Холодным октябрьским вечером

Близнецы

Ему вновь не спалось. Огромный, жёлтый диск луны пробивал своим светом вуаль тонких штор. Всё это выглядело так, будто кто-то нарочно подставил под окно огромную лампу и светил ею. Женя очень старался как можно скорее закрыть глаза и погрузить своё сознание во мрак до следующего утра.

Топ... топ...

Сердце мальчика на мгновение замерло.

«Кто же это мог быть? Может, кто из родителей тоже не спит? А если всё же встать? Прикинуться, что мне надо срочно в туалет. Живот, мол, заболел...»

Топ... топ...

Услышав шаги вновь, Женя в миг отбросил идею о том, чтобы встать. Ему было холодно. Липко и холодно. Но он ведь был под очень тёплым одеялом.

«Может, вспотел?»

Он вытащил руку из-под одеяла и прислонил её к стене рядом с собой. Она была ледяной. Не холодной, а обжигающе ледяной. Мальчик тут же одёрнул руку и вновь убрал её под одеяло.

Топ... топ...

Шаги становились всё более отчётливыми. Кто бы их ни издавал, но он был всё ближе и ближе к постели. Жене стало невыносимо страшно. Он забрался под одеяло целиком и прижал свои колени к груди, стараясь удерживать дыхание.

«Мамочка... папочка... так страшно... мне так страшно... где же вы...»

Топ... топ...

Шаги раздались совсем рядом с его кроватью. Ему становилось всё труднее дышать. Вокруг становилось всё холоднее.

– Женя... – раздался тихий шёпот.

Сердце мальчика сковал страх. Этого не может быть...

– Я знаю, что ты не спишь... – голос звучал отстранённо, и в то же время игриво.

Женя продолжал молчать. Он не верил в то, что это может быть так. Он хотел плакать, но внутри всё сжалось до предела.

– Выходи... поиграй с братиком...

От этих слов Женя вжался головой к коленям. Он знал, что Стаса больше нет. Он видел его тело в маленьком гробу. Он помнил тот горькое прощание. И теперь, спустя чуть больше месяца, он вновь слышал его голос.

– Неужели ты больше не любишь меня, Женя?..

– Это не ты..., – выдавил из себя мальчик, – это не можешь быть ты...

– Почему ты так думаешь?..

Тело Жени тряслось от страха.

– Почему ты дрожишь?.. тебе не нужно бояться... этот холод... он мне нравится... и уверен, что тебе он тоже понравится...

– Стас, я не хочу играть..., – слёзы мальчика всё же смогли пробиться наружу, – уходи...

– Ты прогоняешь меня?..

– Тебе больше тут не место...

– Но это и моя комната тоже...

– Б-больше нет...

Матрас чуть промялся со стороны края кровати. Холод окутывал мальчика плотным одеялом, медленно и плавно.

– Мой милый, любимый братик... мне так грустно тут, так одиноко... иные здесь меня не понимают и не принимают... мне так тебя не хватает...

– Н-но...

– Тише, Женя... просто одёрни одеяло... пожалуйста...

Он не знал, как поступить. Всё его нутро кричало о том, что нужно оставаться недвижимым. И вместе с тем ему становилось всё труднее дышать. Дрожащей рукой он приподнял край одеяла, и в тот же миг оно отлетело прочь. Холод всё сильнее охватывал его. Страх сменялся безразличием. Не совсем понимая, какими силами он был движим, он решился повернуться в сторону голоса.

Чёрный кофе

Полусонные глаза будто зачарованные смотрели на малиновый рассвет. Кухня постепенно наполнялась светом, отражённым от бежево-жёлтых обоев. В воздухе витал сливочный аромат только что сваренной овсяной каши вперемешку с запахом крепкого кофе.

Каждая съеденная ложка каши постепенно даровала насыщение, из-за чего ощущение того, будто твой желудок насквозь прожгло от желудочного сока, проходило. Терпкий аромат чёрного кофе плавно возвращал к осознанию реальности. Его ничем не разбавленная горечь в каждом глотке даровало необычное ощущение. Оно напоминало табак, и в то же время не было никакого желания плеваться от каждого следующего глотка. Закуска в виде бутерброда с малиновым вареньем придавала кофе новые грани вкуса и ощущений, от чего на лице медленно расползалась улыбка.

