Qrup Wetyio

Хозяин березового леса

Да, помню, тогда я ещё учился в институте. Мы с моим научным руководителем выбили удачный грант, изучали берёзы, как индикатор загрязнения воздуха. В городе пробы отобрали быстро, а вот чтобы понять отклонение от нормы — эту самую норму нужно было найти. Научный руководитель мой был заслуженным профессором, не старым, но уже опытным и матёрым, сам, своими ногами находил многие километры по лесам и полям, оврагам и меловым холмам, так характерным для нашей области. Мы сидели с ним в кабинете и прокручивали карту в мониторе. Одна берёзовая роща, по розе ветров, находилась как раз на пути смога от металлургического комбината, другая была впритык к известняковому карьеру, третью облюбовали отдыхающие. И тут он вспомнил одну, далеко от дорог, вокруг неё три деревни, и те полумертвые. Когда-то он бывал там, сам будучи ещё студентом, по какой-то статье ходил от одной деревни к другой, что-то измерял, я не вдавался. — Ну что ж, если других вариантов нет — придётся туда идти. — Почему придётся, Сергей Валерьевич? Вроде нормальная роща. — Да не бери в голову, просто вспомнилось. Ну да, роща как роща. В общем, двадцатого числа едем, будь готов. Тогда я не стал заострять внимание на этом «придётся», решил, что тогда в деревне с кем-то повздорил и не хочет вспоминать негатив. В назначенный день, с самого рассвета я готовился к выезду. Позавтракал чаем и парой печенюшек, больше не хотелось, побрился, полил цветы, быстро собрал одежду и всё необходимое. Слышал, у походников есть понятие «КЛМН» — кружка, ложка, миска, нож, чтобы ничего не забыть. Без пятнадцати шесть был на месте. Ехали в места отдалённые, с ночёвкой, поэтому рюкзак призывно давил на плечи. Не то чтобы я был полным новичком в походах, но до этого все места были ближе, а людей вокруг побольше. Рыбалка, кемпинг, лесопарк. Так далеко я ещё не забирался, но лёгкое волнение только раззадоривало. Ровно в шесть подъехал и мой научный руководитель. Я бросил вещи в багажник, сам сел на переднее сиденье. Ехали долго, сначала часа два по сносному шоссе, лишь изредка притормаживая перед слишком большими стыками асфальта на мостах, потом свернули на дорогу, которая ещё помнила асфальт. Ещё минут через сорок воспоминания об асфальте пропали, зато по бокам начали появляться небольшие берёзовые рощицы, не больше десятка деревьев, да и те молодые. Мы же ехали в самое сердце этого массива, который в народе, со слов преподавателя, называют «Берёзовый Клин». За следующим поворотом показалась деревня. Мы проехали, не останавливаясь, я рассматривал покосившиеся заборы, провалившиеся крыши, и печки, одиноко стоящие, пережившие и своих владельцев, и дом, который их когда-то окружал. Сергей Валерьевич же смотрел за дорогой, старательно объезжая кочки и ямы, стараясь не зарыться в слишком глубокую колею. Казалось деревня его совсем не интересует. Деревню проехали не останавливаясь, да и делать в ней было нечего. Какая-то весёлая компания жарила шашлыки и топила баню, явно приезжие, а не местные, приехали отдохнуть в деревню на денёк. Через несколько домов пара мужиков чинила Ниву, играла соответствующая музыка, а рядом с инструментами, в теньке, стояли две начатые бутылки пива, ещё запотевшие, ледяные. Машину бросили у крайнего дома, где дорога уже едва читалась, обозначая своё присутствие с одной стороны рухнувшим забором, а с другой канавкой, густо заросшей в этой части деревни рогозом. Рюкзаки достали молча, каждый сам подогнал лямки под себя. Разделили продукты. Мой рюкзак был тяжелее, чем казался в городе: палатка, спальник, посуда, инвентарь для сбора проб, теплая одежда на всякий случай, фонарик, запасные ботинки. Сергей Валерьевич взял меньше — у него всё было выверено годами, а спать он предпочитал не в палатке, а прямо у костра. Дорога от крайнего дома быстро кончилась, превратившись в колею, а колея — в тропу. Шли вдоль канавки, где рогоз стоял стеной, и вода под ним не журчала, а тихо чавкала, если задеть. Потом канавка свернула в сторону, и мы вышли на поле — пряный, приторно-сладкий запах разнотравья внезапно окружил нас, на секунду сбив нам дыхание. Над полем кружилась ворона. Она не каркала, просто нарезала круги, тяжело махая крыльями, и постепенно смещалась в сторону леса, будто показывала дорогу. Где-то впереди куковала кукушка, и её голос доносился неровно: то близко, то далеко, то пропадал совсем, а потом снова звучал, отсчитывая, как многие