вот образовалась пустота. Идеальная форма для того, кто ищет пристанища.

Артем хотел возмутиться - это он-то пустой? Он - журналист, известный, востребованный, у него премия, у него квартира в Москве! Рейтинги! Но слова застряли в горле. Потому что он знал. Знал, что это правда. За пятнадцать лет работы он столько раз переписывал историю под нужный формат, столько раз выдавал нуждающихся за преступников, а преступников за героев, столько раз говорил в камеру слова, в которые не верил, что внутри него действительно образовалась пустота. Не дыра, нет, аккуратная, выверенная полость. Как раз по размеру древнего духа.

- Единственный способ всё исправить - вернуть онгон на место, к обоо, - сказал Баир Доржиевич. - И сделать это до захода солнца. Но просто вернуть недостаточно. Вы должны попросить прощения. У духа. У земли. И принести подношение. Не водку и не деньги - это будет оскорблением для такого, как Сарма. То, что ценно лично для вас. То, что является частью вашей жизни. Частью вашей души, если хотите, если в вас ещё осталась душа.

Артем вышел от краеведа с твёрдым намерением немедленно ехать к обоо. Солнце стояло высоко, но уже начинало клониться к западу. Часа четыре до заката. Успеет. Он почти бежал к машине - той самой, на которой вчера приехал Доржи, но водитель оставил её ему, сказав: - СЕйчас она нужнее вам, чем мне.

Но в машине, уже повернув ключ зажигания, он заколебался.

С одной стороны был страх. Липкий, животный ужас, который шевелился где-то в основании позвоночника и требовал немедленных действий. Вернуть. Умолить. Спрятаться. Сжечь эту чёртову фигурку. Сделать хоть что-ниубдь, чтобы прекратить это всё.

С другой стороны - контракт с миллионными неустойками. Строгий финансовый ошейник держал крепко, под бархатной обивкой скрывались острые стальные шипы, что при легком натяжении поводка сразу вопьются вбеззащитную шею. Звонок редактора резко разорвал почти оформившиеся мысли.

- Князев, - голос редактора, Олега Петровича, был привычно резким, металлическим. - Ты где? Завтра утром прямой эфир. Тизеры уже запущены. «Мистическая Россия: Хозяин Ветров». У нас триста тысяч просмотров только по анонсу. Ты материал привезёшь?

Артем посмотрел на фигурку, лежащую на пассажирском сиденье. Она была тёплой и довольной.

- Да, - сказал он. - Всё в порядке. Завтра всё покажу.

- Отлично. Ждём. И чтобы с жутью как мы любим, понял? Зрелищ, мурашек, рейтингов.

Олег Петрович отключился. Артем убрал телефон. Вновь мысленно оценил ситуацию.С одной стороны, страх. С другой - профессиональная гордость и многолетняя привычка смеяться над суевериями. Признать, что какая-то деревяшка и стариковские бредни довели его, столичного журналиста, кандидата наук (диплом куплен в переходе, но кто об этом знает?), до паники? Что он скажет редактору? Где сенсация? Где эксклюзив? За что ему платят такие деньги?

«А что, если это всё просто совпадение? - уговаривал он себя, сжимая руль. - Собаки воют на луну, это бывает. Животные, что с них взять. Пыльные вихри в степи - обычное дело, термические потоки. Тень… оптическая иллюзия, игра света и тени. С кем не бывает. Переутомление, в конце концов, когда я в последний раз нормально отдыхал? А старик просто запугивает, чтобы не дать вывезти артефакт. Туземная хитрость».

Он достал фигурку из кармана , она больше не была тёплой, она обжигала пальцы. Обжигала так, что захотелось выбросить её в окно. Но профессиональный инстинкт, это вечно голодное чудищеь, снова вцепилось в горло. КОнтракт. Слава. Деньги.

Артем принял решение.

Он не поедет к обоо.

Он уедет в Улан-Удэ сегодня же. С материалом и с фигуркой. Он сделает сенсационный репортаж. Он разоблачит та кназываемое «чудо» с научной точки зрения. Он покажет всем этого идола, отдаст на экспертизу в институт этнографии, получит гонорар за эксклюзив. Он превратит свой страх в триумф. Как делал это всегда.

Он решительно завёл машину.

