Хэвлок и Харриет

Глава 1

Земля вокруг деревенского кладбища то хрустела под ногами жухлой листвой, то хрипела, как прокаженный в удушающих судорогах. Поежившись от жуткой ассоциации, Харриет напомнила себе, зачем пришла, плотнее закуталась в платок и задрала подбородок. Брат Хиз поспевал следом в настороженном молчании. Хоть посвящение и случилось вполне закономерно, ей все еще было дико с того, что ее родной Хэвлок вдруг стал "братом" для всех подряд.

Рукав потянуло назад:

— Не смотри им в глаза.

Сестра выдернула руку, когда он попытался привлечь ее внимание у входа в пустой монастырь. Фыркнув, ответила:

— Знаю!

— Харриет, я серьезно. Пожалуйста, не рискуй. Даже если в этот раз не получится...

Она упрямо развернулась на каблуках и шагнула, упираясь ему в грудь своей. Близнецам было по пятнадцать, но Хэвлок за последние месяцы неистово рванул вверх, и Харриет пришлось испепелять его взглядом исподлобья. Благо, брат легко начинал тупиться и скукоживаться, стоило начать на него напирать. Уже инстинктивно загораживался крохотным томиком Общих молитв. Смешавшись, пролепетал:

— Если ты снова...

— Девушку так и не нашли. Если ее не будет у реки, значит, ей удалось спрятаться. Останется проверить рощу. Поиски надо было начать как можно раньше, а я быстрее всех найду ее через тех, кто все видел.

— Ты в это веришь? Что она еще жива?

Харриет опешила и, задумавшись, отвела взгляд. Интуиция вопила, что несчастную еще можно было спасти, отыскав в окрестностях деревни, но тут никогда не скажешь точно — подсказка это или очередная приманка. Пользоваться своим чутьем стоило осторожно. Потусторонних не развеять в нашем мире, но пока завеса столь тонкая, кожей чувствуешь, с каким рвением неупокоенные рвутся позабавиться.

Она снова фыркнула, не признаваясь в своих опасениях.

— Господь направил нас сюда, а значит, нужно спешить.

Они быстро подготовили все для перехода: Хэвлок раскурил в пиале сушеные травы и читал молитву, пока Харриет расчерчивала пол осколком мела. Все это напоминало суету детских игр — вот дорожка меж опрокинутых скамей с нарисованным препятствием у самой покосившейся кафедры, пока вокруг тлеют уголечки-маяки. Весьма похоже, если бы все не происходило после полуночи в пробирающей осенней прохладе. Белесый след сиял на черных камнях, словно впитал луну. Когда-то давно Харриет увидела его во сне и теперь воспроизводила без труда, совершенно не задумываясь над деталями. Даже брат не понимал большей части завитушек и символов по периметру каймы и поперечин, хотя видел и мог цитировать наизусть выдержки из множества священных книг, да и не только на староанглийском. Она научила его этому рисунку и заставила, просто на всякий случай, запомнить тоже — хоть у него выходило гораздо медленнее. Будто он каждый раз срисовывал новую схему, а не «вспоминал» собственную, ведомый фантомной памятью — как было у нее.

— Готова?

Осмотрев результат, она кивнула. Хэвлок вздохнул, отряхнул руки от пыли и золы, после чего бережно обнял молитвенник.

— Если опять встретишь его... Лучше сразу беги, не задерживайся.

Ох, как же он надоел со всеми своими тревогами.

Дымка пахучих трав забралась в носоглотку, но Харриет сдержала чих, после чего села в центр круга и расслабила плечи, приказав себе вдохнуть поглубже. Ни ладан, ни эта вонь никогда ей не нравились, тогда как брат мог различить издалека, что, в каком составе и как интенсивно горит. Эта смесь призвана сделать Харриет легче. Настолько, чтобы ее голова закружилась, сердце замедлилось, а ее тело, засыпая, выпустило дух. Хэвлок молчал, чтобы не нарушить ее концентрацию. Он почувствует, когда сестра шагнет в мир мертвых, и только тогда затянет череду истовых молитв, для вознесения которых уже многие годы не заглядывает в книжецу — и все же держит ту поблизости, как талисман, вместе с крестом. Просто на всякий случай.

Он будет петь, укрепляя их божественную связь, чтобы Харриет сумела вернуться.

***

— Знаешь, как говорят на том свете?

— Хм… Не как мы?

— Разумеется, нет. У душ ведь нет ни тела, ни хотя бы языка, как им издавать звуки?

— Но ведь они могут чем-то громыхать! Пол… Полтер…

— Der Poltergeist, малышка. Правильно, можно и так. Но как с ними общаться нам, отсюда?

Воспоминание стерло его лицо. Не пытаясь представить на месте подвижной и мутной пустоты его выражение и ласковую улыбку, Харриет вздохнула, повторяя то, что ответила в пять лет, но почему-то запомнила на всю жизнь.

— Мыслями, волей и прекрасным сном*. (*dream)

— Так, умница моя. — Затем он поправил ее, — сокровенными мечтами и мыслеобразами. Яркими, как солнце, искрящее от жара. Искренними, как признание в вечной любви. Давай, закрой глаза и попробуй еще раз. Чего хотела ваша матушка больше всего на свете? Что привлечет ее дух, как мотылька?

Малышка Харриет закрыла глаза. Все окунулось во мрак, но в его объятиях было тепло, и она вскоре уснула, прервав обучение.

Чего же хотела мама? Она никогда этого не понимала.

Соберись. Сейчас нужно помочь другой девочке. Которую, возможно, еще удастся спасти.

Харриет тряхнуло, смазывая все вокруг мутной дымкой, будто протащило по камням. Тело так просто не желало ее выпускать — закономерно, ведь она не умирала, а ныряла в прослойку миров намеренно, вместе с сознанием, а это порядочный багаж. Она услышала голос Хэвлока, схватилась за него в водовороте ощущений и, вторя ему, зашептала слова молитвы, убавляя растерянность. Звук стал размытым, доносящимся извне, будто слушаешь сквозь толщу воды. Как только искажения стали равномерными — получилось. Все в порядке. Можно действовать.

Чтобы обрести власть над духом, она сделала мысленное усилие и представила себя в дорожном брючном костюме — неслыханная дерзость для молодой леди, однако позволительная в междумирье. Этим ей нравились подобные путешествия, ведь душам по большей мере все равно, как ты здесь выглядишь.

Теперь, обретя облик, можно было и осмотреться.

Много веков на месте заброшенного монастыря не было ничего, кроме густого леса. Харриет видела, как высокая дикая трава колыхалась поверх каменного пола, а очертания сводов насквозь пронизывали кроны высоких деревьев. Серо-сизо-голубые туманные силуэты построек и местности вне времени и пространства, все везде и сразу. Многообразие и одновременное отсутствие определенного вида иногда били по мозгам, но чаще это происходило в густонаселенных городах, где движение и изменения случались постоянно. К тому же, в ее власти было стабилизировать окружение, ровно как и свой вид — но ментальные силы следовало беречь. Само передвижение по миру духов выматывало, что уж говорить о манипуляциях с призрачными субстанциями.

Харриет посмотрела на себя, лежащую в пределах рисунка. Бледные ладони сложены на груди, с лица сошли все краски — как и у брата. Живые отсюда тоже воспринимаются иначе, как подвижные пятна внутри мутных сосудов. Ее собственный сосуд был пуст и не отличался от накренившихся скамей.

Брат почувствовал, что на него смотрят, и поднял напряженный взгляд — прямо на нее. Кивнул, не прерывая пения.

Хоть он и не мог ее видеть, Харриет махнула ему и оттолкнулась, взмывая ввысь.

Туманный пейзаж сверху напоминал течение — верхушки призрачных деревьев смазывались, рисуя сотни тающих линий, как торчащие шерстинки на связанном полотне. Но это всего лишь эхо, бессмысленные отпечатки времени. Проносясь над глушью, как птица, но не чувствуя сопротивления прохладного ветра, Харриет высмотрела деревню, откуда они с братом держали путь — и откуда пропала несчастная. Множество трепещущих пятнышек мирно спали в своих домах. Пришлось вспомнить, где располагалась главная проезжая дорога, чтобы найти нужную семью. Души родных людей очень похожи, так она не спутает их дочь ни с кем другим, даже если ее попытаются обмануть.

Харриет расправила руки, направляя себя грудью вперед и медленно падая напрямик, сквозь крышу. Гончар лежал, не двигаясь, пока его жена спала тревожно, подрагивая от слез. Протянув прозрачную руку, Харриет осторожно коснулась ближайшего к ней, материнского огонька. Ее призрачная ладонь проникла сквозь тело женщины, окунаясь в живое тепло. Почему-то на ум пришел зеленый. Утешительная зелень скошенной травы, запахи беззаботного лета, отравленная пологом страдания. Скорбь потери и мучительное неведение было пыткой, но не нужно находиться в междумирье, чтобы его ощутить. Они с братом всегда тонко чувствовали других. Харриет лучше удавалось не подавать виду, что знает гораздо больше обычных людей. Хэвлоку помогала роль одухотворенного служителя: им полагается выглядеть сострадательными. Насколько искренне — каждый решал для себя самостоятельно.