верят, оставшиеся годы. Лес показался не сразу. Сначала это была тёмная полоса на горизонте, потом — отдельные стволы, а потом мы вошли и лес охватил нас полностью. Ветра почти не было, но листва всё ровно шумела, словно море, мягко бьющее волнами о берег, — этот звук не прекращался ни на секунду. Кукушка теперь была где-то слева, и к ней прибавились другие птицы, которых я не мог определить на слух. Берёзы стояли ровные, с белой, чуть отдающей в охру, корой, щедро усыпанной чёрными полосами. И лето было в самом разгаре: всё зелёное, густое, живое. Место под палатки Сергей Валерьевич выбрал быстро, не советуясь со мной: ровная возвышенность, с одной стороны — молодая берёзовая поросль словно стена. Кучерявая, с маленькими нежными листьями, не пройти. С другой стороны склон круто уходит вниз. Открыто, далеко видно. Сказал только: «Здесь сухо». Мы поставили палатки, бросили рюкзаки внутрь, и он сразу достал планшет с картой и блокнот. — Сначала пробы, потом обед, — сказал он. — Иначе расслабимся. Пошли вглубь, отмечаясь на карте по квадратам. Метод был простой и отработанный: на каждом участке закладывали пробную площадку, пересчитывали деревья, измеряли высоту и диаметр стволов, описывали состояние кроны и коры, собирали листья с нижней части кроны — по десять листьев с каждого дерева, в отдельные пакеты, с номерами. Листья потом нужны были для биоиндикации: по ним смотрят асимметрию, площадь пластинки, содержание фенольных соединений. Сергей Валерьевич всё это проговаривал вслух, а я записывал, и постепенно счёт квадратов и номеров деревьев вытеснил из головы всё остальное. Собирали часа полтора. Солнце уже перевалило, когда мы повернули обратно. Шли молча, каждый со своим пакетом проб, и лес вокруг был всё тот же — шумный, зелёный, живой, — но казался чуть другим, с одной стороны уже немного привычным, а с другой все еще загадочным и неизведанным. Я спросил: — Сергей Валерьевич, а вы в этот лес заходили? Ну, тогда, студентом? Он не ответил сразу. Шёл ещё несколько шагов, потом сказал: — Заходил. И всё. Больше ничего не добавил, и я не стал спрашивать. Лагерь показался неожиданно близко. Палатки стояли на месте, рюкзаки лежали там, где мы их бросили. Всё было как мы оставили. Еще бы, ни души на множество километров, не считая пары отдыхающих в деревне, но они сюда и не пойдут. Костёр занимался неохотно. Берёзовые дрова, как объяснил профессор, в природе вообще встречаются крайне редко, да и качество горения у них не ахти, без долгой подготовки. Очень толстая кора и древесина полная соков. Гнить начинает быстрее, чем сохнуть. Поэтому костёр разводили в три приёма. Сначала набрали сухих веточек с нижних частей, нашли мёртвую, но не упавшую, запутавшуюся в соседних деревьях молодую берёзку, распилили. Дальше шли стволы покрупнее. Ради хорошего горения полешки приходилось раскалывать вдоль, так они и сохли быстрее. Мелкие ветки занялись охотно и ярко, мы загодя сложили вокруг них домик из ветвей потолще, в конце концов занялись и они. Сергей Валерьевич сам подкладывал дрова по одному ему известному алгоритму, и в конце концов костерок занялся, постепенно давая всё больше жара. Мы разложили ещё сырые поленья вокруг костра в два яруса, чтобы его тепло уходило не в воздух, а сушило будущую пищу для огня. Пока сохли поленья, я достал котелок и принялся за суп. К этому времени я уже изрядно проголодался, так что фирменный, как сказал мой научрук, «суп из всего подряд» отозвался во мне урчанием живота. Суп мы варили обстоятельно: сначала зажарка — лук и морковь, нарезанные крупно, чтобы не разварились в кашу. Потом тушёнка, которую я вывалил из банки вместе с жиром, и этот жир, зашипев на дне котелка, дал запах, от которого урчание в животе стало совсем неприличным. Следом пошла картошка, нарезанная кусками, потом горсть риса, а в конце — консервированная фасоль, которую я добавил уже почти перед готовностью, чтобы она не разварилась. Суп получился густой, почти как рагу, и Сергей Валерьевич, попробовав, сказал: «Вот это уже не суп, а еда». Мы ели молча, а я думал, что на природе чем разнообразнее пища, тем лучше настроение — это я усвоил тогда на всю жизнь. Незаметно над костром появился небольшой чайник. Стенки его были чёрными от многолетней сажи, и даже постарайся я, думаю, не смог бы их оттереть. Да и надо ли? История. Воспоминания. Сергей Валерьевич покопался в рюкзаке, что-то звякнуло, и, когда я повернулся к нему, в одной руке он держал пакет