Дорога

Артепм выехал из посёлка в начале пятого. До Улан-Удэ было пять часов езды по нормальной трассе, но он знал, что солнце сядет раньше, примерно в половине девятого. Он успеет отъехать достаточно далеко. Подальше от этого проклятого места, от этих камней, от этого старика с его рогатой тенью. А эти хозяева местности, он даже на миг отпустил руль, чтобы сделать кавычки пальцами, рассуждая вслух, прикованы к своим холмам и не могут покидать их надолго и далеко. Если, конечно, он опять нервно усмехнулся, допустить их реальное существование.

Дорога сначала шла ровно, через степь протянулась серая лента асфальта, что разрезала бурую землю до горизонта. Артем включил музыку - тяжёлый рок, чтобы заглушить мысли. Солнце висело справа, слепя через боковое стекло. На горизонте собирались облака, не привычные плоские, а какие-то странные, вертикальные, похожие на столбы дыма. Или на пальцы гигантской руки, которая медленно сжималась над землёй.

Но как только он свернул на трассу, ведущую в город, мир изменился.

Сначала поднялся ветер. Резко, мгновенно, так распахивается дверь в сквозняк. Не сильный, но ровный, постоянный, давящий точно в лобовое стекло, хотя направление ветра не должно было совпадать с направлением движения. Артем глянул на придорожные кусты, они гнулись в ту же сторону, что и машина. Ветром, который дул ему навстречу. И странный , он пошевелил пальцами в приоткрытом окне - не тёплый и не холодный. Просто… пустой. Ветер, у которого нет температуры, нет запаха, нет влажности. Есть только движение. Только намерение.

Потом ветер принёс пыль.

И это была не простая дорожная пыль, серая и безобидная, а черная и острая, мелкая, как сажа или вулканический пепел. . Она сыпалась с неба, хотя небо теперь было чистым - ни облачка, только странное марево на горизонте, которое теперь стремительно приближалось. Она лепилась к стёклам, забивалась в щели, и дворники не справлялись, лишь размазывали грязь в липкую, маслянистую плёнку, сквозь которую едва пробивался свет фар. Видимость упала до нескольких метров. Артем включил дальний свет , он отразился от чёрной пелены и ударил в глаза ослепительной белизной.

Он сбавил скорость до сорока. Включил печку, чтобы дуть на стекло, но печка выдувала не тёплый воздух, а ту же самую чёрную пыль, тонкой, зловонной струйкой из дефлекторов. Он закашлялся, зажмурился, нашаривая на панели кнопку рециркуляции воздуха.

Когда он открыл глаза, по обеим сторонам дороги, в этой кружащейся тьме, мелькали фигуры.

Сначала он подумал, люди. Путники. Местные, которые идут через степь, несмотря на бурю. Но фигуры были слишком высокими , ростом два, а то и два с половиной метра. И двигались странно- не шагом, не бегом, а как маятники, раскачиваясь из стороны в сторону, сохраняя при этом скорость автомобиля. И у них были головы. Огромные, рогатые головы, которые смотрели прямо на него сквозь пыльную завесу. Не поворачивались,просто смотрели, даже когда машина проезжала мимо. У них не было лиц, только тёмные провалы, но Артем знал- они смотрят.

- Это просто пыль,- сказал вслух Артем. - Просто игра воображения. У тебя, Князев, от страха галлюцинации. Соберись.

Он выжал газ, стрелка спидометра неохотно поползла к восьмидесяти.

В тот же миг из сердцевины бури, прямо перед капотом, возникла стена.

Смерч. Не обычный - не воронка, расширяющаяся кверху, и не тонкий столб, который можно объехать. Идеально ровный, цилиндрический, чёрный столб, закрученный в тугую спираль. Он занимал всю ширину трассы -от кювета до кювета, и уходил в небо так высоко, что терялся в черноте. Диаметром метров десять, не меньше, прикинул журналист.

Внутри этого столба Артем увидел лицо.

То самое лицо с фотографии - огромное и рогатое, С пустыми глазницами, которые сейчас, в отличие от снимка, были открыты широко, до предела. И в этих глазницах не было тьмы. В них был ветер.