Взгляд плавно перемещался от окна то к столу, то в сторону кухонного гарнитура. Всё в порядке, всё лежит на своём месте. Этим июньским днём никуда не нужно было спешить.

Я знаю, что ты любишь её

– Я знаю, что ты любишь её.

Эти слова ударили как обухом по голове Антона. Он тут же почувствовал себя таким ничтожным, гадким и жалким. Не потому, что посмел полюбить другую. Само умалчивание факта и неминуемое разоблачение оного.

Однако в глазах Светы не читались горечь или злоба, равно как и не чувствовалось отрешённости и равнодушия.

– И долго ты собирался от меня это скрывать? – голос девушки постепенно обретал игривые нотки.

– Н-но как ты узнала? – выдавил из себя парень. Она лишь хихикнула в ответ.

– Что же ты думаешь, я совсем глупая, чтобы не заметить очевидного? – она подошла очень близко к Антону, её глаза смотрели снизу на его, – не замечу странных украшений и иных вещей в шкафах и под кроватью?

Она цокнула языком.

– Да уж, думала, что выхожу за умного мужчину, а смекалки не хватает даже для измены, – она хихикнула, однако этот смешок отразился холодом по спине Антона. Она продолжила вести речь:

– Знаю, что надолго теперь ты тут не задержишься, но позволь хотя бы накормить тебя ужином перед этим. Иначе какая же я хозяйка.

Света схватила Антона и повела на кухню, после чего достаточно строгим жестом показала ему на стул. Он не мог дать себе полного отчёта в плане того, что происходило. Ему было гадко от раскрытого обмана, и в месте с тем – невыносимо страшно.

Вскоре она достала из духовки форму со вздутой фольгой.

– Кушай на здоровье, мой любимый.

Как только фольга слетела с формы, Антон увидел запечённую голову его любовницы. Следом он ощутил болезненный укол в правой части своей шеи. Стоило ему пошевелиться, как острое лезвие ножа проникало всё глубже. Света подошла с другой стороны и сделала проворот рукой.

– Тебе всё нравится? Вкусно получилось?

В ответ она услышала лишь булькающие звуки и громкое дыхание через нос. Через пару мгновений она сделала полуоборот ножом вокруг шеи, оставив Антона истекать дальше. Она направилась к окну и распахнула его настежь. Ледяной воздух в тот же миг проник на кухню.

– Прощай, мой любимый, – сказала она и сделала шаг наружу.

Воскрешение

Ты собрал все кусочки пазла. Теперь ритуал завершён. Забудь о том, кем ты был раньше, ведь ты стал чем-то куда большим, нежели простая марионетка. Все те жертвы, что ты принёс: родители, друзья, любовь всей твоей жизни, теперь это ничто, глупый слепок прошлого, что должен кануть в забвение. Ты – сосуд моего воскрешения. Наступают последние мгновения твоей жизни. Ты был хорошим слугой, и я отправляю тебя на покой.

Тот вечер был окутан туманом

Тот вечер был окутан туманом. Я ждал его на нашем привычном месте. Огонь маленького костра немного согревал. На жёрдочке висел чугунный чайник, вода в скором времени должна была закипеть.

Низ моста над береговой линией напоминал тяжёлые цементные колонны некоего безвкусного интерьера замка, но нам вдвоём обычно было плевать на это. Прохладный ветер сентября щекотал лицо. А он всё не приходил и не приходил.

Я по привычке разлил горячий чай по двум металлическим кружкам, и поставил вторую рядом с собой:

– Вот и ещё одна осень, друг. И снова я жду тебя в нашем месте, – по моей щеке катилась слеза, – Мне жаль, если я почём зря тревожу твой покой. Я сделал чай так, как ты всегда любил.

Тьма перед рассветом

Из распахнутого окна второго этажа на асфальт лился тусклый цвет ночника. Во всём доме свет горит только в комнате Насти.

Расчесав волосы пятерней, девушка на полную громкость включила радио. Мотылек, прикорнувший на оконной сетке, тут же вспорхнул как ошпаренный, и куда-то улетел, не справившись с потоком воздуха от вентилятора. Когда несчастное насекомое скрылось во мраке, сетка еще некоторое время подрагивала.

С рисунком у неё явно не ладилось. Она посмотрела на часы. Уже почти одиннадцать. А не поглядеть ли в инете мемы какие прикольные найдутся, или найду с кем поболтать…

Несмотря на отсутствие дождей всю последнюю неделю, воздух был странно влажным. Сначала казалось, что это собственный пот, но нет – в комнате словно спреем побрызгали. Настя инстинктивно шлепнула себя по бедру. Подняла ладонь: комара не было. Маленькая точка на ноге слегка чесалась, но похоже, это просто игра воображения. «Зззззззз», – где-то у самого уха. Девушка замахала рукой перед лицом. Муха на секунду пропала из вида и появилась у двери, меняя высоту и убегая от вентилятора. Как она сюда попала, интересно? Дверь заперта. Может быть, щель в оконной сетке? Нет, ничего такого, где муха могла бы пролететь. Почему-то одновременно ей захотелось пить…

Сердцебиение не утихало. Никогда такого не было. Что это с ней? Несколько раз глубоко вздохнула, встала, натянула шорты.

– Мама, папа, приходите скорее.

Она разом утратила гонор и заговорила как обычная девочка.

– Ой, кому это я?..

Настя звала родителей, но на самом деле обращалась не к ним, а говорила с кем-то другим.

– П-пожалуйста, не пугайте меня…

Неожиданно для себя, она стала говорить совсем вежливо.

Вымыла руки над кухонной раковиной. Трясущимися пальцами достала из морозильника лёд, бросила в стакан. Расплескивая второпях, налила колы. Залпом выпила, поставила стакан на кухонную стойку. Кубик льда в нем повертелся и замер. Её знобило, словно от холода. Жажда не унималась. Настя опять достала полуторалитровую бутылку колы из холодильника, дрожащей рукой снова наполнила стакан. Дыхание за спиной. Но это не человек, это не может быть человек! Кислый запах гнилого мяса повис в воздухе, облепляет, обволакивает со всех сторон плотной массой, но ведь это… это не может быть плотным.

– Не надо, ну пожалуйста, не надо! – вслух взмолилась девушка.

Над раковиной замигала и померкла белая лампочка. Почти не горит… А ведь еще совсем новая… В голове мелькнула мысль: «Надо было включить весь свет». Но сейчас уже не дойти до выключателя. Она даже оглянуться не в состоянии! Сзади что-то есть… На часах телефона показывало пять утра.

Выпив еще полстакана колы, девушка вообще утратила способность двигаться. Ощущение чьего-то присутствия было уже слишком сильным, слишком отчетливым, чтобы просто списать его на игру воображения. Вот и сейчас что-то вырастает за спиной, вот-вот коснется шеи…

…Ой, а если это оно?…

Нет, нет, даже и думать не хочется. Потому что иначе вообще не избавится от этих мыслей, от этого нарастающего и нестерпимого ужаса. Она ведь уже почти забыла то, что случилось неделю назад. Нельзя даже вспоминать об этом. После возвращения домой, атмосфера большого города уже почти выветрила из души мерзкий осадок, почти стерла из памяти жуткую картину, поначалу отчетливую, но теперь уже больше похожую на чью-то нелепую шалость. Настя попыталась думать о чём-нибудь более веселом, более… другом. Но если… если то, что случилось — правда, то тогда…

…Аааа! Папа, мама, где вы?.. Скорее, скорее приходите с работы!

Настя кричала во весь голос. Но даже крик не спугнул странную тень, не заставил её обнаружить себя. Оно затаилось за спиной, ему нужен был только повод…

В свои семнадцать лет она еще не понимала истинного значения страха. Но уже знала, что он есть нечто, непроизвольно возникающее в воображении.

…Хорошо, если… Ну, конечно же, так оно и есть. Я сейчас оглянусь, и ничего не случится. Там ничего нет!

Её охватило желание оглянуться. Обернуться, чтобы разом развеять подозрения, чтобы как можно скорее вырваться из этого глупого состояния. А вдруг ничего не обойдется? Спина покрылась потом. Гадкий холод охватил плечи и сползал ниже и ниже, сковывая мышцы спины, майка насквозь пропиталась ледяным потом. Разве выдуманный страх может так чувствоваться в теле?

…Кто-то же говорил: тело еще чувствительней разума. С другой стороны, дар речи не пропал. Ну же, обернись, откуда там чему взяться? Допивай свою колу, и марш спать!

В стакане с треском раскололся лед. И, словно подстегнутая этим звуком, Настя резко повернулась назад.

Из окна уже был виден рассвет. Настя лежала неподвижно, лишь её лицо было искажено то ли от боли, то ли от ужаса.

Пиьсмо пахло лавандой и воспоминаниями

Перебирая старьё на полках, я взял в руки папку с воспоминаниями. Старые рисунки и очерки, что когда-то имели значение или для меня или родителей. И среди всего этого затесалось письмо. Оно до сих пор хранило слабый след духов своего отправителя, пускай и прошло уже почти десять лет с того момента, как я его получил. Тонкая нить лаванды.

Это письмо... настолько наивное и простое, что раньше оно могло согревать своим теплом моё сердце, а сейчас это не более чем просто сборник мыслей наивного подростка, которого в своё время неправильно поняли. Но что сейчас с этим человеком – мне неизвестно. Да и вряд ли это уже тот самый человек, что и десять лет назад. Времени прошло немало, и наверняка я для него уже давно стёрся из памяти как мимолётное воспоминание о приходящем и уходящем.

Недолго думая, я предал это письмо забвению, изорвав на мелкие кусочки и отправив на дно мусорного пакета. Иные вещи должны оставаться в прошлом и более никогда не тревожить настоящее.

Джон Доу

Снова этот сон. Или не сон. Чёрт его знает, я уже не могу даже сам для себя решить: что ложь, а что явь. Снова этот тёмный переулок, снова я стою под мостом. С двух сторон я окружён стенами воды, образовавшейся из-за сильного ливня.

Ливень? Ведь сейчас конец ноября. Или нет… Нет, даже не хочу знать. Это всё сон. Значит, это нереально. Быть может, мозг проецирует какие-то воспоминания, но какие? Я не помню этого места. Ни в жизни, ни в кино. Может, в книге какой представлял это? Не помню… В любом случае раз я оказался здесь, то нужно что-то делать. Затянул холодный ветер, мне стало холодно… Во что я одет?! Тапочки, трусы и майка?! Да вы издеваетесь!

Это… это не сон. Да, это не сон! Я чувствую холод, я вижу чёткие очертания мира и себя. Это не может быть сон. Но каким образом я оказался в нижнем белье ночью на улице в такой ливень? При этом я абсолютно сухой… Может, похищение? Но почему тогда не связали? Я здесь совсем один. Или друзья решили приколоться, подмешали дурь в мой чай и по ошибке бросили меня тут?.. Погоди, какие друзья? Я же уехал в командировку в другой город, где меня никто не знает, кроме начальства филиала компании, на которую я работаю… Это что ещё такое?

Вода… она будто рябит. Да, именно рябит! Как будто пропал сигнал телевизионной антенны, однако здесь не переливы чёрного и белого. Будто проглядывает чёткая грань между влажным и сухим пейзажами. Так, я точно не под кайфом? Смотрю себя на предмет уколов или таблеток. Решил вызвать рвотный рефлекс, однако ничего не получилось. Желудок будто сам не желал извергать его содержимое, хотя рефлекс при надавливании на корень языка всегда срабатывает. Как будто нет ничего. Ни того, чем я завтракал… Завтрак! Ведь я недавно завтракал!

Так, я определённо сошёл с ума или начал лунатить. Точно! Мгновение назад я был в небольшой кухне своего номера и готовил себе завтрак. Но как же я оказался здесь? Причём ровно в том виде, в котором я стоял за плитой! Что за чертовщина здесь происходит? А вода тем временем и не прекращала рябить. Холодный ветер то набирает, то резко скидывает обороты. Причём никаких намёков на ураган нет. Будто стена воды и ветер живут отдельной жизнью, решив наплевать на законы физики. Всё это вызывает у меня жгучее желание проснуться, но нет. Ты не можешь. Не можешь. Или всё-таки можешь? И если можно, то как?

– Мистер Уорнер! – раздаётся монотонный крик позади меня. Я поворачиваюсь в сторону крика и вижу, что стена воды исчезает вместе с характерным шумом и порывами ветра.

– Кто вы? Что вам нужно? Где я вообще нахожусь? – дрожащим голосом проговариваю я. Передо мной стоят трое мужчин в солидных костюмах серо-зеленого цвета, с одинаковыми стрижками а-ля «привет из 60-х», глаза прикрывают очки с тёмными линзами правильной формы.

– Мистер Уорнер, пройдите с нами, –- говорит один из них.

– Кто вы такие? ФБР? ЦРУ? По какому праву вы забираете меня с собой?

– Речь идёт о вашей безопасности, – говорит другой, – пройдите с нами.

– Я никуда не пойду, пока вы, мать вашу, не расскажете, что здесь произошло? Вы меня вообще слушаете?

Они резко отворачиваются от меня, однако я могу чётко услышать их разговор:

– Он попал в зону ошибки рендеринга, – говорит первый.

– Недопустимо, – отвечает второй.

– Что говорит протокол? – спрашивает третий.

– Уничтожение.

– Стирание памяти?

– Он стал свидетелем многих системных ошибок. Стирание памяти вызовет рак мозга.

– Уничтожение объекта одобрено.

Трое поворачиваются ко мне, достают из-под пиджаков пистолеты, и один из них говорит:

– Прощайте, мистер Уорнер.

Пикник на кладбище

Тихий осенний вечер дарил приятную прохладу после нестерпимой жары полудня. Мы сидели втроём на скамьях стальной беседки. Шелест опавшей листы немного нарушал спокойствие заката.

– А лучше место найти не смогли? – недовольно произнёс Никита.

– В центре сейчас куча мероприятий и народу, сесть толком негде, – спокойно отвечал Артём.

– И именно поэтому мы решили идти не во двор какой-нибудь, а именно на кладбище? – продолжал недоумевать Никита.

– Ты собрался бухать на детской площадке? – спокойно спросил в ответ я.

Никита лишь развёл плечами:

– Могли бы уж найти пустырь в пределах города. Была же раньше наша «точка» неподалёку от старого дома юного радиотехника.

– Вот именно, что была, – несколько раздражённо процедил Артём, – там теперь что-то новое делают, старые проходы закрыли.

Я снял рюкзак со спины и расстегнул его. Звон стеклянных бутылок и шелест глянцевой плёнки раздался в тишине кладбища. Мы невольно оглянулись по сторонам, старая привычка.

– И всё же это как-то неправильно, – в голосе Никиты звучало бессилие.

– Что? Не нравится компания мертвецов? – гнусно процедил я.

– Да не в этом дело.

– А в чём же? – ехидно спросил Артём.

– Ну, блин... мы как самые настоящие алкаши малолетние: шкеримся от всех подряд и пьём в местах неприглядных.

– Так мы такие и есть, – уже безэмоционально сказал я, – и сейчас эти твои рассуждения о том, что «правильно-неправильно» совершенно не к месту. Мы здесь собрались, чтобы выпить и поговорить о всяком. Если ты хочешь начать читать проповеди о вреде алкоголя, то ты не по адресу.

Я протянул ему бутылку пива и пачку сухариков:

– Ты или пьёшь с нами и наслаждаешься временем и компанией или идёшь домой.

Некоторое время Никита стоял словно в ступоре, но по итогу принял то, что я ему предложил, и сел напротив нас.

– Итак, – я раскрыл бутылку и поднял её в знак тоста, – за нашу встречу среди мертвецов.

Древние, мёртвые боги

Умолкните навек, те, чьи имена забыты. Не беспокойте более живых существование. Сотворённые в ужасе и крахе, злые помыслы падших духов. Мы вписываем ваши имена и предаём их огню. Вы прокляты отныне, ваши имена - ярмо. Ваша месть живым сойдёт на нет.