Проще искать, зная, что именно ищешь. Выискивая комбинацию из похожих ощущений, Харриет быстро напала на след в путанной глуши, минуя давно покинутых умерших, населяющих эти леса.

Медленно очерчивая воздух призрачными пальцами, будто неспешно соединяла звезды, вдоль течения медленно продвигалась обнаженная Офелия. Исправив себя (дочь гончара звали Анной), Харриет склонилась, свисая с оврага и присматриваясь к ее облику. Сквозь пятна размытой грязи — лицо, грудь, колени и ступни в свежих ссадинах. Не стоило звать ее по имени. Сначала следовало удостовериться.

Харриет оттолкнулась от неподвижного края-образа земли, представляя тревдую поверхность, подернутую влагой и мхом. Приблизилась к плывущей и зависла над ней, как зеркальное отражение, изучая неявный облик: речная тина скользила вслед за ее жестами длинными рукавами из темной зелени, пуская неровные круги по воде. Чернота, такая знакомая, медленно поедала искалеченную душу. Воссоздавая образ цветущего луга с запахом скошенной травы, Харриет потянулась к Анне, привлекая ее внимание. Размытая оболочка, поросшая илом, как гноем, задрожала от узнавания. Харриет по привычке стиснула губы, не ощущая, но проживая напряжение тела. Потянулась — и призрак Анны принял ее ладонь в свою.

«Где ты сейчас?»

Анна-Офелия ответила недоуменным удивлением. Затем стала вспоминать. Харриет видела ее глазами — чувствуя каждый синяк и царапину на истощенном теле.

«Здесь ты пропадешь. Твоя мама очень волнуется. Как бы ни было больно, надо вернуться. Анна, отведи меня туда, где ты спишь».

Растерянность изменилась, пахнув страхом. Призрак Анны стал утопать в густой тьме. Харриет не выпустила ее руки, приложила все силы, чтобы вытащить наружу, в деталях воссоздавая подвижные картины привычного быта: растущей травы и кустов в саду, взбивание молока в нежное масло, тепло каминного огня и треск углей: незыблемость смерти проще развеять деятельностью жизни. Анна отвлеклась на них, завороженная, и медленно перетекла прямо в Харриет.

Чужой, но до боли знакомый голос полоснул по спине хлыстом:

— Как же ты хороша! И с каждым разом — все искуснее.

Паря над призрачной рекой, Харриет застыла на месте. Не следовало оборачиваться. Но противостоять соблазну стало невыносимо.

Оглянувшись, ее тут же оглушило зеленью его глаз — таких знакомых, родных и до боли любимых.

Страх сгинуть обернулся восторгом: как же она скучала.

***

Чтобы придать мертвому сил, нужно помнить о нем. Позвать его по имени.

Находясь по ту сторону, достаточно воспоминания.

Он мягко шагнул с обрыва, подлетая к Харриет и простирая к ней руку — точно так же, как она сделала с Анной. Колкая горечь взорвалась внутри. Груз нарушенных обещаний. Тяжкий вес предательства. Заставив себя двинуться с места, Харриет в последнее мгновение избежала его призрачного касания.

Это было опасно. Не следовало даже смотреть в его сторону. Харриет пялилась в область его груди, дрейфуя в молочном воздухе. Окружение менялось, но она была ни при чем, понимая, что следует бежать, но никак не решалась броситься прочь. Знала, что от него просто так не отвязаться.

Расслабив прозрачные пальцы, дядя улыбнулся и уронил ладонь. Харриет чувствовала, как отшельническое одиночество смерти доставляло ему странное удовольствие.

Во тьме пребуду я, в объятиях могил. Отчаянья предел заставил свет уйти, И черен мрамор стен, сочащихся слезой. И станет адский стон, гонящий сны, О, музыкой моей.* (*«In Darkness Let Me Dwell»)

Накладываясь поверх мрачной песни, его голос нараспев возобновил их прошлый разговор:

— Вам следовало прийти вместе…

— Мы распределили роли. Это твое указание.

— Верно. Я помню. Но теперь понимаю кратно больше, чем раньше… О, это прекрасное чувство. Тебе бы понравилось — знать столь многое. Неужели любопытство так и не взяло верх?

— Ты опять попытаешься выбраться. Исключено.

— Говоришь так, будто я за время… Своей смерти… Стал твоим злейшим врагом.

— Нет. Все случилось еще до того. С самой смерти мамы.

Он воззвал ее образ из глубин призрачной памяти. Джессика, окутанная любовью. Харриет не ассоциировала это имя с ней, но образ матери в ее мутных впечатлениях был полон прорех. Джером знал ее совсем иной, и притом гораздо лучше. Вокруг них проступили очертания родного дома. Вместо неявных контуров — плотное дерево, добротная мебель, яркий узорчатый ковер, пылинки на полках и посуде. Джессика сидела за столом и писала письмо, кудри закрыли шею, на чернильные линии капали слезы.

Вновь ощущая тяжесть тела, Харриет опасливо шагнула назад, вызвав скрип досок. Мама оглянулась — зеленые глаза с проступающей мутью безумия пришпилили Харриет к месту. Джером подошел со спины, взяв племянницу за плечи:

— Ты можешь все исправить…

Его голос двоился и троился, вызывая головокружение. Точно так же случалось во время переходов. Харриет встрепенулась, стряхнув его руки.

— Нет! Это твоя вина, не наша!

— Что ж… Может, и так. Вы провели с ней слишком мало времени, чтобы понять… Тогда заглянем в будущее.

Хэвлок Хиз получает высший сан — чудеса, сотворенные им, не имеют рационального объяснения, не допуская сомнений в божественном даре. Мольбы об исцелении, изгнании, возвращении сыпятся на них не только со всей Англии, но и со всех уголков Европы вместе с приглашениями от старейших аристократических семей. Его сестра везде следует за ним, действуя незримо и всегда помогая чуду состояться. Харриет купается в роскоши, забыв о нужде и скитаниях. Хэвлок опускает на нее дерзкий, любящий взгляд. Вместе с почетным званием он принял и новое имя — преподобный Джером.

Зелень рукавов из тины и запах свежескошенной травы напоминают, что все это — сон.

Темный дух пронизывал ее спектральное тело и, поглощая, задел Анну. Харриет заставила его отпрянуть, воссоздавая оглушительную солнечную вспышку прямо в своем сердце, разрываясь на кусочки, теряя облик, но не концентрацию.

«Анна?»

Они обе сплелись в единый робкий огонек и затаились среди токов пустоты.

«Спасибо, Анна. Покажи, где ты спишь. А я буду путать след».

Дядя учил ее наблюдать и запоминать мельчайшие детали: каждый штрих разнородных ощущений заставляет душу верить в иллюзию, чтобы придать направление рассеянной воле. Ему филигранно удавалось заговаривать как живых, так и мертвых. Харриет не очень ладила с первыми и сосредоточилась на вторых. Гордость подмывала ее показать все, чему научилась за время его отсутствия.

Северный берег, теплый соленый ветер в конце августа. Озорные волны омывают ноги, заставляют мягкий влажный песок проминаться под весом тела и, отходя — тянут, тянут в свои объятия. Вечер светится огнями, полнится запахами еды и ароматных трав. Петрушка, шалфей, розмарин и тимьян.

Толпа наводнила проходы между прилавками. Анна и Харриет бегут мимо шумной детворы — яркий мяч со свистом проносится под ногами — и ныряют в плотную толпу полу-пригнувшись, не отпуская рук. Гомон, пот, рьяные споры и ликующие крики. Харриет делает пространство огромным, ширя ярмарку во всех направлениях и сея в каждый закуток смесь эмоций и ощущений, охватывая не только область перед собой, но все пространство разом пестрым спутанным мотком впечатлений, постоянно добавляя новые детали. Разломанная буханка ароматного хлеба; разбавленное вино все равно обжигает горло; крупицы соли скользят сквозь пальцы придирчивого покупателя обратно в мешок. Анна в легком платьишке и венком в светлых волосах тащила ту вперед, не сбавляя хода. Джером застрял в первой же сутолоке у самых ворот: городской смотритель требовал с него плату за провоз тележки с товарами. Он довольно быстро догадается, что это обман — было важно не дать ему задуматься, потому Харриет оставила в образе охранника много собственной жгучей ненависти. Смешивать пространство с иллюзией, продвигаясь в потустороннем мире, требовало полной концентрации. Оживляя лабиринт и оставляя его за спиной, она не могла думать о глухой роще и реке, забыла о молитве брата. Оставалось довериться Анне — всего лишь призрачной тени умирающей девушки, за спасение души которой близнецы якобы вели службу в покинутом монастыре.

В определенном смысле это даже не было обманом.

Джером опешил и прекратил перепалку, взмывая в воздух. В груди воплощенной Харриет вспыхнула тревога — Анна послушно пригнула голову, вместе с ней прячась в сутолоке, как две мыши в высоких колосьях. Петрушка, шалфей, розмарин и тимьян. От запахов кружится голова, низ живота пульсирует тянущей болью, заставляя оступиться. Харриет, сама поверившая в иллюзию, оступилась и упала, сбивая колени — пыль рассеялась вокруг облаком с брызгами мелких камней, привкус крови во рту спутался с вином. Толпа расступилась, играя по правилам — кто-то охнул, сочувственно прикрывая рот, но большинство безучастно скривились, сетуя на молодую неугомонность. Джером пучком света бросился вниз, ударяясь о землю неподалеку, вновь облачаясь в черную сутану — дорогая ткань искрилась к полу так ярко, будто пленила звезды.

Харриет проглотила слезы и проползла на локтях, желая больше кричать от ярости, чем расплакаться. Анна не бросила ее, подцепила подмышки и помогла отдалиться еще на несколько шагов, но толпа заподозрила неладное и сомкнулась, отрезая путь. Должно быть, воровки, шептались мужчины и женщины, переглядываясь. Анна истошно-беззвучно кричала ей в затылок, дергая вперед, но Харриет не могла отвести глаз от плененного звездного неба.

Джером простер руку, чтобы вершить покаяние.

Стены собора стремились ввысь, сжимая в тиски. Пылинки дрейфовали в воздухе, алтарь полнился свечами. Здесь был Джером, занявший место в центре и обращенный к пастве; здесь была Харриет, шатко стоявшая подле него; здесь был Бог. Тяжесть его власти довлела на плечи, вынуждая склониться.

— В моих руках недры земные и вершины гор — тоже, мои — море и суша, ибо я их создатель*.(*95 Venite, искаженный) Так подойди, агнец, сбившийся с пути, преклони колени перед своим Творцом!

Она не смела оторвать взгляд от пола, опасаясь его немилости. Меж отполированных плит начала проступать вода, быстро пропитывая сероватую затирку влагой и залезая на шероховатые края мутными лужицами. Джером возложил руку на ее макушку, чуть надавив: Харриет подчинилась, разбитые колени чуть проскользили по крови.

— Внемли всемогущему Господу, Творцу всего сущего. Да ниспошлет он испытания по силам твоим, ежели такова Его воля.

— Такова Твоя воля…

— Верно, дитя. Ибо Господь милосерден. Внемли гласу Моему и моли о прощении.

Харриет сцепила ладони у лица. Вода уже доставала ей до бедер. Голос Джерома множился, наполняя ее череп и причиняя боль. Экстатическая мука раскаяния сулила облегчить душу. Хэвлок пробился сквозь пелену многоголосия тонкой песней-иглой:

«Не мертвые восхваляют Господа, и не те, кто сошел в безмолвие; Но мы будем славить Господа отныне и вовек*».(*115 Non nobis, Domine)

Ухватившись за него, Харриет запрокинула голову, раскинув руки, падая на спину и окунаясь в воду. Джером рванулся, чтобы схватить ее, но не достал, едва не коснувшись кудрявых волос.

Его оклик двоился и таял, оставаясь позади. Мутная вода заполонила все, но вскоре расступилась, омывая лицо.

Холодный воздух лизнул кожу. Сизое небо в оголенных перепутанных ветвях. Ее локоть оплетали водоросли, удерживая у берега. Боль в груди, животе и израненных ногах — левая наверняка сломана после падения. Словно во сне, Харриет попыталась заставить заледеневшее тело двинуться.

Выбираясь из реки, Анна сжала пальцы на влажной траве.

***

Когда начало светлеть, Хэвлок стоял на коленях, не прерывая молитвы. Харриет резко вдохнула, вырываясь из морока: едва присев, упала на четвереньки, с надрывным хрипом отплевывая фантомную воду, когда в ее легких было пусто.

Брат молчал, поглаживая ее по спине и ожидая указаний.

Израненная Анна свернулась в клубок в пятне солнечных лучей, напитываясь теплом. Чтобы не уснуть, она мысленно пела балладу, навеянную сновидением:

«Я вернусь, о прекрасная леди, Через год, или два, или три. Я вернусь, о прекрасная леди, Помни о моей вечной любви».*(*«Lord Lovel»)