Фигурка на пассажирском сиденье завибрировала. Загудела, как моторная лодка или как трансформаторная будка. Артем инстинктивно схватил её, чтобы выбросить в окно, но пальцы не разжались. Дерево приросло к коже. Стало горячим, обжигающе горячим, но Артем не мог оторвать руку.

Ветер завыл, нет, запел. Голосом, в котором не было слов, но был приказ. Приказ, который он чувствовал не слухом- позвоночником, костями, каждой клеточкой тела.

Открой.

Артем открыл. Не дверь машины. Рот. Широко, до вывиха в челюсти, до боли в скулах, до щелчка где-то глубоко в ухе.

И ветер хлынул внутрь.

Эфир

Через три дня съёмочная группа известного федерального канала нашла машину на обочине трассы , примерно в ста километрах от посёлка, прямо там, где чёрная пыль покрыла асфальт слоем в два пальца. В салоне никого не было.

На пассажирском сиденье лежала черная деревянная фигурка с рогатой головой. Она была тё1плой наощупь и тяжелее, чем должна быть, намного тяжелее. Водитель эвакуатора, грузный бурят лет пятидесяти, отказался её трогать.

- Это не моё, - сказал он и прикоснулся к красной нити на шее. Съемочная группа уже знала, что это зангяа - буддийский оберег. - Пусть тот, кто взял, и возвращает.

Артема Князева нашли на следующий день. Он сидел у того самого обоо, поджав ноги по-турецки и положив руки на колени. Его одежда была покрыта чёрной пылью, но лицо было чистое. Слишком чистое, словно его облизали. Глаза открыты, зрачки закатились так, что была видна только белая склера. Изо рта непрерывно, без остановки, дул ветер - ровный, холодный, пустой. Ни запаха, ни влажности. Просто движение. Просто вдох и выдох земли, которая наконец нашла себе голос.

Местные жители обходили обоо за километр. Шаманы, приехавшие из Улан-Удэ, отказались приближаться.

- Не человек, - сказал один, самый старый, с лицом, похожим на печёное яблоко. - Теперь это Хозяин. У него теперь есть рот. И глаза. И уши. Вы все ему теперь - уши.

Программа «Мистическая Россия» вышла в эфир в тот же вечер. Вместо Артема в кадре появился его редактор, Олег Петрович, зачитавший заготовленный текст сухим, официальным голосом. Репортаж об обоо и Хозяине Ветров так и не показали, вся отснятая Артемом плёнка оказалась засвеченной. На чёрном фоне двигались только тени, расплывчатые, рогатые, слишком большие для людей, которые их отбрасывали.

Но один фрагмент уцелел. Короткий, десять секунд. Видеомонтажёр заметил его случайно, когда уже собирался закрывать проект. На этом фрагменте Артем стоял у груды камней и улыбался в камеру. Не той резиново- натянутой улыбкой ведущего, которую он носил годами и которая прикипела к его лицу. Другой. Безжизненной. Пустой.

И у его тени на земле отчётливо проступали два изогнутых отростка.

Монтажёр хотел удалить файл, но палец замер над клавишей. Потому что тень на экране шевельнулась. Отдельно от Артема. И - мгновенный холодок пронзил солнечное сплетение - тень кивнула.

В тот же миг в помещении студии, где не было ни одной открытой форточки, подул порыв ветра.

Всего на секунду.

Но за это мгновение моргнуло освещение, мониторы покрылись рябью, а на столах, в стаканах с водой, появилась тонкая корка чёрной, маслянистой пыли.

Утром видеомонтажёра нашли спящим на клавиатуре. Когда его разбудили, он не помнил, как закрыл проект. Но на его запястье, под часами, кто-то нацарапал три слова, неровно, будто детской рукой или веткой:

ТЫ ТЕПЕРЬ НАШ.

Продюсер канала распорядился не расследовать происшествие. Выпуск «Мистической России» сняли с эфира. Через месяц цикл закрыли, официальная причина была озвучена - низкие рейтинги.

Но в ночь после закрытия в коридорах офиса канала всюду, где были щели в окнах, слышался шёпот. Сотни невидимых губ шевелились в воздухе, пробуя слова, но ни одно не выговаривали до конца.

А в степи, у старого обоо, сидел человек с закатившимися глазами, и ветер из его рта не стихал ни на минуту.

Хозяин Ветров наконец обрёл голос.