Хэллоуин навсегда!

Пролог

У всех Хэллоуин каждый год. У меня – каждый вечер.

(с) Оззи Осборн

Шел три тысячи шестьсот пятьдесят второй день и десятый по счету Хэллоуин, как мир чуть не был уничтожен. Правда, никто совершенно не знал об этом. Никто из живущих вне Тонкого мира, за пределами этого Осколка. Сегодня исполнилось ровно десять лет, как Он находился здесь, и этот Хэллоуин должен был быть отпразднован ровно так же, как и предыдущие девять.

В хэллоуинский вечер Он первостепенно отправлялся на поиски своего Соседа и неизменно его находил. Тот каждый раз вел себя по-разному: когда с горьким смехом сдавался добровольно, когда, цепляясь за одежду, умолял взять его с собой, когда пытался прятаться, когда убегал, когда дрался… Когда просто беззвучно плакал, невидящими глазами вытаращившись в пространство. Все реакции Соседа были словно колода из нескольких десятков карт – некоторые из них Он уже хоть раз да наблюдал, но никогда не знал, выпадет на этот раз новая или та, которую Он уже видел.

Не знал Он и то, какую эмоцию будет испытывать в момент связывания. Иной раз ему было ужасно Соседа жаль, иной раз Он приходил в лютое бешенство. Иногда, снедаемый виной, почти соглашался на уговоры (однако вовремя одумывался и давал заднюю). А иногда просто не испытывал ничего: в такие моменты внутри него будто разверзалась пустота, совсем как в тот самый первый Хэллоуин, когда он на спор решил сюда взобраться.

Злоба, сострадание, симпатия, отчаяние, жестокое ликование – чувства сменяли друг друга, точно кто-то без конца встряхивал их, яростно перемешивая в калейдоскопе его уставшего разума. Сменялся за годом год. За осенью приходила следующая осень. За очередным отгоревшим Хэллоуином непременно наступал другой, и тогда все происходило согласно одному отработанному сценарию.

Он подтаскивал Соседа к железной, покрытой шероховатой ржой балке с табличкой. Тот вырывался, точно безумный (или покорно шел следом, или прыгал вниз, или орал сиреной), а с начинающих понемногу темнеть небес на них в этот миг лился пронзительный алый свет первого зарева, знаменующего намерение Древних.

Потом Он крепко, надежно приматывал чужие тонкие руки к балке веревкой, свитой из обыкновенной разорванной на лоскутья простыни. Нельзя было позволить Соседу отпраздновать Хэллоуин! Нельзя было допустить, чтобы он еще хоть единожды вошел в Потсфилд, чтобы заговорил с кем-нибудь, а после привел сюда и упросил завершить начатое… Иначе этому миру точно наступит крышка!

Разумеется, Сосед пытался порвать веревку. Тысяча двести тридцать раз – Он считал. Но это было попросту невозможно, ведь веревка принадлежала самому Соседу, в буквальном смысле являлась его частью.

Накануне Хэллоуина Сосед старательно эту веревку прятал. А Он не менее старательно искал ее. Однако радиус в сто ничтожных футов внутри Осколка никак не позволял организовать достаточно много незаметных мест для схрона. Поэтому веревка рано или поздно находилась, а после Хэллоуина Сосед в очередной раз пробовал ее разорвать. У него это, конечно же, получалось, но наутро та опять была как новенькая.

Иногда Он задумывался: кто они вообще друг для друга? Товарищи по несчастью? Непримиримые враги? Жертва и ее хладнокровный палач? Друг и его предатель? Приятели, которым стоит забыть, наконец, былые обиды? Случайные знакомые?

Временами Он чувствовал к Соседу и привязанность, и братское чувство, будто они вместе росли, воспитывались в одной семье. Временами ощущал обиду, внезапную едкую ненависть и стремление причинить боль. А временами его целиком, до самой макушки затапливало равнодушие. И тогда Он предпочитал искренне считать Соседа просто соседом. Человеком, которого ты не выбираешь. С которым вынужден находиться рядом до поры до времени. И от которого в твоей жизни не так уж много зависит, ведь один сосед может в любой момент смениться каким-нибудь другим соседом, стоит только одному из вас переехать.

Это был, разумеется, самообман: ведь Он никуда переехать не мог, а Сосед его не мог никем смениться. Однако мысль о том, что ничто во Вселенной не вечно, слегка успокаивала.

Он несколько раз проверил, крепко ли привязал Соседа к балке. На всякий случай. И как только уверился в том, что тот не освободится, принялся проворно спускаться вниз. Скрежет дряхлых перекладин перемежался с рыданиями, дрожащими мольбами и сносимыми разгулявшимся ветром обрывками проклятий, которые Сосед то тоненько выкрикивал, то рычал сквозь зубы – с каждым годом он становился все несчастнее и безумнее. Вероятно, это происходило по причине того, что аккурат десятилетие назад Сосед навсегда лишился самого для себя дорогого – единственного дня, в котором заключался смысл всего его беспросветного существования – Дня Всех Святых, ужасающе веселого, черно-золотого Хэллоуина.

Тогда как Он Хэллоуин просто ненавидел…

И этот ненавидимый им Хэллоуин был точно такой, как все ненавидимые Хэллоуины до этого. Так же, как и во все Хэллоуины прошлого, Он таки набрал в синий матерчатый мешочек конфет, и ровно как и в каждый из миновавших Хэллоуинов порывался выкинуть чертовы конфеты минимум раз пять, прежде чем вернулся к их общему с Соседом обиталищу.

Все равно никто из них эти долбаные конфеты не ел. Однако Он помнил, что Соседу очень нравятся сладости, завернутые в яркие цветные обертки и задизайненные под всякие там глазные яблоки, мозги или языки, под пауков, сороконожек, червей и прочие подобные мерзости. Помнил, что до его появления здесь (когда Хэллоуин все еще был Соседу доступен) тот клянчил праздничные угощения вовсе не за тем, чтобы жрать, а забавы ради.

Пока над их Осколком гасло последнее третье зарево, завороженный Он стоял у подножия, задрав голову, и смотрел, смотрел… А как небесное пламя унялось, выжгло за собой остроконечный рожок месяца и звезды, сделав их блеклыми, словно водянистый акварельный набросок, тогда Он показал светлеющей вышине средний палец и медленно пополз вверх.

Он аккуратно отвязал сегодня очень тихого, видимо, вконец измотанного собственным буйством Соседа, и почти робко протянул ему раскрытый мешочек, молча предлагая угоститься. Тот вяло взял карамельку «Кэнди Корн» и, не глядя ему в глаза, спросил ломким голосом, полным беспросветной тоски:

– Как думаешь, мы все еще друзья?

И Он упрямо ответил:

– Мы соседи.

Художник: Мина Эридан

Хэллоуин навсегда!

Алан не выглядел устрашающе. По мнению старшего брата это являлось проблемой. Ведь у Алана не имелось ни когтей, ни клыков, ни кожистых крыльев за спиной, а, значит, «своим бесхребетным видком он не мог напугать и трехлетнего». Однако Алан прекрасно понимал: для Джеймса его внешний вид был не более чем предлогом лишний раз докопаться. Ибо сам Джеймс не потрудился пальцем о палец ударить, чтобы смастерить себе приличный костюм. Так и пошел: в размалеванных надписями джинсах, дебильной футболке с принтом по «Марс атакует» и любимых кроссовках.

«Мне Лемперт выдаст наряд», – ехидно ухмыльнулся Джеймс, когда Алан предъявил за хэллоуинский образ уже ему. – «А вот твоя халтура мне не по душе. Дай-ка лицо подправлю, для симметрии». И сунулся к нему с перманентным фломастером.

По лестнице в этот момент спускалась мама, смерившая поистине убийственным взглядом мгновенно замерших при ее появлении братьев – Джеймса, в стойке квотербэка (1) перед броском мяча, и Алана, принявшего позу мастера лимбо (2) – в вытянутой руке зажат аэрозольный баллончик с краской, угрожающе направленный Джеймсу в лицо.

– Мистер Беннет и мистер Беннет, – строго начала мама, остановившись у входа на кухню. – Что опять…

– Все супер, мы уже собрались и уходим, ма! – весело бросил Джеймс. После чего бесцеремонно вытолкал за порог Алана, не успевшего в свое оправдание раскрыть и рта. Вот только за порогом все сделалось только хуже. Ведь там, прямо на садовой дорожке дома Беннетов, Джеймса поджидали его приятели.

«Жуткое оружие, таким хоть от грабителей в гетто отбиваться, хоть апокалипсис устраивать», – насмешливо фыркнул Джеймс, дернув подбородком, пока они неторопливо приближались к его развеселой компании. Очевидно, под «оружием» он подразумевал баллончик младшего, каким в последнее время тот частенько рисовал на стенах.

Баллончик Алан сжимал в руке весь путь по садовой дорожке. От Джеймса, как и от его приятелей, можно было ожидать чего угодно, поэтому ощущение от сжатия холодящего ладонь бока алюминиевой баночки внушало мальчику чувство некоторой защищенности.

В ответ на замечание брата молчаливый по своей натуре Алан лишь поднял на Джеймса глаза, и тогда мигом стало ясно, кто самый одаренный ученик миссис Беннет, которой явно стоило начать преподавать мастерство взгляда «а не пойти бы тебе...» заместо испанского.

Джеймс обменивался рукопожатиями с друзьями аж вплоть до расположенного напротив Желтого Дома мини-маркета, будто у каждого из этих идиотов рук было как у Шивы – в среднем по четыре пары. Алана так утомили все эти расшаркивания, что он старался смотреть куда угодно, лишь бы не на компанию рядом.

Желтым Домом у них в Потсфилде называли вполне симпатичный коттедж, который, однако, чаще пустовал, нежели был обитаем. Сколько Алан себя помнил, почти всегда на его газоне красовалась табличка «СДАЕТСЯ». Никто из переезжавших в Желтый Дом жильцов надолго в нем не задерживался. Лишь когда-то давно, больше десятилетия назад в нем, по слухам, длительно проживала семья с детьми, да и та переехала. Местные риелторы уже даже не украшали коттедж шариками, чтобы привлечь арендаторов – в небольшой городок вроде Потсфилда в принципе нечасто кто-то переезжал.

Ожидая, пока братец с верными прихвостнями закупятся газировкой, Алан лениво наблюдал за противоположной через дорогу стороной улицы. Табличка «СДАЕТСЯ» по-прежнему виднелась на положенном ей месте. Желтый Дом, в отличие от своих близстоящих собратьев, сегодня оставался единственным нисколько не украшенным зданием, оттого по сравнению с изобретательно наряженными и обложенными горящими тыквами соседями смотрелся убогим сироткой.

За единственное его украшение можно было бы зачесть строение, высящееся далеко позади, отчего с ракурса Алана казалось, будто из черепичной макушки Желтого Дома тянется к мрачному небу длинная узорчатая антенна с красным глазком на самой-самой верхушке. Алан на эту «антенну» боялся даже лишний раз смотреть, помня, что ему сегодня предстояло. Однако нет-нет да бросал осторожный взгляд, точно хотел убедиться, что строение не растворилось среди набрякающих дождем облаков.

В отчаянных попытках игнорировать существование «антенны» Алан вдруг заприметил, что на подвешенных цепями верандовых качелях Желтого Дома, год за годом нервировавших своим скрипом каждого, кто проходил по этой улице в ветряную погоду, сегодня кто-то сидел. Присмотревшись, Алан понял, что это некто в костюме (если так, конечно, можно было сказать о тряпке с дырками) призрака-простыни, из-под полов которого торчали худые ноги в рваных джинсах и черных высоких кедах со звездами.

Призрак все то продолжительное время, пока Джеймс с приятелями по очереди обирали дом за домом вплоть до самого перекрестка, медленно раскачивался на качелях, почти неподвижно созерцая текущую мимо него суету. Алан же, фланируя туда-сюда по пешеходной дорожке, силился делать вид, будто непринужденно прогуливается, стараясь при этом не выглядеть слишком уж одиноко. То и дело он украдкой поглядывал на Призрака.

Мальчик и сам не знал, почему этот позер вообще привлек его внимание. Наверняка Призрак считал, будто выглядит нереально жутко, эстетично, очень впечатляюще, пока демонстративно сидит вот так на видном месте в наискучнейшем из всех возможных хэллоуинских прикидов, не двигаясь, мерзко скрипя качелями и игнорируя мир вокруг. Алан, однако, находил подобное поведение крайне тупым и унылым, при этом в какой-то степени чувствуя со Скучным Призраком некоторое духовное родство. Ибо в этот Хэллоуин он ощущал себя исключительно неприкаянным и таким же невероятно тупым.

Ведь умный занятой человек никогда бы не повелся не провокацию Джеймса...

Когда компашка последнего направилась к коттеджу миссис Дэвис, Алан еще раз взглянул в сторону Желтого Дома. Скучный Призрак был все еще там – больше он, правда, не держался за цепи, скрежеща петлями качелей, а забавно растирал скрытое под простыней лицо.

Наверняка ненужная простыня валялась год где-нибудь на самом дне ящика, собрала всех пылевых клещей или еще хуже – гранулированный наполнитель гигиенических саше, какие мама обычно раскладывала «для освежения» в отделения бельевых шкафов. Так что стопроцентно теперь у мистера Посмотрите На Меня Я Вовсе Не Такой Как Сотни Призраков-Простыни Вокруг А Особенный морда чесалась так, что хоть опасной бритвой скреби. Мысленно хихикнув, Алан обнаружил отставание от своих несимпатичных попутчиков и с демонстративной неохотой шаркающей походкой вразвалочку двинулся их «догонять».

– Сладость или гадость?!

– Боже, Джейми, вы ведь уже такие здоровые, ну вам-то куда?

– Миссис Дэвис, да ладно вам!

– Таковы правила!

– А иначе – смерть!

Алан с кислой физиономией наблюдал, как старший брат в компании своего заклятого приятеля и этой мерзкой крашеной девки с пирсингом в носу грозят из-под простыней смеющейся миссис Дэвис пластиковыми ножами. Ну, вот действительно: «им-то куда»? Лбам уже по шестнадцать лет, здоровые, вон, какие детины, не всегда даже водительские права при покупке пива спрашивают в «СуперАмерике», так нет же! Организовали поставку этих чертовых простыней из комода Лемперта, наделали в них дырок, угнали тележку из мини-маркета, и давай шататься по всему Потсфилду, как полудурошные; в довесок, принялись выпрашивать подобно детсадовцам конфеты.

Одно у Скучного Призрака, по сравнению с этими кретинами, имелось преимущество: он хотя бы просто смирно сидел на своих скучных качельках и никого целенаправленно не доставал.

Алана сложившаяся ситуация нисколько не забавляла. Напротив, его бесило буквально все: гомонящие дети в костюмчиках нечисти, обирающие соседний дом под присмотром взрослой симпатичной ведьмочки; Лемперт, трущийся рядом с таким видом, будто Алан был осквернителем могил, а Лемперт поймал его на горячем и теперь до приезда копов был обязан удержать любой ценой. Бесил чертов Джеймс, бесила девица с пирсингом. Какой-то парень в черных кедах, также замотанный в подранную простыню и весело промчавшийся мимо, опасно толкнув здоровяка Уолли, тоже бесил. Бесили горящие тыквы у порогов и на лестницах чистеньких украшенных к Хэллоуину коттеджей, бесил высящийся вдалеке черный скелет злосчастной Вышки. Бесил, в конце концов, сам чертов Хэллоуин!

Раньше Алан всегда очень любил этот праздник, находил его забавным, немного зловещим, но чарующим. Любил его влажный сумрак, тыквы, расплывающиеся в горящих щербатых ухмылках, мешки с конфетами, которые родители коробками закупали в «Уолмарт», дурацкие самодельные костюмы, «традиционные» фильмы и мультфильмы, которые полагалось пересматривать как раз в грядущую ночь страха и ужасов. Все это было довольно мило и близко сердцу Алана, но ровно до той поры, когда в его интимные с этим праздником отношения не влез хренов Джеймс со своими паршивыми Рудиментами.

Джеймс и Рудименты – так Алан называл компанию приятелей своего старшего братца, состоящую из лучшего друга Джеймса – Дилана, девицы с пирсингом (то ли Эллы, то ли Беллы, Алан все время забывал, как ее зовут), тихого как тень Лемперта и старого доброго Уолли, больше похожего на одичалого медведя гризли, нежели на человека. Неудивительно, что последний выпрашивать конфеты со всеми не подходил, а просто курил в стороне, держа Алана на прицеле своих косоватых водянисто-голубых глаз.

Чтобы не видеть невыносимых кривляний Джеймса и Рудиментов перед непринужденно веселящейся миссис Дэвис («Джейми» травил ей какую-то забавную байку), Алан, сунув руки в карманы, вновь обернулся на Желтый Дом.

Скучного Призрака на качелях больше не было.

«Не он ли недавно, угорая, проскакал мимо?» – подумал Алан, но тут же внимание мальчика, не удерживаемое более одинокой фигуркой в кедах и простыне, мгновенно прикипело к объекту главного в его жизни страха.

В который уже раз за этот вечер Алан вперил свой взор в затянутую липким туманом сумеречную даль. Туда, – где река, в осеннем полумраке больше похожая на мокро бликующий полиэтилен, смыкалась с рваным частоколом леса, а на холмистой равнине у самого края Потсфилда стояла древняя, готовящаяся к сносу и обнесенная кривой дощатой оградой от детей и любопытных телевизионная вышка.

Именно к ней они и держали свой путь. И чем ближе становилась Вышка, тем сильнее у Алана подводило от страха живот. Он живо представил себе: вот он подходит к Вышке практически вплотную, медленно поднимает голову, и от одного только вида уходящих в чернильную вышину столбов, объединенных сетью железных балок и перекрытий, та начинает кружиться. Скрип проржавевших рей и дребезжание расшатанных болтов старой металлической лестницы сливаются с завыванием промозглого октябрьского ветра…

Алан все спрашивал себя: он что, действительно настолько сумасшедший? Иначе почему вообще позволил брату взять себя на слабо? Зачем повелся на этот идиотский спор? Сидел бы сейчас дома, пересматривал «Франкевини» по десятому кругу, а не вот это вот все…

– Блин, кто-то мне подсунул целый пакет «Поцелуев Херши»!

Алан вздрогнул, заставляя себя оторвать взгляд от пронзавшего темноту остова, и обернулся.

– Сейчас выкинуть или до Рождества подождать, как думаете? – брезгливо скривилась Элла-Белла, вынимая из своего матерчатого мешка небольшой пакетик с конфетами, завернутыми в неприглядную обертку из обычной серебристой фольги.

– Выкинуть?! Обалдела, что ли? Мне отдай!

– Не отдаю, только обмениваю!

– Ого! А у меня все не так уж плохо – целая банка «Дабл Бабл»! И… твою мать, это что? Грязные носки?! – Джеймс брезгливо выудил из своего мешка нечто черное и очень несвежее на вид, тут же метнув это нечто в сторону Алана, однако попав прямо по физиономии Лемперту под раскатистый хохот Дилана и визгливое лаянье Эллы. Беллы.

– Господи, ну и мерзость!

– О-о! У меня здесь еще и с десяток-другой «Тутси Попс». Блеск! Отправлю их умирать на дно моей школьной сумки среди заколок и крошек от печенья. Там им самое место.

Алана страшно нервировали все эти разговоры ни о чем. Потому что, с одной стороны, он хотел поскорее отмучаться, храбро выполнив условия спора. С другой – истово надеялся, что Джеймс и Рудименты напрочь о споре забудут, окончательно погрузившись в обсуждения невкусных сладостей, катание на спертой тележке и задалбывание звонками в дверь тех несчастных, которые в ночь Хэллоуина выключают во всех комнатах свет и ползут к холодильнику по-пластунски, притворяясь, что дома никого нет.

– Вы это видели? – оторопело и как всегда тихо спросил Лемперт. Однако его по старой традиции никто не услышал. Никто, кроме Алана, сразу же глянувшего в ту сторону, в которую Лемперт глазел с немного ошалелым и вусмерть напуганным видом.

И в тот же миг, когда Алан вновь взглянул в сторону холмистой равнины, он тоже увидел его… Зарево.

То самое зарево из гиперболизированных городских легенд, бродивших по всему Потсфилду еще с незапамятных времен.

Алое слегка размытое облаками сияние зловеще вспыхивало короткими белыми и розоватыми вспышками. Оно напоминало Х-образный росчерк, точно начертанный чьей-то всесильной дланью где-то высоко-высоко в атмосфере – похожий на крест в тетрадке, которым Всевышний будто бы перечеркнул этот маленький убогий мирок. Вспышки, полыхавшие в багряном нутре «креста», напоминали молнии, беснующиеся в набухающих ливнем грозовых облаках. Зарево расцвечивало черное беззвездное небо своим призрачным гало аккурат над проклятой Вышкой…

Основа главной легенды Потсфилда оставалась единой и неизменной: зарево обозначалось над Вышкой в День Святого Патрика, на Пасху, на Рождество, а проявлялось целиком в ночь Хэллоуина. Тогда как интерпретаций на счет того, чем же на самом деле оно являлось, существовало немало.

В детстве Джеймс пугал Алана тем, что Вышка – это лестница в Преисподнюю, тогда как свечение над ней – дьявольские огненные врата… Миссис Крэмплтон, их странноватая пожилая соседка, искренне верила, что зарево есть сигналы космических кораблей, посылаемые инопланетными разумами. В школе нередко трепались, будто оно является порталом в любой из миров на выбор, но для того, чтобы попасть туда, надо залезть на самый пик Вышки, суммарно преодолев тысячу шестьсот сорок футов (3) двух ржавых полуразвалившихся лестниц, и провести на самом верху специальный оккультный обряд.

Только их учительница по физике Линда Хьюз, наслушавшись всяких идиотских россказней в канун прошлогоднего Дня всех Святых, прочитала на своем уроке познавательную лекцию об огнях святого Эльма, спрайтах и «эльфах», дополнив, что нет никакой задокументированной статистики появления этого атмосферного явления конкретно на Хэллоуин или в любые другие праздники.

Сам Алан придерживался версии миссис Хьюз. Однако когда оглянулся на зов Лемперта, на мгновение уверовал в россказни старшего брата...

Зарево казалось абсолютно инфернальным.

Грандиозным. Чарующим. Ужасающим.

Оно одновременно заставляло поверить в то, что планете Земля наступила крышка и в то, что гипнотизирующая красота на этой самой Земле действительно существует…

– Смотрите! – окликнул веселившихся Алан, и его голос, в отличие от индифферентного звучания Лемперта, живо привлек внимание Джеймса и Рудиментов.

– Ох ты ж…

– Нихрена себе!

– Мы все умре-е-ом!!! – Джеймс завопил прямо в ухо Алану, тот вздрогнул и отшатнулся, напоследок окатив брата фирменным взглядом, исполненным гнева и презрения. – Ахах, что, сдрейфил, мелкий? Больше не хочешь доказать всем, какой ты у нас крутой альпинист?

Парень обхватил младшего за шею, но Алан в следующую же секунду сердито вывернулся из фривольных братских объятий. Джеймс неприятно ухмыльнулся, цепко следя за каждым его движением.

– Если ты пересрался при виде парочки молний в небе и не хочешь идти, так и скажи, – делано небрежно проговорил Алан, засовывая руки в карманы толстовки и нащупывая в одном из них верный баллончик с краской. Сложно было побороть искушение еще разок попробовать залить им противную джеймсову рожу.

Этим вечером на одном лишь Алане не наблюдалось простыни. Да и костюма как такового. Разве что на толстовке красовались части скелета: грудная клетка, позвоночный столб, лучевые и локтевые кости. Алан нацепил ее как чертово одолжение всему миру, потому что Джеймс во время сборов громогласно требовал, чтобы он в обязательном порядке надел хэллоуинский наряд. Это привлекло внимание мамы, и она миролюбиво вмешалась в спор, будучи бессменным арбитром семьи Беннет. «Алан, это же был твой любимый праздник! По-моему, Джейми прав. Для того чтобы Хэллоуин прошел весело, необходимо создать настроение, а какое же настроение без костюма?» – и еще так ласково посмотрела. Алан даже позабыл обидеться на то, что «Джейми прав» и, конечно же, ничего не смог возразить ей.

– О-о-о! – хором протянули в ответ на дерзкое заявление мальчика Дилан, Элла-Белла и докуривший свою самокрутку Уолли, насмешливо переглядываясь меж собой. Только один лишь Лемперт их возглас не поддержал. Он все еще отходил от увиденного.

– Ну, вы посмотрите, какой взрослый! Хоть завтра на выборы, – притворно умилилась девушка, закидывая в рот жвачку.

– Как слазит, куда грозился, скажу отцу, пусть платит вместо него налоги, – весело отозвался Джеймс. Алану это веселье не понравилось.

У Джеймса имелось всего три состояния веселья: дурашливое, ностальгическое и злое. И если в самом начале сегодняшнего вечера оно было скорее дурашливым, то под конец все чаще в его насмешках и шутках проскальзывали нотки затаенной угрозы. Алан лучше всех понимал, во что это может вылиться. Кому, как не ему было знать, каким неоправданно жестоким бывает Джеймс по отношению к своему ближнему.

– Слушайте, я, кажись, сладости потерял. Которые вы мне отсыпали, – вдруг неуклюже завозился Уолли.

– Серьезно? – закатила глаза Элла-Белла.

– Чувак, как ты ухитрился, он же у тебя на поясе висел!

– Да откуда ж я знаю… А, ладно, все равно там немного было.

Не было похоже, что потеря конфет сильно Уолли расстроила, вот если бы он обронил свою табакерку… Зато, судя по недовольному выражению лиц Беллы-Эллы и Джеймса, можно было сделать вывод: они вообще не отдавали бы рассеянному приятелю свой лут, если бы знали, что тот настолько неуважительно относится к сладкому.

– Ладно, идемте, – сказал, наконец, Дилан, сверяясь с наручными часами. – До Вышки еще топать и топать, а времени вон уже сколько.

– Боишься, что призраки тебя осудят за опоздание? – ухмыльнулся Джеймс. Его ухмылка, предназначенная лучшему другу, выглядела куда более дружелюбной, нежели та, которая до этого была адресована младшему брату.

– Кстати о призраках. Вы ведь в курсе, почему ее в итоге оградили, верно? – подала голос Элла-Белла.

Алан навострил уши, хотя на лице его в этот момент расписалось поистине вселенское равнодушие.

– Просвети, – подал голос неразговорчивый Уолли, не натянувший простынь обратно на голову лишь потому, что принялся смолить очередную сигаретку.

Джеймс нацепил поверх своей простыни темные очки и запрыгнул в тележку. Лемперт тут же схватился за ручку и разогнался, толкая тележку перед собой. Парни радостно заулюлюкали, распугивая своими воплями облюбовавших ближайший газон граклов. Птицы с возмущенным стрекотом кинулись прочь, отчаянно хлопая крыльями.

– Это уже не просто легенда или чьи-то россказни. Десять лет назад, как раз в Хэллоуин, туда забрался один пацан…

– И что?

– И ничего. Сорвался. Разбился насмерть. Потому Вышку и оградили. Стали готовить к сносу.

Алан заметил, как Дилан украдкой на него косится. Проверяет, наверное, слушает ли он их. Но Алан делал все возможное, чтобы казаться самим воплощением слепоты. И глухоты. Пожалуй, у него это даже получалось.

– Мне Чед рассказывал, что они с батей на Вышке призрака видели, – вдруг заявил Дилан.

Элла-Белла и Уолли уставились на него как на кретина.

– Чего?! Серьезно вам говорю.

– Это он тебе лично сказал? – скептически поинтересовалась девушка. Уолли вопросительно пыхнул дымом.

– Ага. Ну… то есть, он не говорил, конечно, что это был призрак… – парень с некоторой неловкостью почесал лоб. – Но изложил историю так… короче…

Дилан выдохнул, будто решаясь на прыжок со скалистого уступа в море.

– В общем. Они с отцом ехали по главной дороге, ведущей в город. Возвращались из Портленда. И остановились, то ли потому что кому-то отлить нужно было, то ли по другой какой причине, точно не помню уже. Вот только Чед почти сразу услышал, как батя зовет кого-то. Кричит, мол: «Эй, парень! Слезай давай! Там опасно!» Чед обернулся на крик, видит, на нижней площадке Вышки сидит кто-то. Погода пасмурная была, а этот чувак весь в белом – оттого видно его было отчетливо, как на ладони. И бате Чеда, как он сам потом говорил, показалось, будто этот кто-то являлся подростком, хотя на таком расстоянии, конечно, хрен точно определишь. Так вот, этот кто-то сидел на самом краю площадки, беззаботно ногами болтал. Чед окликнул отца, тот на секунду отвлекся, а когда они вновь на Вышку глянули, то там уже никого и не было. Такие дела.

– Бред, – сморщила нос Элла-Белла.

– Да баловался кто-то, наверное, – пожал плечами Уолли, с тоской следя за экстремальными перемещениями дрифтующей тележки, в которой восседал Джеймс. Уолли в тележку бы не влез, как пить дать.

– Ну, Чед и не заявлял, что это был точно призрак, – уязвленно заметил Дилан. – Просто сказал: до сих пор не знает, что они с отцом тогда видели. Двоим, как известно, не кажется.

И он отобрал у Уолли сигарету, чтобы тоже сделать пару затяжек.

Алан шел на пару шагов позади Рудиментов, но несмотря на то, что упорно смотрел куда угодно, только бы не им в спины, жадно впитывал каждое слово.

– Да ну, столько в его истории клише, – фыркнула Элла-Белла. – Чувак в белом. Пропал, как только они отвернулись. Ну, и конечно, Вышка. Все мистификации Потсфилда только с ней в главной роли. Придумали бы хоть что-то новое.

– Да потому что у нас тут больше нет нихера.

– Сама же сказала, что там пацан погиб! Сорвавшись!

– И что-о? Хочешь сказать, что это был его заблудший дух? – ехидно поинтересовалась Белла-Элла.

– Фиг его знает, – мрачно подытожил Дилан, а затем добавил куда более жизнерадостным тоном. – Ну, ничего! Быть может, на старой Вышке вскоре будет обитать целых два духа!

Рудименты дружно заржали, только Джеймс продолжал выводить где-то вдалеке рулады под приглушенное расстоянием дребезжание бедной тележки. Алан почувствовал, как кровь от накатившей ярости хлынула махом в лицо. Сильнее всего он сейчас хотел пнуть Дилана под зад, однако вместо этого продолжил притворяться шлангом, усиленно делая вид, будто всецело заинтересован тем, как ветер гонит вдоль тротуара пожелтевшие листья.

Всю дорогу до поворота на Уиспер Крик Алан угрюмо молчал. Ничего интересного приятели Джеймса больше не обсуждали, переключившись на школьные сплетни и обсуждение видеоигр. Не сказать чтобы Алан поверил в их россказни про призрака Вышки, он и сам каких только баек о ней не слышал, однако рассказ подружки Джеймса изрядно его напряг.

Алан всю жизнь прожил в одноэтажном ранчо, и даже когда они гостили у бабушки с дедушкой, где в приготовленной для них с братом комнате стояла двухъярусная кровать, он всегда спал внизу. Впервые мальчик побывал на высоте выше трех этажей в Нью-Йорке, когда гостил у родственников.

Алан ненароком глянул себе под ноги, стоя у панорамного окна на девяносто восьмом этаже Всемирного Торгового Центра, и у него отнялся от ужаса язык. Тело вдруг стало удивительно невесомым, а вокруг сердца, напротив, словно стальной обруч сомкнулся, вмиг обратив его стучащим в недрах грудной клетки куском гранита. Алан оцепенел, будучи не в силах ни позвать родных, ни пошевелиться. Даже дышал через раз, потому как нормально вдыхать было больно.

Потом подошла мама и отвела его от окна. Он так и не смог объяснить ей в тот день, что с ним такое случилось. Списал все на головную боль и внезапное недомогание. Ну, не говорить же ей было, в самом деле, что он просто-напросто перетрухал. Джеймс бы его потом на смех поднял.

И вот теперь Алан думал, как будет выполнять условия заключенного с Джеймсом пари. Особенно отрезвил его рассказ Эллы-Беллы. Сорваться с Вышки наверняка было легче легкого. Она даже со стороны выглядела так, будто ее строили не то в мезозойский, не то в юрский период, отгоняя гигантских каллиграмматидов (4) и улепетывая от мегалозавров.

Мальчик вынырнул из раздумий уже тогда, когда поворот на Уиспер Крик остался далеко позади, мир погрузился в густой туманный сумрак, уплыли назад последние фонари. Пожухлая высокая трава начала цеплять Алана за лодыжки, словно затерявшиеся в ней духи Хэллоуина пытались остановить его. Ветер шуршал, петлял в этой траве, точно водящие хороводы шаловливые фейри, и шелест его средь чахлых стебельков осоки и желтеющей птичьей гречихи казался предостерегающим шепотом: «Шш-што ш-ше ты делаеш-шь?»

Джеймс и Лемперт оставили тележку на дороге и теперь шли в отдалении впереди. Из темноты их силуэты вырывал холодный свет смартфонных фонариков (джеймсов светил ярче всех). Как только Алан, следуя за друзьями брата, свернул на холмистую равнину, то тут же заметил, как те заметно притихли. Рудименты теперь разговаривали вполголоса, так, что за шумом ветра Алан даже разбирал не все слова. До Вышки оставалось меньше пятиста футов (5)…

«Может, развернуться и свалить, пока они не видят? Черт с ним, с этим спором… Я не смогу туда влезть. Площадка на высоте больше восьмидесяти футов (6)!» – пытался вразумить себя Алан, но чувство гордости и природное упрямство продолжали толкать его в спину, навстречу темноте и чернеющему скелету шаткой высоченной конструкции. Верхушку шпиля на Вышке вырывала из непроглядной тьмы алая звездочка предупредительного маяка.

Перемахнув через вкривь и вкось установленное ограждение из простых досок, разрисованных предупредительными знаками и соединенных в нескольких местах железными табличками с надписью «ОПАСНО!», ребята без труда добрались до цели. Джеймс и Лемперт уже курили, по-хозяйски облокотившись на один из широченных столбов в самом основании.

Алан к тому моменту успел перебрать в голове с десяток вариантов того, как можно было бы соскочить с пари без существенного вреда для своего эго, однако ни в одном из этих вариантов оно не избегало судьбы быть растоптанным или уязвленным. Оставалось только одно…

– А вот и наш герой! – воскликнул Джеймс. – Поприветствуем его аплодисментами!

Рудименты тут же угодливо захлопали. Кто-то ликующе завопил: «У-у-у!», и Алан подумал, что если ему удастся выполнить задуманное без происшествий, он без зазрения совести сольет все произошедшее родителям. Хватит. Достаточно он о вытворяемом старшеньким умалчивал. Вышка – достойный повод попозже и как-нибудь невзначай «проговориться».

Отец Джеймса просто прикончит.

– Уговор наш помнишь? До площадки и обратно. Если не доползешь хотя бы дюйма, то не считается. Тогда будешь бегать голым по улице, ничего не попишешь.

– Твой Икс-бокс будет жить у меня в комнате три месяца, начиная с этого дня, – сухо заверил Алан. Это было его условием.

Не то чтобы он на протяжении всех этих трех месяцев дни и ночи напролет собирался играть в видеоигры. Нет, конечно, этого ему тоже хотелось, но куда важнее было то, что если бы приставка переехала к нему в комнату под замок, то на четверть года в их доме не стало бы никаких сборищ Джеймса и Рудиментов. Три призовых месяца тишины…

Лестница, ведущая в мглистую вышину, была понизу частично спилена. Вероятно, чтобы дети не добрались. Момент, когда Алан взглянул наверх, был почти таким, каким он себе его представлял.

Только хуже. Хуже в разы…

Мальчик задрал голову, и ветер будто нарочно задребезжал расшатанными железными болтами, засвистел где-то высоко наверху. Там, где побитая временем, ржавчиной и сыростью Вышка, пронзая тонким шпилем атраментовое небесное полотно, смыкалась с вечностью, кровоточившей красным пронзительным светом.

Вышка мучительно застонала, вторя завываниям ветра, точно живое мучимое болезнью существо, и от этого звука у Алана кровь застыла в жилах, а по спине побежал липкий щекочущий холодок.

Казалось, она и впрямь уходила куда-то в неизведанную бесконечность…

– Долго ждать-то будем? – едко и жестко поинтересовался Джеймс. Алан коротко глянул на брата. Тот стоял, выжидающе опершись плечом о столб, скрестив на груди руки.

– Кто-то меня подсадит?

– А самому сла… ой, да хорош, Лемперт! Ты что, ему подыгрывать вздумал?

Лемперт пожал плечами и, присев на одно колено, сцепил руки в замок. Алан скорее, чтобы не раздумать, наступил ногой на любезно подставленную ему опору, оттолкнулся, и Лемперт легко подбросил его, словно он ничего не весил.

Мальчику удалось ухватиться сразу за четвертую по счету ступень, ощутимо приложившись при этом грудью о те, что располагались ниже. Он изо всех сил подтянулся, уперся коленом в первую и вытянулся в полный рост, уверенно стоя на самой нижней перекладине. Крепко держась двумя руками за колющиеся коррозией влажные прутья, Алан победно выдохнул.

Рудименты вежливо похлопали. Как ни странно, но Алана это даже взбодрило. Однако несмотря на поднятие боевого духа, площадка все еще казалась недосягаемой. Он даже толком не различал ее, поскольку тьму вокруг Вышки алое свечение маяка лишь чуть размывало, тогда как ту, что клубилась внутри, делало лишь темнее и гуще.

Алан собрался с силами и медленно пополз наверх. Он решил не опускать взгляда ни при каких условиях, пока не удастся достигнуть цели, а потом слезть обратно хотя бы наполовину. Глядел он строго перед собой, осторожно переступая по сырым ступеням и полностью абстрагировавшись от выкриков и подначиваний, доносящихся с земли.

Лестница опасно шаталась – видимо, уже много лет как неплотно крепилась к каркасу – отчего каждый шаг Алана отзывался в ней резонирующим содроганием. Мальчик судорожно цеплялся за перекладины, все мышцы, казалось, превратились в камень.

Десять. Пятнадцать. Двадцать футов...

Ветер, здесь, наверху, сделался холоднее, беспокойнее. Он так сильно задувал в уши Алану, что те уже начинали болеть. Зато перекладины стали суше. Однако это оказалось несильной подмогой, потому что взамен они были холодными, как сосульки.

Сорок футов. Пятьдесят.

Алан начал понемногу уставать. Лестница казалась бесконечной… Пальцы окоченели и теперь плохо гнулись. Ему пришлось снизить темп и начать взбираться чуть медленнее, чтобы немного передохнуть. Однако же Алан не сдавался. Он продолжал и продолжал упорно карабкаться, а когда наконец поднял голову, то площадка вдруг обнаружилась буквально в паре десятков ступеней.

Окрыленный столь внезапным успехом Алан в два счета добрался до решетчатого квадратного пятачка, который, вероятно, когда-то использовался рабочими в качестве своеобразной стоянки. Опершись на него локтями, но не влезая целиком, мальчик победно хлопнул по решетке рукой.

Звук градом покатился вниз, отскакивая от столбов, стекая по шаткой металлической лестнице. Созданная ударом вибрация пронизала руки и ноги Алана до самых кончиков ногтей, но он не испугался этого. Гулкий громкий удар однозначно был услышан Джеймсом и Рудиментами.

От подножия Вышки донеслись приглушенные выкрики. Какие-то из них были одобрительные, а какие-то явно глумливые. Кто-то из парней отрывисто захлопал, так, что эхо этих хлопков горохом покатилось по равнине.

Чувство абсолютной эйфории хлынуло в голову. Алан даже расхохотался от облегчения. Он сделал это! Да!!! Кто бы мог подумать! Но он это сделал!

Мальчик издал торжествующий вой, подражая американским койотам. Смех рваными клочками вырывался у него из груди. Забывшись на секунду, Алан случайно глянул вниз. Туда, где светилась россыпь крохотных белых точек, окруженных рассеянными ореолами – фонарики на смартфонах ребят.

Все его ликование, всю эйфорию и торжество тут же словно ледяной волной смыло и унесло вместе с вновь налетевшим ветром. Голова закружилась так сильно, что Алан всерьез поверил: сейчас-то он точно свалится.

Белые точки фонариков заходили ходуном перед его на миг помутневшим взором, мальчик так крепко вцепился в решетку, что кожу на ладонях точно ошпарило кипятком. Вжавшись лбом в ее ребристые прутья, стискивая до скрипа зубы, Алан принялся медленно считать про себя. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Кровь шумела в ушах столь сильно, что за этим пульсирующим шорохом он не сразу разобрал, как с земли ему пронзительно и уже в который раз кричат: «Слеза-а-ай!».

Но Алан никак не мог слезть. Он даже не мог ответить. Ведь накативший на него священный ужас перед высотой был не просто сильнее того, который он испытал на девяносто восьмом этаже Всемирного Торгового Центра. Он был чем-то, что теперь всецело определяло Алана за него самого.

Теперь не страх принадлежал Алану. Алан принадлежал страху…

– Э-э-эй! Слеза-ай! Пойде-ем!

Кажется, это звал Лемперт.

Мысль о том, что они могут уйти без него, на секунду отрезвила мальчика, но тут же ввергла в пучину отчаяния. Как спускаться?! Сколько же времени на это уйдет! Они же наверняка не станут его столько ждать! Что он скажет дома, явившись позже Джеймса на полтора-два часа?!

Кое-как разжав зубы, Алан надрывно каркнул: «Не могу!» Но вышло даже и вполовину не так громко, как он хотел. Все силы уходили на мертвую хватку, коей он удерживал себя на шатающейся лестнице дряхлой стенающей Вышки. Внизу его наверняка не услышали.

Какое-то время он провисел вот так, на промозглом ветру, раздираемый своими внутренними демонами, пытавшимися воскресить в нем остатки гордости. Однако страх перед высотой, перед последствиями, перед тем, что его могут здесь просто бросить и уйти – он оказался сильнее.

Поэтому Алан набрал воздуха в грудь и завопил, что есть мочи:

– ПОМОГИ-И-ИТЕ-Е-Е!!!

И этот его крик просто невозможно было не услышать.

Казалось, целую вечность ничего не происходило. Но потом он снова посмотрел в основание Вышки, и два крохотных спасительных светлячка, освещающих парочку белых фигур, подплыли в непроглядной темноте ближе к столбам. Чуть погодя к ним подплыла и третья. Еще две стояли немного поодаль, затем присоединились к остальным.

Алан смотрел на все это урывками, потому что ему тяжело было долго глядеть вниз. Желудок сразу начинал напоминать о себе, и Алан чувствовал –сейчас его вот-вот вырвет.

Судя по всему, Джеймс и Рудименты о чем-то спорили. И никак не могли прийти к согласию. Обрывки смеха, восклицаний, ругательств, все это смешивалось с шумом ветра, лязгами и скрипами Вышки в затейливый винегрет, выудить из которого хоть что-то полезное оказалось той еще задачкой.

Пару раз кто-то пытался взобраться на лестницу. Мальчик ощущал, как далеко внизу за ее перекладины цепляются чьи-то руки, слышал, как возмущенно скрежещут крепления, вынужденные держать на себе бо́льший вес. Однако ощущения эти быстро прекращались, словно тот, кто пытался взобраться, тут же обратно спрыгивал. Или же его попросту сдергивали.

Потом одна из белых фигур (с самым ярким фонариком) неторопливо отделилась от группы и направилась вверх по холму. Алан услышал, как фигура крикнула что-то похожее на: «Все-е-е! Са-ам слезет!», увидел, как за ней уверенно направилась еще одна, чуть погодя – две другие, и вот, наконец, самая последняя, простояв под Вышкой дольше всех, бросилась догонять уходящих.

С такого расстояния Алан их видеть не мог. Но он знал. Он точно знал.

Это Джеймс уводит всех оттуда.

– ДЖЕ-Е-ЕЙМС! – с надрывом заорал Алан, сам не зная, просит ли он брата о помощи или проклинает этим криком все его сучье племя.

Глаза ожгло слезами обиды. За что? Ну, за что он так с ним? Что он ему такого сделал?

Грустно, но именно этот вопрос в отношении Джеймса Алан задавал себе столь часто, что если бы за каждый ему давали по центу, он бы уже скопил на особняк где-нибудь на Винъярде Марты.

Поддавшись внезапно накатившей панике, Алан засуетился, отпуская решетку, и ухватился за тетивы, принявшись торопливо нашаривать ступень ниже той, на которой сейчас стоял. Но промахнулся, ухнув в воздушную яму, черпнул ногой пустоту, и тут произошло страшное...

Сначала он услышал такой звук, какой иногда слышал, когда Джеймс бросал десятицентовик в колодец лестничного пролета – короткое низкое «дзынь», означавшее, что монета стукнулась о железные перила прежде, чем смогла достичь дна. А потом вдруг лестница опасно дрогнула, дробно загрохотала, и до того, как Алан с ужасом осознал: «Болты!», ее с чудовищным скрежетом будто рвануло вниз чьей-то гигантской рукой, опасно перекашивая на один бок.

Ступни соскользнули с опоры. Алан заорал не своим голосом. Руки на один миг стали ватными, ослабнув от испытанного им шока, и он точно сорвался бы в ту же минуту… Однако тут кто-то пронзительно крикнул: «Держи-ись!» Чьи-то ледяные пальцы вцепились в его запястья и с силой поволокли наверх, вытягивая из лап неминуемой гибели, которая уже предвкушающе распахнула под ним холмистую черноту своей пасти.

Алан засучил ногами, удачно попал на самую верхнюю перекладину, оттолкнулся – лестница в последний раз громыхнула, и он рухнул на спасительную площадку, колотясь от ужаса и испытывая такой мучительный приступ дурноты, какого с ним не случалось никогда в жизни.

– Ну, как ты, цел? – раздался над ним звонкий мальчишеский голос. Алан, цокотя зубами, перевернулся на спину и разжал на секунду крепко смеженные веки, чтобы увериться в том, что ледяные пальцы ему не причудились. И что он не сбрендил от страха. Однако когда увидел, кто стоит рядом, то окончательно убедился – сбрендил.

На нижней площадке Вышки, выжидающе нависая над ним, стояло самое настоящее привидение.

Драная белая простынь с прорезями, в которых поблескивали влажные блики глаз, немного размытые очертания тонких ног, обтянутых джинсами и обутых в потрепанные черные кеды со звездами, бледно-сероватые кисти рук – у привидения был не самый устрашающий вид, это верно. Но, тем не менее, Алан скорее поверил бы в то, что Джеймс отыщет по пути домой свою совесть, нежели в то, что встретит на Вышке какого-то парня в дебильном костюме призрака-простыни.

– Т-ты кто? – слегка заикаясь и все еще отходя от потрясения, спросил Алан первое, что пришло в голову. Он так и лежал пластом, даже не пытаясь подняться.

– Яа-а хозя-аин Вы-ышки! – голосом на пару октав ниже нараспев возвестило привидение, торжественно взметнув полами простыни. А затем откинуло ее, и на Алана уставилось бледное, почти по-девчачьи красивое лицо в обрамлении пружинок-кудрей и с усыпанным веснушками носом.

– Но можно просто Тони, – жизнерадостно закончил призрак, дружелюбно улыбаясь и протягивая Алану руку.

– Понятно, – слабо кивнул Алан, не пытаясь за эту руку ухватиться. По ощущениям, площадка раскачивалась под ним, словно палуба корабля. Впрочем, судя по тому, как уверенно стоял на ней Тони, Алану это только мерещилось.

– Меня Аланом звать...

– Очень приятно, Алан. Будь, как дома! Дизайн тут, к слову, отличнейший! Настоящий эталонный лофт! – бодро ответствовал его новый знакомый, однако быстро поняв, что мальчик «быть как дома» попросту не способен, вновь склонился над ним, жалобно сдвинув брови. – Сильно плохо?

– Ничего, – мотнул головой Алан, c трудом ворочая языком. – Ничего… Сейчас я… пол’жу немн-г...

Он очнулся так резко, будто его разбудили из пушки. Перед глазами уходили в чернильное небо обшарпанные перекрестия Вышки. Под ладонями нащупывалась ледяная металлическая решетка площадки, на которой он по-прежнему лежал.

Каково же было удивление Алана, когда он повернул голову и увидел завернутого в простыню Тони, сидящего по-турецки чуть поодаль и с любопытством его разглядывающего. Мальчик едва не вскрикнул от неожиданности. Нет. Все-таки тот ему не привиделся…

– Я что? Уснул? – Алан сел. Здесь было чертовски холодно.

– Не-а. Скорее уж грохнулся в обморок.

– А-а-а, – он неловко почесал в затылке. – И долго я был в отключке?

– Минуты две-три, – ответил Тони. – Тебе лучше?

– Намного, – заверил его Алан.

И осознал, что говорит чистую правду. Он чувствовал себя почти так же хорошо, как до того рокового момента, когда влез на эту гребаную развалюху. А еще Тони не смеялся над ним или его обмороком, что было вдвойне хорошо.

– Славно! Тогда давай еще раз. Тони, – и странный парень-призрак снова протянул ему руку.

– Алан. Алан Беннет, – Алан ответил на рукопожатие.

Рукопожатие вышло крепким. Алан с легким удивлением констатировал, что Тони, несмотря на девчоночье личико и тонкие ноги, довольно-таки силен. На вид ему было также лет двенадцать-тринадцать, а еще Алан понял, что ни разу не видел этого пацана в потсфилдской школе, несмотря на весьма примечательную внешность.

– Будем знакомы! – улыбнулся Тони.

– Ага, – кивнул Алан и, подтянув ноги к груди, растерянно заозирался по сторонам. – А как ты тут оказался?

– Я уже давно здесь, – пожал плечами тот.

– Ты залез сюда до того, как мы пришли?

– Сильно раньше.

– До того, как началось празднование?

– Еще раньше.

– До темноты?

– Я залез сюда десять лет назад.

Алан медленно перевел на него взгляд и приподнял уголок губ в скептичной усмешке. А потом заметил над головой облокотившегося на ограждение Тони изъеденную ржой жестяную табличку. Табличку опутывали уродливые не то лилии, не то орхидеи, пластиковые, полуистлевшие, напрочь лишенные цвета и хоть какой-либо узнаваемости. На табличке значилось:

«”Только бы не скучать!”

Энтони О. (фамилию нельзя было разобрать).

2001 – 2013

Любящий сын и б...

(конец надписи нельзя было разобрать тоже)».

Усмешка Алана растаяла так же быстро, как и обозначилась. Он вдруг вспомнил слова Эллы-Беллы: «Десять лет назад как раз в Хэллоуин туда забрался один пацан… Сорвался. Разбился насмерть. Потому Вышку и оградили».

Алан уставился на Энтони с таким видом, будто тот спланировал перед ним на ангельских крыльях. Поверить в происходящее было почти невозможно. Но, так или иначе, он сидел на высоте восьмидесяти двух футов (7), где его спас от верной гибели взявшийся из ниоткуда чувак в костюме призрака-простыни, и где была прибита памятная табличка этому самому чуваку.

– Немного краски ей не помешало бы, правда? – ухмыльнулся Тони, поднимая вверх указательный палец. – Жаль, что ты с собой не захватил.

– П-погоди, но почему ты… – Алан осторожно ткнул в Энтони пальцем. Тот оказался вполне себе материальным, разве что холодным, как лед. Тони в долгу не остался и ощутимо ткнул Алана под ребро.

– Эй, ты чего?!

– А ты чего?

– Я проверяю тебя на призрачность!

– А я проверяю тебя на алановость!

– Почему ты не… бестелесный?

– Так Хэллоуин же!

Алан озадаченно моргнул.

– И что?

– Как что? Души мертвых приходят из Тонкого мира, дабы отметить с живыми День всех Святых, балда!

– Сам балда! И ты не Святой!

– Нет, конечно! Не Святой, но и не балда, ведь я-то знаю, зачем нужен Хэллоуин!

Болтать с Энтони было очень весело. Тот оказался добрым, юморным, своим в доску парнем и с пониманием отнесся к тому, что Алан отказался сесть с ним рядом на самый край, свесив ноги, а вместо этого расположился напротив – ближе к центру площадки. Однако даже с этой точки Алану было прекрасно видно, как к северу от реки продолжает празднование Хэллоуина уютный маленький Потсфилд, с такого расстояния казавшийся расплывчатым графитовым пятном, пойманным в сеть из огоньков, горящих переплетений дорог и ветвистых улиц.

Алан сам не понимал, почему так легко смирился с мыслью, что встретил призрака. Может, потому что эта ночь стала самой необыкновенной в его жизни? И коль ему суждено однажды повстречать настоящее привидение, то это должно было приключиться непременно в этот Хэллоуин!

А, может, просто какая-то его часть все еще отрицала потустороннюю природу Тони? Предполагая, что когда придет время возвращаться домой, тот просто рассмеется, заявит, мол, все это розыгрыш, расскажет, как Джеймс с друзьями его подкупили и слезет с Вышки вместе с ним. Алан даже хотел бы такого исхода… Давненько ему не приходилось ни с кем вот так разговаривать по душам.

Тони с маниакальным блеском в глазах слушал рассказы Алана о том, какими теперь стали видеоигры, слушал про приставки, VR-очки, с интересом и недоверием повертел в руках его смартфон. Алан хотел было показать ему пару смешных роликов, но ничего не вышло. На Вышке не ловил интернет.

– Так, погоди, – Алан сосредоточено тер переносицу, продолжая диалог, в этот раз коснувшийся уже трансцендентной природы Энтони. – Хочешь сказать, каждый Хэллоуин ты… вот такой?

– Какой?

– Ну… совсем, как живой.

– Ага. Я каждый Хэллоуин навещаю Потсфилд. И свой милый цыплячий коттедж. Хожу по домам, клянчу конфеты и все такое. Правда, не ем. Я ведь все-таки привидение. Нужно же как-то держать марку.

– Свой милый цыплячий… – на автомате медленно повторил Алан, ухватившись за ключевую для него мысль, но вспышка шокирующего осознания осветила его разум прежде, чем он успел озвучить свою догадку. – Так ты и есть Скучный Призрак!

Наверное, поэтому она вышла такой скомканной.

– Скучный?! Ску-учный?!! – возмутился Энтони с таким жаром, будто Алан заявил ему, что он самый глупый и уродливый человек на земле. Табличка с иронической эпитафией за его спиной не менее возмущенно звякнула. – По крайней мере, я возвращаюсь домой, чтобы покататься на родных качелях, а не для того, чтобы бесцельно курсировать по улице в такой клевый праздник, как Хэллоуин, притворяясь, что чертовски занят!

Тут Алан понял, что Скучный Призрак тоже за ним наблюдал, и мигом стушевался.

– Я ммм… я просто…

– Да ладно тебе, не парься. Я все понимаю, – Тони протянул ему развязанный мешочек со сладостями, предлагая угоститься. Синий матерчатый мешочек, подозрительно похожий на тот, что не так давно болтался на поясе у здоровяка Уолли... – Друзья все на Хэллоуин разъехались, да? Ну, ничего, тогда сегодня я побуду твоим другом.

Алан невольно улыбнулся тому факту, что призрачный Энтони не мог есть сладости, но все равно храбро налетел на здоровенного старшеклассника, просто потому что хотел забавы ради упереть у него мешок конфет.

Он взял себе карамельку «Кэнди Корн».

– Это ты тоже «наклянчил»? – беззлобно усмехаясь, поинтересовался Алан, вертя карамельку промеж пальцев. В голосе его не сквозило ни грамма осуждения.

Отвечать на заданный вопрос желания не было. Не рассказывать же очевидно коммуникабельному энергичному Тони, что его лучший и единственный друг, Майки, переехал в Портленд еще год назад, а нового лучшего друга он себе так и не завел. Просто потому что был замкнутым, необщительным человеком – не чета своему шебутному братцу, водящему близкие знакомства чуть ли не со всеми в городе. Нет, Алана в школе вовсе не обижали (он сам мог кого угодно обидеть), но и не любили особо, а оттого сближаться с ним никто из ровесников не торопился.

– Это я подлым образом конфисковал, – Тони хищно блеснул хитрыми голубыми глазищами. – Вопросы?

– Ни в коем случае! – фыркнул Алан, закидывая в рот конфету. По поводу воровства имущества Уолли он испытывал лишь одно единственное сожаление – о том, что Тони не спер в придачу еще и драгоценную табакерку.

Пару секунд мальчик с удовольствием рассасывал медовую карамельку (Тони внимательно наблюдал за этим с трудноопределимым выражением на веснушчатом лице), а затем Алан вдруг спохватился:

– Все же один вопрос есть, амиго!

– Почему у этого громилы один глаз на нас, другой – на Арканзас?

Алан едва не подавился от смеха конфетой. Энтони участливо постучал его по спине: «Скажи спасибо, что сегодня я призрак только наполовину!»

В компании Джеймса и Рудиментов никто не смел шутить над косоглазием Уолли. Оно и понятно! Тот был четырехзвездочным (8) квотербэком – одним из одареннейших игроков школы в американский футбол, ухитряясь сочетать на поле недюжинную мощь со скоростью и уникальным периферийным зрением. Уолли уважали все, а еще он сам кого угодно при желании мог сделать косым. Алан его слегка побаивался, оттого был куда тише и терпеливее, не вступая в открытые конфронтации с Джеймсом, если Уолли находился неподалеку.

Поэтому безбашенность нового знакомого в отношении этого Рудимента Алана откровенно восхищала. Конечно, Тони, скорее всего, понятия не имел о том, что Уолли вообще за фрукт. А еще, если все же допустить шальную мысль, будто Энтони действительно являлся призраком, то ему уже нечего было терять, не так ли? Однако Алан сильно сомневался в том, что нашел бы в себе смелость налететь на Уолли с целью конфетного ограбления, даже будучи отбросившим коньки.

Прокашлявшись, Алан выдавил:

– Кха… Нет! Я о том, что… Фух, не ты ли и есть тот самый пацан из легенд о Призраке Вышки?

– Есть такая легенда? – оживился Тони.

– Ну-у-у… Не то чтобы прям легенда, но да, о тебе иногда рассказыв…

– Что рассказывают?

– Что на Вышке обитает призрак подростка, который когда-то залез на нее и насмерть сверзился вниз. А теперь иногда можно увидеть его сидящим на этой площадке, в белой простыне и… Да чего ты такой счастливый?

Энтони, ловивший каждое слово Алана, когда речь зашла о городской легенде, и жадно взиравший на него горящими от любопытства глазами, довольно захихикал.

– Конечно счастливый! Тут не так много развлечений, знаешь ли! Приятно знать, что о тебе говорят, и еще хоть немного помнят. Ну, что еще расскажешь?

«А как же твои родители?» – хотел было спросить Алан, однако вовремя прикусил язык. Постоянные жильцы Желтого Дома покинули Потсфилд около десяти лет назад, мальчик понимал – это точно не совпадение, однако почему они так поступили, ему пока не было ясно. Захотели оказаться как можно дальше от места, где погиб их ребенок? Подумали, что таким образом смогут начать жизнь с чистого листа?

– Больше ничего не расскажу. А вот если расскажешь ты, то я смогу передать твои слова остальным. И, быть может, тогда городская легенда о Призраке Вышки обрастет интересными подробностями.

– Какой ты хитрый, – усмехнулся Тони. Выудил из матерчатого мешочка звезду-леденец на палочке и, задумчиво потерев палочку двумя пальцами так, что раскрашенная цветной спиралью звездочка бешено завертелась то в одну, то в другую сторону, протянул, наконец, угощение Алану. Тот, не колеблясь, взял.

– Боюсь, тебе проще будет придумать интересные подробности самому, Алан. Я залез на эту Вышку на спор. Играя в глупые игры – выигрываешь глупые призы (9). Дебилу – дебильная смерть.

Он, улыбнувшись, пожал плечами. Алану же в этот миг будто холодная змейка за шиворот скользнула, он тоже залез сюда на спор. И если бы не своевременная помощь Энтони, его ожидала бы точно такая – ужасная глупая гибель.

– Я тоже, – мрачно признался он, неуклюже ощипывая прозрачную обертку леденца. Ветер тут же подхватывал кусочки сверкающей пленки, выдергивая их из озябших пальцев в промозглую осеннюю темноту.

– Да, я догадался, – со смесью неловкости и сочувствия ответил Тони. – Слышал, что говорили твои друзья.

– Они мне не друзья! – грубо рубанул Алан, сердито сверкнув глазами из-под сбившейся на лоб давно нестриженой челки.

– Тогда приятели?

– И не приятели! Я их терпеть не могу!

– Да-а, я заметил, что они были не слишком-то с тобой учтивы, – Тони рассеянно почесал бровь.

– Чего тогда друзьями их моими называешь?!

– Люди бывают всякие, – философски рассудил призрак. – Я не раз встречал такое, что человек готов мириться с дурным к себе отношением, лишь бы быть частью компании тех, кого он считает крутыми. Козел отпущения, знаешь?

– Я не козел отпущения, – злобно процедил Алан сквозь зубы.

– Тихо, ти-и-ихо, чувак, я тебе верю…

– Да лучше сдохнуть, чем быть частью компании Джеймса и Рудиментов! Нихрена они не крутые!

Тони терпеливо вздохнул:

– Ты не подумай, Алан. Я не считаю тебя чьим-нибудь прихвостнем. Но в то же время… короче… я раньше, как и ты – терпеть подобных людей не мог. Не понимал, как можно так топтаться по своей гордости. Только теперь я больше не такой гордый. Теперь мне кажется, я даже немного их понимаю. Думаю, теперь я со многим бы смог примириться… – он коротко глянул на горящий огнями Потсфилд, – лишь бы не быть одному…

– Просто самый главный среди этих уродов урод – мой старший брат! – продолжал не то оправдываться, не то изливать свой гнев Алан. – Поэтому так легко мне от Рудиментов не отделаться! Без конца у нас дома трутся. Вот я и заключил с Джеймсом пари. И выставил со своей стороны неплохое условие, которое в случае моей победы избавило бы меня от их противных рож.

– А что за условие? Что за пари?

Алан уже набрал было воздуха в грудь, чтобы ответить, как вдруг и пари, и поставленное брату условие показались ему настолько идиотскими, что стало совсем непросто озвучить их вслух. Особенно с учетом того, что на одной чаше весов находилась его собственная жизнь, а на другой – конфискованный на какие-то жалкие три месяца джеймсов Иксбокс.

Однако он все же справился, запинаясь, повторяясь, частя словами-паразитами и силясь придать своему решению большей убедительности. Энтони же в ответ на его исповедь сардонически заухмылялся и спросил:

– А что мешало Джеймсу явиться к тебе в комнату, заявив, что речь шла лишь о том, что приставка «переедет» в другое место, но не о том, что ему нельзя в нее играть? И тогда он собирался бы со своими приятелями прямо у тебя в комнате. «Три призовых месяца тишины» превратились бы в «три месяца торжества Рудиментов» на твоей территории.

Алан открыл рот. И тут же его захлопнул. Отказываясь верить в то, что он настолько кретин… Увидев ошеломленное лицо Беннета, Энтони снисходительно улыбнулся и, легонько щелкнув по покрасневшему носу последнего, миролюбиво подытожил:

– Ба-алда.

– Сам-то сюда на каких условиях взобрался? – мгновенно набычился Алан.

– Не переживай, я еще больший балда, – невозмутимо пожал плечами Тони. – В отличие от тебя меня никто не брал на слабо из-за фобии высоты. И никто за нее не дразнил, как это делал твой старший брат. Я вообще никогда высоты особо не боялся. Поэтому и пари предложил сам. Чтобы показать, какой я крутой. Наверное…

Он с затаенной неловкостью почесал в затылке.

– Просто хотел понтануться?

– Ага! – заулыбался Энтони. – Там даже не имело значение, что будет поставлено на кон. Кажется, мы с Ричи договорились на сто баксов. Но даже если бы он поставил тридцать центов, я бы все равно сюда залез. Уж очень мне хотелось испытать свои силы.

– Ну, вот и испытал, – проворчал Алан. Очевидно, история смерти Тони забавляла разве что самого Тони. Но все же стоило отдать тому должное – призрак быстро стер с лица свою коронную легкомысленную улыбочку, едва только понял, что Алана это ничуть не веселит.

Вскоре разговор мало-помалу вернулся в менее напряженное русло. Они обсудили школьных учителей, которые, несмотря на минувшее десятилетие, преподавали у Энтони тоже: Тони принялся очень умело передразнивать миссис Спаркл и ее манеру забавно присвистывать через слово, словно вечерами она превращалась в морскую свинку. После перешел на мистера Бланчерта – странноватого физрука, который как будто был слегка с приветом. Пожалуй, мистеру Бланчерту было самое место где-нибудь на военном полигоне, а не в зале для занятий физкультурой.

Алан чуть весь живот себе не отсмеял, пока потешался над крайне талантливыми пародиями своего нового приятеля. Однако на миссис Хьюз им пришлось сделать паузу.

– Хьюз? Хм… – Тони задумчиво поскреб ногтями щеку. – Не помню такую.

– Ну, как же… кудрявенькая такаа-а-а... Точно. Она молодая совсем, недавно преподает. Ты ее можешь и не знать. Но вообще она классная. Рассказывала нам недавно про свечение над Вышкой!

– И что рассказывала? – лицо Энтони приобрело какое-то странное выражение – лисье, с хитринкой, словно он знал некий страшный секрет, который кроме него в этом мире не знал никто.

– Рассказывала про атмосферные явления вроде «эльфов», спрайтов – это такие электрические разряды холодной плазмы, красные, и бьют высоко над грозовыми облаками. У нас здесь частенько встречаются. А всякие малограмотные связывают это чуть ли не с тем, что Вышку построил сам Сатана. Можно подумать… Ч-чего ты опять лыбишься?

Тони не выдержал и откровенно фыркнул, поливая Алана насмешливым искрящимся взглядом.

– Спрайты? Так они вам это объясняют?

– Ну да. А ты что, тоже приверженец какой-нибудь конспирологической чуши о том, что эта рухлядь – портал в иные миры? – мигом окрысился Алан.

– Приверженец?! – неожиданно вскричал Энтони. Он был так взбудоражен, что попросту не смог усидеть на одном месте. Казалось, даже его нелепые кудряшки встопорщились от волнения.

– Я не приверженец, – звонким шепотом протянул он, наклоняясь и округляя глаза с таким видом, будто сообщал Алану свою самую заветную тайну, – я – ее часть.

– Часть чего?

– Часть чуши о портале в иные миры, – Энтони присел перед ним на корточки. – Но тебе совсем необязательно верить мне на слово, Алан. Сегодня еще ожидается последнее – третье зарево. И ты сможешь увидеть все своими глазами. Прямо из первых рядов.

– Увидеть что? – угрюмо поинтересовался Алан.

Губы Тони растянулись в неестественно широкую улыбку, в глазах зажегся мрачный, но искренний в своем подобострастии восторг. Так улыбаются, так смотрят фанатики, когда говорят о своем обожаемом божестве.

– Увидеть Древних.

Выждав небольшую паузу, Алан осторожно спросил:

– Кого увидеть?

Энтони опять вскочил, прошелся взад-вперед по площадке и вновь уселся напротив с таким перевозбужденным видом, словно только что хлопнул пару стаканов крепкого черного кофе.

– Древних. Они могут общаться с Тонким миром, но в мир Земной им проникнуть непросто. Скорее даже… невозможно без помощи изнутри. Каждый год в День всех Святых ткань Земного мироздания истончается, и тогда вы можете видеть его особенно отчетливо. Измерение Древних. Пытающееся просочиться в ваш мир. Это и есть то самое алое зарево, о котором по Потсфилду ходит столько толков.

– Но ммм… если все, в самом деле, так, как ты говоришь, то… зачем им сюда… сочиться?

– Вопрос на миллион!

– Э-э-э…

– Все потому… – Энтони придвинулся к Алану, заговорщицки сверкая глазами и делая наигранно таинственные паузы, – …что Древние... хотят устроить…

– Ну?

– Хэллоуин навсегда!!!

Казалось, Тони пребывал в чистейшем ликовании. Алан пребывал в полном замешательстве.

– Хэллоуин? Навсегда?

– Точно! Только задумайся, Алан! Тыквы, костюмы, сладости! Все это – триста шестьдесят пять дней подряд, а не один лишь жалкий денек в году! Ну, разве не потрясно?!

– Погоди-погоди, Тони, в этом же нет никакого смысла…

Энтони взглянул на него так, будто Алан залепил ему пощечину. Улыбка его поблекла, выцвела, точно увядающий по осени лепесток.

– То есть… Черт! – Алан нервно потер переносицу и положил руку приятелю на плечо. – Любой праздник хорош и желанен как раз-таки потому, что он бывает не каждый день. Приятно само ожидание, понимаешь? Предпраздничная суета, подготовка, все такое… Ну, и как же тогда другие праздники? Как же-е… Рождество? А Пасха? Четвертое июля? День Святого Патрика? День отца? Да и как… это что же получается, все триста шестьдесят пять дней в году у нас будет одна лишь осень? На этот счет что-нибудь прояснили… твои Древние?

– Алан, ты знаешь, что из себя представляет Тонкий мир? – неожиданно серьезно спросил Тони. Голос его был наполнен тоской. Мальчик отрицательно качнул головой. Энтони чуть отвернулся, хмурясь и потирая ладони, словно собирался с мыслями.

– Что ж… Тонкий мир для каждого из умерших не своей смертью ограничен небольшим пространством – осколком мира Земного, в котором этот умерший когда-либо побывал. Это может быть и просто памятное место, но чаще всего – место смерти. Например, для меня этот осколок – Вышка.

Тони слегка улыбнулся, коротко взглянув Алану в глаза, точно извинялся за сказанное, и быстро продолжил, будто боялся передумать на счет своих откровений:

– Сто футов (10). Ровно столько я могу пройти от нее в любом из направлений. А дальше – словно стена. Триста шестьдесят четыре дня я провожу на Вышке или у ее подножия. Я вижу все, что происходит вокруг. Но меня не может видеть никто. Я слышу всех и каждого, кто ходит по этим окрестностям. Но со мной никто не может поговорить. Бывают дни… когда ткань Тонкого мира теснее соприкасается с тканью мира Земного, и тогда люди на одно крошечное… ничтожное мгновение способны заметить меня. Однако бесполезно вступать с ними в контакт. Потому что диалога между нами не состоится…

Алан молчал, слушая очень внимательно, потому как понимал: другой такой возможности выговориться для Энтони может не представиться еще лет сто. Если не больше.

– Родители с сестрой уехали из Потсфилда через два года после моих похорон. Больше я их не видел. Может быть, конечно… – тут он нервно облизал губы, невольно прервавшись и старательно отводя взгляд. Глаза его подозрительно увлажнились. Алану сделалось очень неловко, и он уставился на темную ленту реки, тактично делая вид, что ничего не замечает.

– …может быть, они навещают мою могилу. Так что винить их не за что, – уже куда тверже продолжил Тони. – Вот только какой мне от этого прок? Я ведь здесь! Друзья… Наверное, у них у самих уже есть дети. Они и забыли обо мне, скорее всего… Да и вряд ли им было бы приятно сюда приходить. Я же вынужден торчать здесь до конца времен. И ничто, ничто не способно этого изменить! Кроме, разве что, Хэллоуина…

Вид у него стал чуточку пободрее.

– Да… в Хэллоуин все по-другому. В Хэллоуин я могу покидать Вышку! Могу навещать Потсфилд! Любимый цыплячий коттедж, где я рос. Улицы, по которым я ходил. Могу веселиться с ровесниками, разговаривать с ними, пусть даже на утро они этого разговора не вспомнят. Могу обирать достопочтенных старушек, которые тоннами скупают все те невкусные сладости в «Уолмарт», и забрасывать туалетной бумагой дома тех, кто жадничает, кидает в мешок фантики или яблочные огрызки.

В сознание Алана словно ударила молния. Он вдруг так некстати вспомнил Скучного Призрака, сидящего на скрипучих качелях пустующего Желтого Дома. Вспомнил, как тот смешно тер лицо своей драной, как думалось тогда Алану, страшно чесучей простыней, и понял – дело там заключалось вовсе не в чесучести… Учитывая тот факт, что десять лет подряд Энтони приходилось возвращаться в необитаемый родной дом, и даже в этот единственный счастливый для него день он не мог повидаться со своими близкими. Отыскать утешение в том, что хотя бы просто понаблюдает за ними со стороны.

Алану стало невыносимо стыдно за свои зловредные на тот момент мысли. Беннет тут же спрятал глаза. Лицо его обдало жаром, точно из открытой мультиварки. А еще он с ужасом осознал, что как бы ему ни хотелось, он не мог упрекнуть семью Энтони за скорый из Потсфилда побег. Скорбный, немного зловещий вид Желтого Дома с будто бы растущей из его черепичной крыши Вышкой-антенной стоял у мальчика перед глазами, точно запечатленная мозгом фотография. За Желтым Домом рельеф городка плавно сходил в низину, отчего Алану стало предельно ясно – семья Энтони каждый день, точно на ладони видела в свои окна решетчатую башню заброшенной телевизионной Вышки. Каждый день им приходилось смотреть на эту гребаную рухлядь, с которой упал и разбился насмерть их любимый сын.

Алан представил, как его мама и отец, идя по городку, видят вдалеке черный скелетоподобный силуэт, Джеймс идет с ними рядом, а вот он, Алан, нет – Энтони не успел вовремя схватить его за руки...

Громкий голос Тони вернул оцепеневшего Алана в реальность:

– Хэллоуин – особенный день! И я здесь уже так давно, что… я подумал… если бы вдруг Хэллоуин действительно наступил навсегда… Я бы смог, наконец, убраться отсюда! Прочь с этой сраной развалины! – тут Энтони в сердцах пнул не менее шаткую, чем лестница ограду площадки. – Куда-нибудь подальше от Вышки и от этой чертовой облезлой таблички, которая каждый день, каждый час напоминает мне о моем положении!

Было ли это безумием? Однозначно было. Однако мог ли Алан за такой ход мыслей Энтони винить? Посидишь вот так в абсолютном одиночестве, заточенным в куске некогда материального мира десять лет подряд – невольно умом тронешься.

– И тогда Древние пообещали тебе устроить Хэллоуин навсегда?

Тони шмыгнул носом, сунув руки в карманы джинсов.

– Ага. По их словам это вполне возможно. Нужна только небольшая помощь… изнутри. Но я, как видишь, всего лишь призрак. По правилам я не нахожусь в Земном мире даже в Хэллоуин. Разве что обретаю немного свободы. Так что впустить Древних к вам не могу. Хоть я и пытался…

Он уныло потер пальцем замысловатый символ, начертанный на одном из столбиков оградки. Символ был совсем бледным, будто бы нарисованным прозрачным лаком, различимым, только если совсем близко к нему приглядеться, посветив вплотную смартфоном. Алан только сейчас обратил внимание, что этими символами, оказывается, исписана чуть ли не вся площадка: каждая балка, каждая рея в конструкции.

– Нужно их обвести? Именно живому человеку? – спросил Алан, доставая из кармана баллончик и деловито его встряхивая. Ему чертовски хотелось загладить перед этим славным парнем вину за свои несправедливые мысли, пусть даже Энтони о них не подозревал.

На лице Тони отразилось такое неподдельное ошеломление, такая искренняя щенячья благодарность, что Алан не удержал улыбки.

Никогда бы он не подумал, как умение рисовать и обводить могут пригодиться в чем-то подобном. Пожалуй, Энтони подкинул самый необычный референс из всех!

Джеймс всегда насмехался над его неукротимой страстью к (как говорил брат) «бумагомарательству». Хотя марал Алан далеко не только бумагу, потому и носил всегда в кармане баллончик с краской, а в рюкзаке в обязательном порядке – сразу несколько штук. Отец всегда говорил, что у него талант. Алан обычно скромно отмалчивался, но все же мысленно с отцом соглашался. Недаром ведь автором самых красивых граффити Потсфилда был именно он! Только вот никто, кроме Майки, не знал об этом.

Теперь об этом знал еще и Энтони. Алан, неожиданно раскрепостившись, ему похвастался. Тот восхищенно воскликнул: «Вот это круть! Та демоническая гусеница под мостом – мое самое любимое! Просто улет, чувак!»

Алан аккуратно закрашивал символ за символом, пока Тони травил байки из своей вневышечной жизни. Надо было признать, некогда этот парень умел развлекаться на всю катушку. Да и свои двенадцать лет прожил явно куда ярче, чем сам Алан. Друзей у него тоже тогда было полно… А каков итог.

Алан не вполне понимал, почему он впервые в жизни вот так сходу предложил малознакомому человеку свою помощь (пусть даже их знакомство с Тони ощущалось, как если бы они дружили с детства). Потому что был до одури благодарен Тони за чудесное спасение? Потому что чувствовал себя виноватым за поверхностность в отношении Скучного Призрака? Потому что в принципе такому человеку, как Тони, хотелось помогать?

Наверное, потому что если бы он оказался в такой же ситуации, было бы здорово, если бы кто-то помог ему. К тому же, кто знает, может быть, эти Древние не такие уж плохие ребята? Что если они действительно могут вызволить Энтони с Вышки? Недостаточно ясно, правда, что Древние конкретно подразумевают под этим «Хэллоуином навсегда»… Но, так или иначе, хотелось верить, что вечный Хэллоуин для Тони действительно когда-нибудь наступит.

Когда Энтони закончил рассказывать, как они с его лихой компанией влезли в сад миссис Гэмбл (с целью нацепить на ее садового гнома лифчик сестры одного из участников вылазки), Алан почти закончил обводить причудливые символы. Остался один. Начертанный в самом центре площадки.

– Ну, что? Торжественный момент? – ухмыльнулся Алан, посматривая на просиявшего Тони. Тот мигом соскочил с мотыляющейся оградки и вскинул голову.

– Скоро будет последнее… Третье зарево, – благоговейно прошептал он.

Далеко-далеко над ними, где-то там, откуда светила красная лампа предупредительного маяка, одна из мучимых ветром площадок Вышки задребезжала настолько отчаянно, что Алан невольно оторвался от своего занятия. Хотел убедиться, что ничего не свалится им на головы.

– Что? – хитро прищурился Тони, присаживаясь по-турецки напротив, и заговорил тягучим замогильным голосом, будто рассказывал страшилку малышу. – Боишься, что наверху я держу привязанную к стропилам жертву, чтобы потом швырнуть ее…

Он выдержал драматичную паузу, пристально глядя Алану прямо в глаза.

– …Древним на закуску!? – рявкнул Тони и резко хватанул Беннета за коленку. Алан дернулся от неожиданности, неуклюже заваливаясь на пятую точку.

– Да чтоб тебя!

Энтони заливисто захохотал.

Отсмеявшись, Алан снова уселся на корточки, дабы закончить работу. Краски оставалось совсем чуть-чуть, но на последнюю пару штришков этого было предостаточно. Мальчик занес руку над символом… как вдруг его внезапно облило густым красным цветом, точно он очутился в фотолаборатории.

– Это они!!! Древние!!! – не помня себя от счастья, завопил мигом вскочивший Энтони.

Алан вскинул голову и тут же лишился дара речи. Небо над Вышкой, точно разрезанное громадными ножницами размером с солнце, зияло невообразимо ярким алым разрывом. Гигантский крест полыхал в антрацитовой вышине, рассекаемый белыми и розоватыми вспышками молний. Он будто был открытой раной, через которую, в попытке прорвать последнюю – тонюсенькую, защищающую человечество мембрану, пыталось пробиться нечто яростное, кишащее, беспощадное и толкущееся, стремящееся разорвать его… Алана… на куски.

И весь мир Земной заодно.

Мальчик буквально оцепенел. Все слова в один миг примерзли к губам. Все мысли разметало, точно подхваченную осенним ветром листву. Рука с баллончиком одеревенела. Он не слышал, не видел ничего, кроме этой сгорающей в небе пропасти: ни Вышки, ни темного леса вдали, ни кричащего, цепляющегося за его рукав и призывающего завершить начатое Тони, ни зеленых инфернальных огней, в которые обратились нарисованные им символы…

Это было во много раз хуже любой высоты на свете. Это было, как если бы его сбросили с высоты длиною во всю Вселенную. И теперь он летел, летел прямиком к своей гибели… Вот только не в черную вечную пустоту космоса, а в неистовое сокрушающее любые вечности пламя…

– Алан!!! Алан, очнись! ОЧНИСЬ ЖЕ! – Энтони тряс его за грудки, встав на колени напротив. Алан перевел на него совершенно пустой взгляд.

– Скорее! Мы же не успеем! Ну же!!!

Тони схватил Алана за кисть, попытался нажать его пальцем на кнопку, чтобы самостоятельно начертить чужой рукой недостающую пару черточек. Но Алан, сам от себя не ожидая, уперся, хотя до этого мгновения ему казалось, – все силы уходят на то, чтобы не спятить.

Меж ними завязалась потасовка.

Алан попытался было скинуть злосчастный баллончик с Вышки, кое-как его отшвырнул, но Тони, будто годами тренированный кетчер (11), бросил тело в сторону, перехватывая «подачу» в миге от того, как алюминиевая баночка безвозвратно бы капнула в темноту. Энтони ринулся к символу, напрочь позабыв, что это бессмысленно. Алан, также про это позабыв, на чистом инстинкте прихлопнул символ ладонью, и Тони залил его руку липкой изумрудной струей.

Ветер усилился, раскалился, вопреки всем законам природы, и теперь нападал на скрежещущую старую Вышку, словно оголодавший хищник. Его порывы так и норовили снести с ненадежной площадки перешедших к откровенному мордобою Алана и Энтони, дерущихся за чертов баллончик с такой яростью, с таким слепым неистовым отчаянием, словно на кону стояли их жизни. Впрочем, так оно на самом деле и было.

И пока все обитатели библейского Ада, все босховские чудовища, все монстры и твари из фольклорных сказаний, все демоны и обитатели всех возможных, самых жутких, самых темных уголков Вселенной рвались в скучный мир простых смертных… Пока они скреблись и ломились сквозь крошечную прореху, проделанную в Тонком мире, укрывающем мир Земной, одним бесконечно одиноким призраком… Пока где-то далеко внизу хохотал и кружился по ночному ничего не подозревающему Потсфилду черно-золотой Хэллоуин… И пока небо над шпилем дряхлеющей Вышки истекало кровавым светом, крошась и ломаясь на куски… у этого висящего на волоске мира все равно был шанс уцелеть.

Пока один маленький баллончик с краской оставался в нужных руках.

Алан изловчился и пнул Энтони коленом в живот. Тот взвыл, наконец-то оставив бесплотные попытки добраться до сжимающего заветную баночку кулака. Алан сбросил Тони с себя, перекатился на бок, но тот накинулся на него снова.

Зарево начало постепенно затухать. Урывками Алан видел, как затягивается, неторопливо рубцуется грозовыми тучами шрам, изуродовавший ткань Земного мироздания. Оставалось продержаться совсем немного… еще лишь чуточку…

– Ты же обещал!!! Ты обещал, что поможешь!!! – по бледному обезумевшему лицу Энтони ручьями бежали слезы. Волосы спутались, сбились в кучерявые колтуны. Прозрачно-голубые глаза за мокрой трясущейся пеленой походили на две бездушные стеклянные пуговицы.

– Да!!! Но… если я помогу тебе… то он убьет всех нас! Твой «Хэллоуин навсегда»!!!

– Обещал! Обещал! Обещал! – Тони бросался на него снова и снова. В отличие от Алана, он как будто не уставал. Алан держал удары, как мог, силясь при этом не сорваться с опасно содрогающейся под их упорной возней площадки.

– Да! Но разве ты не видишь?! Не понимаешь?… Что они с нами сделают!!!

Тук!

Баллончик с коротким глупым звуком ударился об одну из балок и, прощально сверкнув серебристым бочком, кувыркнулся в ночь. Энтони издал протяжный душераздирающий крик, больше походивший на вопль умирающего животного, и, проехавшись на брюхе до самого края решетки, безуспешно хватанул разогревшийся воздух пятерней.

Алан, тяжело отдуваясь, отполз назад, упираясь лопатками в ограждение. Смартфон он расколошматил в схватке, толстовка в нескольких местах порвалась, джинсы измазаны в ржавчине, на костяшки пальцев вообще было страшно смотреть. Волосы на затылке стояли торчком, как у драчливого воробья, мокрая от пота челка, напротив, страстно льнула ко лбу.

Лоб, к слову, ужасно болел. Алан его машинально ощупал. Ну да… судя по всему, там назревала здоровенная шишка.

Мир вновь погрузился во тьму. Пожар в небесах догорел, и теперь они тихо плакали колючей холодной моросью, на которую ни один из мальчиков ни малейшего внимания не обращал. Алан настороженно наблюдал за тем, как Энтони поднялся, сгруппировался. Усевшись на задницу, притянул ноги к груди, вцепился сероватыми тонкими пальцами в волосы и зарыдал, как ребенок.

И несмотря на то, что Алан был уверен, абсолютно убежден в том, что все сделал правильно, что смог предотвратить настоящую катастрофу, остановить грядущий Конец Всего, он не испытывал ни малейшего удовлетворения от содеянного...

Увы… Ему было плохо, как никогда. Он будто схватил обеими руками чью-то заветную мечту, последнюю теплившуюся надежду, которую сам же и подарил, после чего разорвал на две половины прямо на глазах у надеявшегося. В финале втоптав прямо в грязь.

Все то совестливое, не очерствевшее из-за регулярных нападок старшего брата, все то сочувствующее, что в нем еще оставалось, сейчас просто захлебывалось от жалости к Тони. Но Алан знал: ему придется это принять. Придется жить с этим дальше. Ибо нельзя помочь тому, кто больше не принадлежит Земному миру.

Теперь он знал это тоже.

Так они просидели ровно до того часа, пока на Вышку не начала опускаться предрассветная синева. Энтони прекратил плакать и теперь лишь молча раскачивался взад-вперед, терзая свои несчастные кудряшки.

Алан не без труда поднялся на ноги. Все тело ужасно ныло. Раскалывалась многострадальная голова. Подранные колени, локти страшно саднило. Над верхней губой запеклась кровь, и теперь Алана так и подмывало ее почесать.

Мальчик осторожно приблизился к своему не то другу, не то врагу, отметив – тот уже начал слегка просвечивать. Алан думал, что если он сейчас попытается тронуть Энтони за плечо, рука пройдет насквозь, но нет. Острое плечо Тони, укрытое изодранной простыней, ощущалось по-прежнему костлявым и прохладным.

– Мне пора идти, – тихо сказал Алан. Энтони никак не отреагировал, будучи полностью погруженным в свое безграничное горе. Алан неуверенно отступил назад, подошел ближе к краю и сел, намереваясь осторожно спустить ноги на каким-то чудом все еще не обрушившуюся лестницу. Здесь, наверху, она цеплялась за один лишь массивный, покрытый зеленоватой коррозией болт. Последний.

– Ты не останешься?

Алан вздрогнул. Тони сидел уже лицом к нему, вперив в него прямой, полнившийся ожиданием взгляд. Вероятно, он и сам не понимал, чего ждет, как не понимал и всей странности заданного им вопроса.

– Уже светает… Джеймс наверняка наврал, будто я остался у кого-то из Рудиментов. А если так, то искать меня начнут не раньше обеда. Яа-а… не могу здесь столько сидеть… Понимаешь? – Алану было ужасно стыдно говорить ему все это. Но что-то же нужно было сказать. Как-то объяснить свой уход.

– А… ясно, – бесцветным тоном отозвался Энтони.

– Я буду приходить, – заверил его Алан. – Я… найду способ, как-то поговорить с тобой. Принесу доску Уиджа или еще что…

Тони равнодушно пожал плечами.

– Это бесполезно. Я ведь не могу влиять на ваши вещи. Я материален только в Хэллоуин.

– Я что-нибудь придумаю, – упорствовал Алан.

Тони взглянул ему в глаза, и Алан вдруг понял, что врет… Вновь непонятно зачем скармливает ему очередную ложную надежду. Может, чтобы самому стало легче? Судя по выражению глаз Энтони, он тоже это понял.

Правда заключалась в том, что все, чего на самом деле хотелось Алану – это слезть с ненавистной Вышки, вернуться домой в свой полный простых и понятных вещей рутинный мир, не разуваясь, броситься на кровать и забыть эту жуткую ночь, как страшный сон. И никогда, больше никогда сюда не возвращаться.

Он хотел было еще наврать Тони о том, что всегда будет ему другом, что станет приходить сюда так часто, как только сможет, что отыщет его родителей и уговорит их прийти навестить Энтони к Вышке, попросит покрасить табличку и обновить истлевшие цветы, что они обязательно встретят вместе следующий Хэллоуин… Но не смог. Слова будто царапали горло изнутри.

Поэтому Алан лишь выдавил неловкое:

– Ну… До встречи тогда…

– До встречи, Алан, – эхом откликнулся Тони. Лицо у него было такое, точно он решался на прыжок в пропасть, но никак решиться не мог.

Алан, старательно смотря только перед собой, аккуратно сполз на перекособочившуюся лестницу, вцепился руками в тетивы и начал свой непростой спуск.

Высота больше не казалась ему такой уж угрожающей, однако мальчик все равно не бросал ей вызова взглядом. Он был на удивление спокоен, хотя, скорее уж, напрочь опустошен.

Алан спускался уверенно, считая про себя ступени, подгоняемый усиливающимся ознобом и ноябрьским промозглым дождем. Методично, пусть и крайне медленно он перебирал ногами перекладины, ведомый единственным желанием – скорее увидеть родных. Беннет прокручивал это желание в голове и баюкал в сердце, а оно тотчас ободряло его в ответ, словно счастливый памятный талисман.

Но потом до него вдруг донесся едва различимый за дребезжанием ступеней, тихий скрипучий звук. Как будто металлическая деталька много раз подряд совершает оборот по идеально ровной окружности. И каждый из этих оборотов в трении металла о металл производит мерзкий отрывистый писк.

Лестница оглушительно громыхнула, издала свой последний предсмертный стон и, сорвавшись, пошла на сближение с землей…

Сноски:

(1) Квотербэк – позиция игрока нападения в американском и канадском футболе. Квотербэк является лидером и ключевым игроком в атакующих построениях команды, его задача – продвижение мяча по полю.

(2) Лимбо – танец-игра, первоначально возникший в Тринидаде и Тобаго, заключается в проходе человека под заранее установленной планкой. Танцор, следуя ритму играющей музыки, подходит к планке и склоняется назад, как бы танцуя в горизонтальном положении. Если он задевает планку или падает на спину, то проход не засчитывается. Если несколько человек взяли требуемую высоту, то они продолжают соперничать на более низкой высоте – до тех пор, пока не останется один человек, которому покорились все требуемые высоты.

(3) Тысяча шестьсот сорок футов – 499,872 метра.

(4) Каллиграмматиды – семейство вымерших насекомых из отряда сетчатокрылых. Представители семейства обитали на Земле во временной промежуток с раннего юрского периода до середины мелового.

(5) Пятьсот футов – 152,4 метра.

(6) Восемьдесят футов – 24,4 метра.

(7) Восемьдесят два фута – 24,9 метра.

(8) Четырехзвездочный квотербэк – в американском футболе (и других студенческих видах спорта) это рейтинг таланта школьника, который присваивают сайты скаутов. Всего в этом рейтинге пять звезд.

(9) Играя в глупые игры – выигрываешь глупые призы – (англ.) «Play stupid games, win stupid prizes», американская поговорка.

(10) Сто футов – 30,48 метра.

(11) Кетчер – игровая позиция в бейсболе и софтболе. Кетчером называют игрока обороняющейся команды, который находится за «домом» и спиной бэттера, но перед судьёй, и принимает мяч, поданный питчером.

Эпилог

Алан отыскал свитую им из простыни веревку как раз за пару часов до отбытия. Та оказалась аккуратно заложенной и утрамбованной между стыками балки в самом основании Вышки. Настолько искусно, – что не наклонись он случайно, чтобы перешнуровать кроссовки, фиг бы ее заметил.

Алан смотал веревку в спираль, забросил на плечо, привязал к шлевке джинсов завязки синего матерчатого мешочка, в который сегодня надлежало набрать конфет, и отправился на поиски своего Соседа.

Одиннадцатый ненавидимый им Хэллоуин уже почти наступил…

Художник иллюстраций и обложки: Мина Эридан