с чаем, а в другой — небольшую фляжку в кожаном, затёртом чехле. — Чай особый, на лекарственных травах, — пояснил он. — Мята, мелисса, чабрец, зверобой и душица. А до ликера ты ещё не доучился. Вот станешь профессором, тогда посмотрим, может, и поделюсь. А пока о курсовых думай. Солнце шло к закату, ветер чуть разыгрался в кронах, давая ровный, басовитый гул, но о курсовой мне не думалось. — А как тогда здесь было, в вашей молодости? — Деревни побольше были, заборы ещё стояли, да и что уж говорить, и трава была зеленее. Ну это я так, к слову. Научная работа у меня тогда была по лишайникам, смотрел, как они себя ведут в зависимости от условий вокруг. Крупный населённый пункт, маленький, есть ли предприятия рядом, если да, то какие — промышленность или колхозы. По заповедным местам фоновые данные уже были, да и по крупным городам тоже. А вот в деревнях никто не собирал, считалось, что не такое уж и большое загрязнение среды они вызывают. Да и меньше внимания на это всё обращали. А тут как раз три деревни, и все по-особому расположены: одна в низинке, другие две на взгорке, по двум сторонам холма этого самого, где мы сейчас, одна с подветренной стороны, а другая этим лесом прикрыта. Первые два дня всё хорошо было: ездили на уазике, кормили-поили нас, в бане парили. Я пробы по дворам собирал, даже лекцию провёл небольшую всем, кому интересно было. Да почти вся деревня собралась, кроме совсем уж ребятни. А вот на третий день не завёлся наш уазик. И так чинили, и этак, всё попробовали, да только деревня дальняя, автомобилей почти не было, так что советовали много, но всё мимо. Ну я молодой, косая сажень в плечах. Думаю, дойду, что здесь идти-то? Ну километров десять, за пару часов успею, как раз пробы соберу и там заночую, авось дочинят уазик, а нет — с почтой уеду, как раз по разговорам послезавтра должна быть. Снег тогда сошёл уже почти, остался только в низинках, серыми языками, да в лесу, там, где солнечный свет, путаясь в переплетении ветвей и стволов, доходит до земли с большим опозданием. Дорога была дрянь — колея, набитая водой, глина, которая липла к сапогам и не хотела отставать. Но с кочки на кочку шлось вполне посильно. Дорога петляла вдоль леса, огибая его край, и я шёл по ней, как по границе: справа — поле, прошлогодняя трава полегла и вымокла, торчит из-под снега, как старая щетина; слева — берёзы, ровные, белые, и ветер трогал их так, что они поскрипывали, тихо, на разные голоса, будто переговаривались о чём-то своём. Где-то в поле тенькнула птица, потом ещё раз, потом замолчала. Шёл и думал: что ж они просеку себе не прорубят, быстрее бы было. И тут дёрнуло меня зайти в лесок — посмотреть на эти самые лишайники, сравнить с теми, что в деревне видел. Ну просто любопытно: смогу на глаз понять или нет, да и сколько видов узнаю. Спортивный интерес, получается. До деревни было полпути примерно, время в запасе ещё оставалось, на кураже шёл даже быстрее, чем планировал, хоть рюкзак с оборудованием и мешался немного. Молодость. Так что позволил себе свернуть. Перешагнул через канавку у дороги, одним сапогом, конечно, в лужу сразу наступил, расстроился, ну делать нечего, полез дальше. Сначала всё как обычно было: слой веток на границе, продрался, и начал лишайники искать. Обхожу неспеша вокруг деревьев, воздухом свежим дышу, граница-то вот она, видна, и даже дымок от печек виден вдали. Ну ходил так минут пятнадцать, остался доволен, весь видовой состав на зубок, что уж тут скрывать. Потом сомнения какие-то появились. Осмотрелся, потопал погромче, рюкзаком погремел, мол, если животное какое — само убежит. Да только не изменилось ничего: как стало под ложечкой сосать, так и сосёт. Решил ещё пройтись — день хороший, солнце высоко, ветер прям пьянит, ну знаешь, как ранней весной бывает. Отмахнулся, да пошёл дальше лесом любоваться. Иду, стараюсь в лес не углубляться, места нехоженные, понимаю, чем чревато, боковым зрением дорогу держу, да дымок. Даже отпустило слегка, ну чего бояться: волков не осталось почти, медведь тоже зверь редкий, кабаны по березнякам шарахаться не любят, а лося издалека слышно, ему-то скрываться точно не нужно. Но всё равно не то что-то, будто неправильно. То ли воздух в голову ударил, то ли ещё что, а стало прям не по себе. Ещё поросль молодая по правую руку вылезла, то ли пожар был, то ли рубил кто-то когда-то. Поросль-то молодая, да стоит стеной, ветки чёрные-чёрные, мокрые, худые, ничего сквозь них не видно.

Глянул на дорогу, глянул в лес, пробежался глазами по молоди, так и иду, а всё неспокойней и неспокойней. Нет бы на дорогу выйти да уйти уже куда шёл, но, как известно, полезная мысля приходит опосля, так и остался по лесу идти. Да иду всё быстрее и быстрее, словно гонит меня что-то, уже и на лишайники не смотрю, как бы в дерево не врезаться, на бег не срываюсь, но уже вот-вот. А лес будто гуще становится, и все непонятней. И выход близко, и дорогу видно, и поле, но чувствую, дверь закрывается, оставляя лишь небольшую щель, сквозь которую с усилием пробивается узкая полоса света, а я все по старой памяти достраиваю, то, что видел за ней, когда она была распахнута настежь. Да и березы пошли другие. Вековые, огромные, но все какие-то скрюченные, не те стройные красавицы, которые я видел на входе, но ведьмы и колдуны, тщетно пытающиеся продлить свою ускользающую жизнь любым доступным методом. Все в лишайнике, густые бороды его свисали вплоть до самой земли, а мне все мерещилось, что они колышутся, раскачиваясь из стороны в сторону. Как метрономы, подумал я. Что же они могут считать в этой всеми забытой глуши? Ветра уже не было. Глухая вязкая тишина обволакивала, мешала переставлять ноги, звуки тонули в зарослях. Я чувствовал, что застываю в дегте, которым полны эти прекрасные и ужасающие деревья. Сам не заметил как остановился. Так и чувствует себя загнанный зверь. Еще лелеет надежду, но уже не может бороться. Спинным мозгом чую: беги, прямо сейчас, рывком к дороге. Там простор и живые люди. А ноги деревянные и в голове только мысль «не смотри в дебри», а голова сама поворачивается, ну как же не смотреть, нужно смотреть. Поросль была ближе, чем я почему-то помнил. Густая, неровная, словно чьи-то тощие руки тянутся из земли к свету, хватая друг друга, мешая другим добраться первыми. Там, в глубине, за первыми слоями веток все сливалось, смешивалось в чехарду линий и мазков, приобретя нездоровый, мучительный цвет. И взгляд. Я не видел глаз, не улавливал ни одного движения, не было и одного признака присутствия тут кого-то кроме меня. Было только стойкое ощущение: «момент упущен, сейчас развернёшься и всё, нужно было тогда прыгать». Сразу горько стало, хотелось просто лечь там и стать этим лесом, его частью. Стою, дышу через раз, спина уже мокрая вся, а двигаться не могу, и всё смотрю, смотрю и остановиться не могу. Ну не моё тело. Да, а дальше совсем не интересно: боковым зрением замечаю, как на ветке две вороны дерутся-играются, сам не понял как, глаза-то не двигались. Ну и думаю: всё, чудо-юдо заморское, хватит уже. И вперёд, прямо к поросли шагаю. Шаг, ещё шаг, и ещё. И тут как рукой сняло. Ну постоял, осмотрелся ещё раз вокруг. Лес как лес, поросль как поросль, только натоптано как-то вокруг. И следы мои, да только не помню чтобы ходил так много. Развернулся да и пошёл в деревню. Рассчитывал к обеду прийти, но уже под темноту зашёл, а ноги весь путь так и несли. А у первого же двора старушку встретил, посмотрела она на меня и говорит: «Неужто хозяина леса встретил да жив остался? Принял он тебя значит, теперь ходи да не бойся, леса теперь твои тоже». Постоял я тогда озадаченный, да рукой махнул. Это я уже потом узнал, что кабаны как раз такие заросли и любят, может, откармливался с голоду порослью, а я что-то не то заметил, вот и сработал организм раньше разума и опыта тогда ещё малого. Смеялись тогда с друзьями над этим долго, да я и не в обиде, смешно вышло. А всё равно, когда ехал сюда — что-то мутное на душе было.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге