Хатра

Глава 1 Съезд

Ночная трасса М-1 была пуста — только белые разметки бесконечно ныряли под колёса. Последний раз другую машину они видели минут сорок назад, и то она ехала навстречку — проплыла рядом, лизнув влажный асфальт жёлтым светом фар, и утонула во мраке. Поэтому Алина Воронова давно сместила кадр на обочину, снимая на камеру чернеющие силуэты придорожных елей.

— И зачем тебе это?

— Для атмосферы.

— Тебе недостаточно того, что мы уже наснимали?

Лунный свет просочился сквозь тяжёлые низкие облака, подсветил пространство, и камера на долю секунды выхватила жухлую хвою и голые ветви, похожие на вены.

— Никогда не знаешь, какие кадры тебе пригодятся, — хмыкнула Алина. — Я не хочу, как в прошлый раз, выезжать в Подмосковье, чтобы доснимать всё это.

— Их можно было заменить или не вставлять вовсе — ничего страшного бы не случилось, — подметил Илья Калинин. — Ты просто слишком дотошная.

— И именно поэтому на шоу столько просмотров, — голос Вороновой наполнился гордостью и спокойной, непоколебимой уверенностью, заставляющей Илью одобрительно усмехнуться и смять на языке ворчливые фразы, лезущие наружу исключительно из-за усталости.

Они ехали домой уже битый час, а до этого потратили несколько суток, чтобы заснять новый выпуск полумистического шоу «Периметр», стремительно набирающего популярность на канале Алины.

Воронова загорелась идеей снимать видео про заброшенные территории полгода назад — её всегда манили разрушенные, мрачные места с отпечатками прошлого и наростами всевозможных легенд, которые можно было развеять, — и с тех пор её невозможно было остановить. Алина знала своё дело, любила его и не собиралась бросать, даже несмотря на отношение близких к её занятиям.

Мама твердила, что в её возрасте она уже обзавелась первенцем. Папа — что достиг первого повышения и обеспечивал семью. Одним словом — они относились к жизни серьёзно, не то что она, разменивающая свои лучшие годы на несерьёзные увлечения.

Из всех близких, наверное, только Илья её по-настоящему поддерживал. И Алина была за это ему искренне благодарна.

— Я думаю, следующий выпуск будем снимать в Подмосковье — я недавно откопала кое-что интересное про одну деревеньку, — Воронова сместила кадр, и в фокусе оказалось сосредоточенное лицо Ильи. Высокие скулы, мягкая, красивая линия рта, ниточка, прилипшая к щеке. Алина смахнула её указательным пальцем, кожу царапнула короткая щетина. — У местных есть легенда про бабку, которая прокляла всю деревню после смерти сына. Мужчины дохнут, как мухи, никто больше сорока не живёт. Её дом так и стоит заброшенным на отшибе.

— Думаешь, это будет интересно?

— Почему нет? Кадры там могут получится отличные. Хотя да, история так себе, всё по классике: мужчины просто спиваются от безработицы или ещё чего, а всё спихивают на бабку. Но и это можно классно обставить, согласись?

Калинин коротко, сухо кивнул. Глянул на навигатор скорее рефлекторно, чем из нужды — дорога всё ещё вела прямо, огороженная с двух сторон.

— Только давай не на следующей неделе — мне нужен передых. Хотя бы на пару дней. Сгоняем в кино, в боулинг или какое-нибудь кафе. Да хоть в Зарядье погулять, чтобы развеяться. А то мне твои заброшки скоро в кошмарах снится будут.

Алина откинула голову назад, упёршись крашенным затылком в спинку сидения. Обвела задумчивым взглядом потолок салона и вернула внимание Илье.

— Я думала буду монтировать эти дни…

Она поджала губы и хлопнула ресницами, чтобы её лицо приобрело то самое виноватое, милое выражение, которое никогда не оставляло Илью равнодушным.

— Ты что, целыми сутками будешь монтировать?

— Нет, но ты же знаешь, сколько времени на это уходит…

— Тогда я сам смонтирую. Сделаю основу, как к ролику про «Ховринку», а ты там подредактируешь, как тебе надо.

Алина улыбнулась — чувство, то приятное, ласковое тепло, разлившееся по груди, само потянуло уголки рта вверх, и взгляд её мгновенно наполнился нежностью.

— Тогда я бы сходила в кино…

Алина поудобнее перехватила камеру. Ракурс сбился, когда она отвлеклась на Илью.

— Ладно, а теперь скажи, что ты думаешь о том месте, где мы были.

— Ты что, вставишь это в ролик?

— Конечно.

— Заброшка как заброшка, — Илья пожал плечами. — Если честно, я вообще не понимаю, почему обычная водонапорная башня обросла какой-то мистикой. Из интересного там только граффити на стенах — ну, ты понимаешь…

Алина тихо усмехнулась, смотря на Калинина через маленький экран камеры. Мысленно оставила себе зацепку: при монтаже в этот кадр вставить фотографии с неуклюже нарисованными членами. Размашистым и маленьким, с подписями «Паша» и «Дима», оставленными под ними какими-то школьниками.

А лучше, наверное, видео с их реакцией. Для наглядности.

Где-то за окном, сзади, нарастал утробный вой. Воронова повернулась, разглядывая в заднем стекле силуэт приближающейся пожарки. Красная и большая, вся в огнях. Включённая мигалка тревожно горела, бросая на дорогу красно-синие блики.

Пожарная машина пронеслась мимо, и на мгновение в салоне стало ярко. В таком свете лицо Ильи показалось Алине слишком уставшим, серым, почти по-мёртвому бледным.

Она направила камеру на удаляющуюся машину.

— Куда они? — тихо поинтересовалась Воронова, наблюдая за силуэтом, который медленно сжирал мрак. — Там же ничего нет.

Навигатор пискнул:

— Через двести метров съезд направо.

— Не знаю, — тихо ответил Илья.

— Но ты видел?

— Видел.

— Курск, — повторила Воронова, пытаясь разглядеть код региона. — Это же вообще не здесь. До Курска отсюда сколько — пятьсот километров? Шестьсот? Что он тут делает?

— Может, перегоняют, — голос у Ильи стал глуше. — Или учения какие-то межобластные.

— Может.

Алина пожала плечами и откинулась на спинку сидения. Выключила камеру — на сегодня хватит снимать.

В салоне наступила тихая, умиротворённая тишина, разгоняемая только шорохом шин по асфальту. Пейзаж за окном никак не изменился — всё те же унылые, одинаковые ели с редкими проплешинами маленьких полян. Что-то похожее она видела в детстве, когда бабушка тащила её на дачу и они несколько часов тряслись в «Пазике» до Ватутинки.

Илья медленно выкрутил руль в сторону — машина плавно съехала. Навигатор одобрительно мигнул, перестраивая картинку на экране.

Монотонность убаюкивала её уставший разум так же сильно, как и тёплая мужская рука, мягко, но по-хозяйски лёгшая на бедро. Алина чувствовала жар ладони Ильи даже сквозь плотную ткань джинс

Воронова дремала, когда машину тряхнуло. Не сильно, слегка. Видимо, шина провалилась в небольшое углубление.

Старый асфальт давно сменился грунтовкой. Успокаивающий, почти гипнотический шорох шин по мокрой трассе — хрустом щебёнки. И теперь Алина, с которой постепенно слезала липкая сонливость, отчётливо это слышала. И чувствовала.

«Солярис» тряхнуло.

В держателе жалобно звякнул телефон.

— Гадство, — выругался Илья.

Навигатор мигнул. На экране высветилось: «Маршрут обновлён».

— Знаешь, в такие моменты вспоминаю, как мы раньше семьёй тряслись в папиной «Волге», — вяло усмехнулась Алина. Она села поудобнее, достала телефон из кармана ветровки и включила, чтобы посмотреть время. Часы показывали полвторого ночи. Вверху, возле индикатора зарядки, горели бесполезные полоски антенны: сети не было.

— Грёбанная глушь, — тихо выругалась она, убирая обратно телефон. — У тебя тоже сети нет?

Илья пожал плечами. Алина проверила — не было.

— Ты уверен, что мы правильно едем?

— Да. Тут крюк небольшой. Потом должны выехать на трассу обратно за Вязьмой.

Ключевое слово — «должны». Алина вздохнула, но ничего не сказала, только бесполезно хлопнула бардачком в поиске крекеров. Там не было ничего, кроме фонарика, старого ароматизатора и каких-то квитанций, оставленных ими с прошлого месяца.

— Ну и дорога, — возмутился Илья. — Как после бомбёжки.

— Зато живописно, — отозвалась Алина. — Смотри.

Она кивнула вперёд, туда, на освящённый пяточек дороги. Жёлтый свет фонаря размывался, подсвечивая узкую линию грунтовки. Под ржавым плафоном-тарелкой кружила мошкара, на облупившемся столбе, болтаясь на старом куске скотча, висело объявление: «ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК».

Рука Вороновой сама потянулась к камере.

— Алин… — укоризненно бросил Калинин, но замедлил ход.

Его уставшее лицо, полное смирения, попало в кадр, но быстро исчезло — Алина взяла в фокус фонарь. Облезлый и старый, стоявший тут, наверное, ещё с конца восьмидесятых, он выглядел удручающе. И притягательно мрачно.

Кадр хорошо будет смотреться в следующем видео — она вставит его в фрагмент рассказа о злой старухе, наложит сверху подходящую музыку и слегка подправит цветокоррекцию для пущего эффекта. Идеально.

Воронова приблизила изображение плавным зумом.

С крупной фотографии, размещённой в правой стороне объявления, на них смотрела молодая девушка. Блондинка со смешной закрученной чёлкой, висящей надо лбом объёмным валиком, и острым, волевым подбородком. Рядом — крупный типографский шрифт: «Богданова Светлана Алексеевна, 1977 г.р. 27 августа 1998 года ушла из дома и не вернулась…». Дальше текст расплывался — время и дожди превратили его в серую кашу.

Алина цокнула:

— С девяностых тут осталось, представляешь?

— Девяносто восьмой, — прошептал Илья. — Господи, оно тут почти тридцать лет висит?..

Фонарь затрещал и коротко мигнул. Калинин повёл плечами назад, сбрасывая с себя лёгкую тревожность.

Алина обернулась, чтобы заснять в зеркале заднего вида отдаляющийся фонарь. Он уплывал назад вместе с пятном жёлтого света.

— Иногда мне кажется, что у тебя камера к руке приклеена, — беззлобно усмехнулся Калинин. В его голосе скользнули лёгкие ноты раздражения, и Алина нехотя повернулась и закрыла откидной экран. Не выключила камеру, просто положила её на приборную панель.

На всякий случай. Вдруг удастся выхватить ещё пару мрачных кадров — обстановке к этому весьма располагала.

Они ехали в полной тишине около десяти минут. Может быть, больше, может, чуть меньше — Воронова не засекала. Всё это время она только и делала, что думала об объявлении.

Кто-то же его оставил.

Оно не было свежим, но выглядело довольно неплохо для бумаги, провисевшей на солнце тридцать лет.

Она потёрла висок двумя пальцами, отгоняя медленно наползавшую мигрень, и решила, что подумает обо всём позже. Когда они с Ильёй завалятся в свою уютную, съемную квартиру, скинут пыльные шмотки и улягутся в кровать. Может, тогда, если сон её не сморит, она об этом подумает. А сейчас ей просто хотелось выбраться наконец-то на ровную трасу и снова прилипнуть виском к прохладному стеклу.

— Смотри, — позвал Илья и кивком головы указал вправо.

Алина перевела взгляд.

На обочине, впереди, стояла покосившаяся стела. Старая, ещё советского вида, сваренная из ржавых листов, она представляла из себя памятник безвкусице и унынию. Буквы, выложенные металлическими накладками, когда-то были белыми, но краска давно облупилась, и название читалось с трудом.

— «Хатра» — вслух произнёс Илья. — Что за название такое? Никогда не слышал.

— Я тоже. Но я и про «Шатур» не знала, пока мы на него случайно не наткнулись.

Они въехали в посёлок. Свет фар выхватил улицу с типовыми бетонными коробками годов семидесятых или восьмидесятых, с деревянными, облупившимися рамами вместо стеклопакетов. В окнах некоторых домов горел тёплый, приветливый свет. Некоторые створки были открыты настежь, и ветер путался в узорчатых тюлях.

Алина чуть поправила камеру. Обхватила корпус пальцами, направила на дома впереди, чтобы выхватить хороший вид с правой стороны. Это произошло уже машинально, по привычке, и она откинулась обратно на сидение только когда почувствовала на себе взгляд Ильи.

За окном мелькали людские силуэты: мальчик в красной футболке, раскачивающийся на качели и расслабленно рассекающий ногами воздух; женщина в белом платье у дороги, разглядывающая раскидистое дерево сирени у телефонного столба со скрученными в петли проводами. Немного поодаль — мужчина в безрукавой телогрейке, сидящий на ступенях. Он чиркал пальцем по зажигалке, сминая мясистыми губами сигарету, и пытался закурить.

— Кто гуляет в два ночи?

— Деревенские дети, — ответила Алина, слушая, как громкий скрип ржавых петель рассекает густую тишину. — Мать дома, он во дворе, под присмотром. Тут все свои, чего боятся?

— Похищения, — мрачно усмехнулся Илья. — Света тоже вышла из дома — и потерялась…

— Тридцать лет назад.

— Но потерялась же.

Алина ничего не ответила, только принялась разглядывать фонарные столбы, расставленные вдоль дороги. Здесь они тоже были старые — извёстка ещё держалась на нижней трети, хотя выше уже давно прошла крупными серыми проплешинами. Свет от ламп исходил маслянисто-жёлтый, приятный, придающий местности какого-то особенного, романтического флёра.

Воронова обернулась. У неё не было особого повода, просто почувствовала, будто затылок лизнуло чужое внимание. И увидела того же мальчишку на качелях, провожающего их внимательным взглядом.

— Тихо так, — задумчиво бросил Илья. — То ли умиротворённо, то ли… уныло.

Он сделал маленькую паузу. В ней потонуло очевидное «жутко», которое Алина уловила, но не стала комментировать.

Они выехали из посёлка, дорога ушла в лес и стала хуже. Колеи были глубже, и «Солярис» грузно раскачивался, как лодка в шторме.

Воронова кинула взгляд на навигатор, но ничего там не увидела, кроме одинокой точки, замершей посреди серого фона. Сети до сих пор не было, и неудивительно, что телефон показывал их посреди ничего.

Они проехали ещё минут десять. Дорога петляла, уходила то влево, то вправо, и лес становился всё гуще.

А потом фары выхватили из темноты знакомые серые буквы.

«ХАТРА».

— Не понял… — громко выдохнул Илья. — Да ну… Алин, мы же прямо ехали.

— Прямо, — эхом повторила Воронова. — Мы никуда не сворачивали.

Машина медленно, нехотя въехала на освещённую улицу. Покатилась вперёд, мимо тех же унылых пейзажей.

В окнах по-прежнему горел свет. Люди, разбросанные редкими силуэтами вдоль дороги, остались теми же.

Мальчик уже не раскачивался на качели, а стоял возле них, наблюдая за ними с лёгким, едва уловимым интересом. Глаза его блестели в свете фар и выглядели, как две тёмные точки.

Женщина в белом провожала их взглядом.

И мужчина в телогрейке…

Фонарь мигнул.

Затем — второй и третий.

Быстро, практически неуловимо.

— И этот смотрит…

— Все они смотрят, — отозвалась Алина, слыша, как гулко, натужно гудят потускневшие фонари.

В этот раз горящих окон было больше, словно посёлок просыпался.

Воронова не стала паниковать. Дискомфорт в теле нарастал, наполнял позвоночник напряжением, но Алина упорно гнала от себя ужасные мысли.

Люди в два часа ночи слонялись по улице — грех было не выползти из деревенского дома в прогретый летний воздух; смотрели на них — ну, так на дураков, перепутавших дорогу и въезжающих в посёлок второй раз, она бы и сама глядела с тихим любопытством.

Проблема была лишь в том, что Воронова точно знала, что они не перепутали дорогу.

Там нечего было путать — грунтовка шла извилистой тропой, но не разветвлялась.

— Херня какая-то, — Илья не остановился, наоборот, ускорился, и нервно стиснул руль. Кожа скрипнула под пальцами, а Алина отвлеклась от его побелевших костяшек на силуэты людей, мелькающих за окнами машины.

Их было немного. Может, человек пять. Выползли из домов, чтобы посмотреть на паникующих, заблудших идиотов.

Как только они снова въехали в густую лесополосу, Воронова полезла в карман за телефоном. Включила экран и ещё несколько долгих, мучительных минут сверлила взглядом строку с индикаторами, будто это помогло бы сети воскреснуть.

Перезагрузила. И… ничего.

Телефон как был бесполезным куском метала, так им и остался.

— Нифига?

Алина мотнула головой.

— За дорогой следишь?

— Слежу. Хотя, если честно, не понимаю, зачем — она тут одна, сворачивать некуда. Мы едем так же, как и в прошлый раз.

Они пробирались сквозь густой лес десять минут. А потом…

— Это уже нихрена не смешно.

Перед ними снова была въездная стела. «ХАТРА» смотрела на них насмешливо, почти глумливо, и лес за окном громко шуршал, будто приглашая внутрь.

Илья колебался. Алина видела, как хмурая тень сомнения легла на его лицо, и чуть сжала плечо. Слов не нашлось — на язык, как на зло, не лезло ничего подходящего, и она просто погладила его руку, вкладывая в этот нехитрый жест всю свою поддержку.

Они въехали в посёлок снова. Людей на улице прибавилось. Алина заметила, что они все смотрели на них, и она бы, наверное, облегчённо вздохнула, если бы не гадкое чувство, разгоняющее волнение под солнечным сплетением.

Калинин выглядел встревоженным и сбитым с толку. Он проводил напряжённым взглядом фигуру мальчика в красной футболке, раскачивающем на качели старого, видавшего виды плюшевого медведя. У него не было одного глаза, и, располагай обстановка к хорошему настроению, Илья бы обязательно пошутил, что это он им подмигивает.

Девушка в белом платье приветливо махала им рукой.

Она улыбалась, растянув тонкие накрашенные губы, и приветливо махала рукой.

Приятных чувств это не прибавляло. Алина ощущала, как страх лизал затылок, медленной, неумолимой волной сбегая вниз, разгоняя маленькие, мерзкие мурашки по влажной коже. Она совершенно не имела понятия, что происходит, почему последний час — или сколько они катались по кругу, — похож на сюрреалистичный сон без конца и края.

— Ладно, — голос Ильи в тишине салона прозвучал особенно громко. — Хрен с ним.

Машина остановилась. Алина тут же вцепилась непонимающим взглядом в лицо Калинина и стиснула в пальцах его локоть.

— Ты что, хочешь выйти?

Там, за стеклом, к ним медленно приближалась мужская фигура во фланелевой рубашке. Обычная, сухая, ничем непримечательная.

— Да. Спрошу, что за дрянь здесь творится и где у них нормальный проезд.

— Илья…

— Алин, мы кружим уже третий раз. Может, они знают, где выезд.

— Ты же видишь, что здесь что-то не так…

— Я вижу. Именно поэтому хочу спросить. Здесь живут обычные люди, и, может, дорогу перекрыли, может, ещё что-нибудь. Я узнаю — и поедем, — он разблокировал дверь, надавил на ручку, но помедлил. Обернулся, поймал взгляд Вороновой своим. — Только… — голос его звякнул волнением, — Алин, здесь меня жди, ладно? Не выходи.

Воронова заторможено кивнула. В висках пульсировало: останови-останови-останови. Короткая, паническая мысль, рвущаяся из самых недр её сознания. Но Калинин уже вышел. Дверь щёлкнула, впуская в душный салон свежий августовский ветер и чужое:

— Вы, наверное, заблудились…

Дверь захлопнулась. Алина осталась на месте и пыталась слушать разговор сквозь гул крови в ушах.

— Доброй ночи.

— Доброй.

— Слушайте, мы тут третий раз уже проезжаем, а нам на трассу нужно, в Москву. Не подскажите…

Голоса были приглушенными, слегка смазанными. Воронова сидела, уставившись напряжённым взглядом в фигуру неизвестного. На его плечах висела тусклая фланелевая рубашка, и он постоянно поправлял её коротким, рубленным жестом, и скользил узловатыми пальцами по манжетам, будто не знал, чем занять руки. Косточки его при каждом движении неестественно хрустели.

— Вы, наверное, заблудились, — повторил он, и тон его голоса звучал точно так же, как и пару минут назад, когда Илья только открыл автомобильную дверь.

— Да, нам бы дорогу найти…

— Дорогу? Её-то многие ищут…

Калинин на знал, что сказать. Он потупил взгляд в землю и чуть сместился корпусом к машине, так, чтобы в любую минуту успеть залезть в свой «Солярис» обратно. А потом всё же выпалил неуверенное:

— Что?

— Говорю, найти-то её можно, — протянул мужчина. И улыбнулся. Улыбка его выглядела какой-то неестественной, широкой, будто уголки губ медленно тянули вверх. — Только вы всё время не туда едите. Мимо нас. А надо к нам.

Илья промолчал, переваривая ответ. Он смотрел на мужчину перед собой и видел, как свисает дряблая, тонкая кожа с его нижних век, оголяя розовые линии слизистой. Ему даже казалось, что эта кожа медленно съезжает вниз, миллиметр за миллиметром.

— В смысле — к вам? Нам просто выезд нужен.

— А выезда здесь нет.

От его слов стало не по себе. Что-то тяжёлое, холодное ухнуло куда-то в желудок, и Алина нервно облизнула пересохшие губы. Сердце в груди стучало, как бешеное. В висках пульсировало: сектанты, просто грёбаные сумасшедшие сектанты.

Калинин провёл ладонью по лицу, пытаясь совладать с растущим раздражением, грозившимся перерасти в горячую злость.

— Послушай, мужик, мы сюда случайно заехали… Нам правда ничего не нужно, только укажите, где…

Мужчина вцепился в его шею.

Раз — и вгрызся зубами в мягкую плоть.

Алина сначала не поняла, что происходит. Она тупо моргнула, ощущая, как мозг мгновенно вырубает, и не остаётся ничего, кроме голых, уродливых инстинктов.

Мужчина повалил Илью на землю. Она не видела их, но слышала крики Калинина. Громкие, хриплые, наполненные страхом. Воронова не поняла, как оказалась на водительском сидении. Она перелезла через ручник каким-то быстрым и ловким движением раньше, чем мозг успел обработать это спонтанное действие. Вцепилась пальцами в ручку, хотела открыть, но… остановилась. Видела, как там, за окном, в пыли, возятся двое. Широкая спина во фланелевой рубашке перекрывала обзор, но Алина отлично слышала отвратительный, чавкающий звук, исходящий от них.

Так хищник вгрызается в сырое мясо.

Алина видела кровь. В этой тьме, разгоняемой только тусклым светом фонарей, она казалась почти чёрной.

Краем глаза Воронова заметила приближающиеся силуэты. Они отлипали от домов и столбов, постепенно стекаясь к машине, как стервятники к свежему трупу.

Она вцепилась в руль, влажные пальцы скользнули по коже.

— Можешь ехать.

Алина застыла, позвоночник прошил ужас. Она перевела взгляд на зеркало заднего вида в салоне и увидела мальчика — того самого, в красной футболке, — на заднем сидении.

Он выглядел безмятежно. Шевелил бледным ртом и смотрел на неё.

— Можешь ехать. Но теперь ты здесь живёшь. А он, — ребёнок кивнул в сторону Ильи. — Он теперь принадлежит нам.

Нога сама вдавила педаль. Машина взревела и рванула с места. За окном мелькали однотипные деревянные коробки, покосившиеся столбы ЛЭП, и всё больше, больше человеческих фигур. Она давила на газ, пока посёлок не исчез позади. Последние дома пропали, дорога ушла во тьму.

«Солярис» нёсся сквозь лес, подпрыгивая на мелких ухабах. Истерика булькала где-то у глотки, глаза были влажными, и отвратительное, давящее чувство потери грозилось напрочь выбить её из колеи.

В ушах всё ещё стоял крик Ильи. Перед глазами — его фигура, рухнувшая на землю под чужим натиском, и кровь…

В салоне было тихо. Мальчика сзади не было — Алина не заметила, когда он исчез, и только молилась, комкала на языке эти короткие, рубленные формулировки, чтобы больше его не видеть.

Чтобы просто проснуться.

Раз — и обнаружить себя в собственной кровати, истекающей потом от паршивого кошмара.

Свет фар выхватил из темноты серые буквы.

«ХАТРА».

Нет.

Нет-нет-нет.

Воронова ударила по тормозам. Машину занесло, круто развернуло. Она остановилась у самой вывески, разглядывая впереди небольшие домики и фонари, уходящие вдаль.

— Я ехала прямо, — прошептала она. — Я ехала прямо и никуда не сворачивала…

Она хлопнула по рулю ещё раз. Сильнее, злее, отчаяннее.

— Я ехала прямо! — Воронова чувствовала, что задыхается от страха — глотку сжимало так сильно, что было больно до рези в глазах.

Алина не знала, сколько так сидела, сжимая трясущимися руками руль и пялясь себе под ноги. Её трясло от адреналина и накатывающей истерики.

От осознания, что Ильи, вероятно, больше нет.

Спереди что-то стукнуло. Воронова резко вскинула голову, разглядывая силуэт пожилого мужчины, любовно хлопающего капот «Соляриса». Он выглядел, как все: безобидно, просто, с тусклой сединой на неухоженном лице.

И улыбался.

Широко, приветливо. И был слишком неестественным в своём дружелюбии.

Алина снова тронулась с места. Въехала на знакомую улицу и сразу поняла: людей стало больше. Они стояли уже не на обочине, а посередине дороги. Фонари горели тускло, натужно, громко дребезжа. И этот отвратительный звук сплетался со скрипом качели, казался слишком назойливым, пугающе-неестественным, как и всё, что здесь происходило.

Люди не давали машине проехать. Они намеренно заполняли дорогу от края до края, и протолкнуться было невозможно.

Воронова разблокировала двери и нырнула вперёд — в тот небольшой зазор между людскими телами, чтобы забежать в первый попавшийся дом. Одноэтажный, маленький, она захлопнула двери тут же, как переступила через порог. Задвинула крупную щеколду, поддёрнутую лёгкой ржавчиной, а потом аккуратно заглянула в комнаты.

Дом пустовал.

Алина перепроверила все окна, затянула ручки потуже, хотя краем сознания, тем здравым рассудком, что ещё теплился среди хаоса и страха, понимала, что в общем-то это бесполезное занятие — если они захотят, то точно найдут способ войти.

Воронова вцепилась пальцами в шторы. На старой, сделанной из остатков постельного белья ткани, аккуратно были вышиты пучки сиреневых цветов, и эта контрастность доводила ситуацию до абсурда.

Алина думала, что свихнулась.

Или умерла.

Рухнула с водонапорной башни и размозжила голову о какой-нибудь камень, и всё, что сейчас происходит — это агония её умирающего мозга. Круг ада, через который она должна была пройти, чтобы обрести покой.

— Де-евушка, что же вы от нас убежали?

Только он всё никак не заканчивался.

Алина подняла глаза от облупленного подоконника. По ту сторону стекла на неё смотрел мужчина. Примерно её ровесник. Симпатичный и короткостриженый, с мягкими, округлыми чертами лица, он походил на молоденького военного, сошедшего со старой армейской фотки. Алина видела похожих в папином фотоальбоме: сослуживцев, погибших в Чечне.

Мужчина постучал ногтем по стеклу.

— Девушка, а давайте познакомимся? Вы только задвижку откройте, и…

Воронова рывком задёрнула штору.

Она прикрыла все окна, чтобы не видеть людей, обступивших дом. Подпёрла какой-то тяжёлой, старой тумбочкой входную дверь, покарябав ножками деревянные доски, и забилась в коридоре. Стены с двух сторон огораживали её от чужого внимания и создавали спасительную иллюзию уединения.

Алина сидела, чувствуя, как сильно её трясёт изнутри. Холодные пальцы ходили ходуном, и она вцепилась ими в рукава своей ветровки, борясь с желанием громко, горько разрыдаться от ощущения полного бессилия и настоящего, животного страха, отдающегося пульсом во влажных висках.

Она пыталась переключиться на что-то иное. Рассматривала ковёр на стене, криво приклеенные обои, отходящие у края, неказистый, громоздкий телевизор «Полар», накрытый нелепой вязаной салфеткой.

Всё, лишь бы не слушать голоса.

И не думать о том, что Илья…

— Твой друг тоже здесь, с нами. Мы его не тронули, — женский голос донёсся со стороны кухни. Громкий, старческий. В окно настойчиво постучали. — Выходи, дочка. Он же ждёт. Или дверь открой. Ты же не хочешь, чтобы твой мальчик на улице ночевал?

Алина стиснула зубы и уткнулась мокрым лицом в свои ладони. Она плакала тихо, задушено, пока голоса продолжали говорить.

— Ну что ты, в самом деле, там одна сидишь? В компании-то оно веселее будет — давай к нам.

— Мы тебя не обидим. Парня твоего не обидели и тебя тоже не обидим. Мы новеньких любим.

— Ты устала и напугана. Мы понимаем и хотим тебе помочь. Мы тебе всё объясним, правда. Ты только впусти нас…

Они говорили одно и то же. Разными формулировками, голосами, интонациями, но все просились в дом или просили её из этого дома выйти. Алина сидела, кусая кончик языка и запрещая себе с ними говорить — ей было просто до сумасшествия страшно подавать свой голос и давать им повод завести с ней разговор. Воронова сжимала в ладони небольшой молоток, который нашла в пыльной кладовой, и просто ждала рассвета. В тяжёлой, чумной голове плавала совершенно глупая надежда на то, что с восходом солнца этот кошмар прекратится.

Она либо проснётся в «Солярисе» под тихое шуршание шин, либо не проснётся вообще. Сейчас, когда Воронова ощущала себя эмоционально вымотанной, когда тело налилось свинцовой усталостью, оба исхода её устраивали.

Лишь бы всё поскорее закончилось.

Алина не заметила, как задремала. Сон был тревожным и поверхностным — она то и дело ныряла в беспросветную, спасительную мглу, то выныривала из неё из-за назойливых стуков или слишком громких голосов.

Казалось, что ночь никогда не закончится.

Когда Алина открыла глаза в следующий раз, то обнаружила, что пространство стало мягче и светлее. Исчезли резкие, глубокие тени, и она видела, как в узкой полоске света золотилась пыль.

Воронова не спешила выбираться на улицу. Она провела в доме, наверное, ещё около часа, прислушиваясь к звукам, аккуратно рассматривая залитые солнце улицы и соседние участки, прежде чем принялась разблокировать выход.

Посёлок будто вымер. Не было ни единой живой души, только она, осторожно озирающаяся по сторонам и всё ещё находящаяся в прострации.

На слабых ногах, слегка покачиваясь, Воронова доползла до своей машины. «Солярис» стоял нетронутым и в салоне всё так же пахло парфюмом Ильи и лёгким душком дурацкого ароматизатора, который валялся в бардачке.

Алина несколько раз пыталась завести машину, но всё без толку — аккумулятор сдох. Она упёрлась лбом в руль и принялась разглядывать салон уставшим взглядом.

Ещё совсем недавно они ехали с Ильёй по трассе и строили планы на будущее. Были уверены в том, что вернутся домой к утру и на следующий день займутся своими обычными, бытовыми делами. Не зная, что к утру вся жизнь перевернётся.

Воронова заметила под передним пассажирским сидением камеру — видимо, упала, когда она резко тормозила, — достала её и попыталась включить. Экран приветливо мигнул и высветил её коленки.

Она нажала на кнопку, и запись пошла.

Алина выбралась из машины, двинулась вперёд, снимая на камеру всё, что видела сама: белёсое, низкое небо, длинную улицу, убегающую вниз, блеклые дома, в пустых проёмах которых белели занавески. Их трепал лёгкий ветер, и картина от этого становилось только жутче.

— Хатра, — после долгой паузы заговорила Алина. — Сейчас девять тридцать утра, и я в посёлке Хатра. Без понятия, где это.

Она поправила съезжающую лямку рюкзака, прихваченного из «Соляриса», и навела камеру на старенький, разобранный «Москвич». Краска на дверях пошла пузырями и облезла, обнажив рыжий металл, лобовое стекло было покрыто тонкой сеткой трещин.

— Вчера здесь было много людей, а сейчас ни души. Я не знаю, кто это был. Хотела бы сказать, что больные на голову, но… Похоже, я тоже больная на голову — это бы объяснило всё, что происходит.

Она шла осторожно, медленно, и постоянно оглядывалась. Не могла расслабиться, но не только потому что боялась, что эти странные, пугающие люди снова начнут медленно выплывать из домов и закоулков, а потому что искала Илью.

Алина не позволяла думать себе о плохом, хотя эти ужасные, мерзкие мысли перекатывались от виска к виску, сколько бы она их не гнала. Воронова просто искала. Упрямо шла вперёд и не собиралась останавливаться, пока не заметила пятно на дороге. Тёмное, бурое, растёкшееся… у того самого места, где она вчера оставила Калинина.

Алина на слабых ногах двинулась дальше. Пятен было много — они походили на размазанные капли акварели, но чем дальше, тем становились больше и свежее. Она видела лужу крови, подсохшую по краям и всё ещё влажную в середине, а потом…

Пальцы.

Знакомые мужские пальцы, испачканные в крови.

От нервов Алину повело чуть в сторону. Она узнала бы эту руку из тысячи — маленький шрам на указательном, белая выпуклая чёрточка, полученная пару лет назад от перочинного ножа.

Илья.

Это был Илья.

И его рука была в асфальте. Буквально тонула в нём, миллиметр за миллиметром.

— Нет. Нет-нет-нет… — она бросилась вперёд, упала на колени прямо в холодную липкую лужу и схватилась за его ладонь. Пальцы сжались на прохладных костяшках.

Алина видела его лицо — ту часть, выглядывающую поверх старого, раздолбанного асфальта. Оно было повёрнуто в профиль, щекой к земле, и эта щека уже наполовину погрузилась в серую массу.

Правый глаз, тот, что был виден, оказался открыт. Он смотрел на неё осмысленно и ясно, с ужасом, которого она никогда раньше не видела.

— Илья, Илья, я здесь! Я сейчас!.. — Воронова отложила камеру в сторону быстрым небрежным движением и поудобнее перехватила руку Калинина. — Я вытащу тебя. Потерпи, я вытащу…

Алина тянула Илью за край одежды, била кулаками дорожное покрытие, стёсывая кожу, скребла его ногтями и чувствовала, что снова задыхается от отчаяния.

Это было невыносимо — снова быть абсолютно беспомощной и просто смотреть, как близкий человек медленно, но неумолимо тонет в асфальте, как его затягивает куда-то вниз, как в трясину.

— Илья!.. — имя вырвалось хрипом. Алина видела, как земля пожирала его, как асфальт коснулся крыла носа и поглощал фаланги пальцев.

Калинин что-то шептал ей. Его бледные губы двигались, но звука не было. А она тянула его за ворот куртки, боясь, что скоро земля сомкнётся над ним, и он исчезнет окончательно.

Она не хотела его терять.

Но ничего не могла с этим сделать.

Когда от Ильи остались только треть лица и кончики пальцев, за спиной раздался утробный гул мотора. Алина крупно вздрогнула, выныривая из глубокой фрустрации, и обернулась.

По дороге медленно катил фургон, набитый людьми. Вместо номера к бамперу был прикручен знак: ромб, разбитый на четыре разноцветных треугольника. Мужчина, сидевший на пассажирском, высунулся из окна, и ружьё в его руке гулко стукнуло о металлическую дверь.

— Эу, красавица, брысь с дороги!

Глава 2 Посторонние

Мир перед глазами размывался. Алина сидела на холодном голом асфальте и с нескрываемым удивлением разглядывала остановившийся фургон. Мозг работал с трудом — потрясённый событиями прошедших суток, он перемалывал информацию со скрипом и каждый раз стопорился от страха, тормозил, как старый процессор.

Воронова не знала, кто перед ней. Люди или те… не-люди, существа, отлично их изображающие. Поэтому, когда дверь машины гулко хлопнула и на дорогу бодро выпрыгнул мужчина с пассажирского, она инстинктивно дёрнулась. Слёзы сорвались с нижних ресниц, потекли по щекам.

— Эй-эй, — долговязый, заметив её состояние, замедлил шаг и поднял раскрытые ладони на уровень лица. Голос его смягчился. — Девушка, спокойно.

Алина попятилась назад. Начала отползать прямо так, упираясь ладонями и стопами в асфальт, чтобы увеличить между собой и неизвестным расстояние. Пальцы шаркнули по холодному асфальту.

По неровной пыльной поверхности, задевая глубокие линии и…

Больше ничего.

— Нет. Его нет… — слово вырвалось изо рта тихим хрипом. Воронова повернула голову и взгляд её упёрся в пустоту.

Там, где ещё пару минут назад был Илья, не было ничего. Ни кончиков его пальцев, ни макушки — ничего, кроме пустоты и плотного полотна асфальта в крупных трещинах.

Илья исчез, словно его никогда и не было.

А у Вороновой даже не было времени его оплакать, осознать потерю, потому что в следующую минуту тяжёлые шаги раздались рядом, и она снова увела внимание к людям.

Из фургона вылезли ещё трое: в очках, с бородой и низкорослый. Они все были в камуфляже и ступали к ней уверенными, широкими шагами. Хотя и прятали оружие за спины, доверия совсем не внушали — она одна, в непонятном месте, где дорога закольцована и твари, притворяющиеся людьми, в любой момент могут разорвать её на лоскуты.

Или затащить в ад. В прямом смысле.

Алина чувствовала себя загнанным беззащитным зверьком, дичащимся каждого, кто подойдёт к ней ближе, чем на метр, и выглядела, вероятно, так же, потому что четверо мужчин обступили её, но не подходили вплотную. Они возвышались над ней и смотрели как на умалишённую.

— Девушка, вам плохо что ли? — и обращались к ней мягко и осторожно, словно она в любую минуту может забиться в истерике. Что, впрочем, было недалеко от правды. — Вы одна тут? Может, позвать кого?

— Да погляди на неё, Дим, — сказал бородач. — Она не в себе походу. Может, под чем-то?..

— Думаешь?

— А то.

— Да у тебя, Кирюх, чуть что, то все сразу под чем-то, — обратился к приятелю мужчина в очках, а потом кинул взгляд на Алину. — Девушка, вы тоже заблудились? Вам помощь нужна?

Воронова молчала, смотря на них. Ей хотелось верить, что это обычные люди, но она боялась разжигать в себе надежду так же сильно, как и доверять кому-либо. Не знала, что сказать, не думала, что вообще стоит что-то говорить, и поэтому только косилась в сторону домов, ища для себя пути отступления.

Она только хотела дёрнуться в сторону, чтобы подтащить к себе рюкзак со скудным скарбом и молотком, но не успела — дверь машины снова хлопнула, и в поле зрения попала ещё одна мужская фигура.

— Ребятки, — раздался спокойный, поддёрнутый усталостью голос, — ну, вы чего? Так никогда невест не найдёте, маньяки.

Все четверо расступились как по команде. К ним подошёл мужчина лет тридцати пяти, в тёмной форме, с сединой и со скуластым, доброжелательным лицом — морщинки возле глаз придавали его взгляду мягкости, и Алина невольно расслабила плечи.

Он остановился в двух шагах от неё, оглядел — быстро и профессионально, — и кивнул своим мыслям.

— Девушка, — заговорил он, и голос у него был под стать внешности: ровный, чуть хрипловатый, с командирскими нотками. — Мы представители Регионального Отделения Министерства Обороны. Меня зовут Василий Энимор. Это, — он кивнул на того, кто первый вышел к ней из машины, — Дима Евстигнеев, вы с ним уже познакомились. Остальные представятся позже, если будет нужно.

Он сделал паузу, давая Вороновой переварить услышанное, и продолжил:

— Вас как зовут? Документы при себе есть? Или цифровой айди в «МАКС»? И, если не секрет, — он обвёл взглядом пустую улицу, покосившиеся столбы ЛЭП, дома с тёмными окнами, — не подскажете, где мы находимся? А то мы на машину пожарную отвлеклись, потом по навигатору поехали и сеть пропала. Теперь он ни черта дельного не показывает, а нам на месячные учения надо…

Алина смотрела на них: на командира, на Дмитрия, на очкарика, который участливо заглядывала ей в лицо, на бородатого, который неловко мял козырёк камуфляжной кепки, и на низенького, который разглядывал выключенные фонари. Все, за исключением Энимора, были какими-то нелепыми в своей обычности — такие лица скорее ожидаешь встретить в метро или очереди за хлебом, а не в служебных частях.

Но они были настоящими и живыми. От них пахло соляркой, потом и придорожной пылью; немного, совсем на периферии — табаком, и этот последний оттенок так сильно выбивался из всей картины, что слегка отрезвлял.

— Алина, — тихо произнесла она, внимательно вглядываясь в их лица. Пыталась уличить их в странности, в неестественной мимике, но ничего не находила. — Меня зовут Алина Воронова. Документы в машине. И айди тоже там. И я не знаю, где мы. Я не знаю, что это за место.

— Так вы тоже заблудились, получается? — поинтересовался Василий. — Давно вы…

Воронова не дала ему договорить. Села на коленки, подтащила к себе рюкзак и рывком расстегнула молнию, чтобы засунуть в разинутую пасть сумки камеру.

— Но вам нужно уезжать. Сейчас же! Пока они снова не появились, — затараторила она. Алина слышала шорох одежды за спиной — мужчины наверняка вопросительно, скептично переглядывались, но Вороновой было плевать, за кого они там её принимают. — Я не знаю, когда они появляются. Может, ночью, может, в определённое время… Но я точно знаю, что отсюда надо убираться как можно скорее!

Она просто хотела выбраться из этого странного места любой ценой, даже если придётся напроситься к сотрудникам Минобороны в машину, да хоть к самому президенту — плевать! Лишь бы выехать наконец из этого убогого посёлка.

Василий нахмурился.

— Кто — они? Вы видели здесь кого-то?

— Я приехала сюда не одна, — Алина наконец-то встала, неуверенно вцепившись ледяными пальцами в учтиво протянутую ладонь очкарика — не столько из вежливости и необходимости, сколько из желания лишний раз убедиться, что перед ней обычные люди. — Со своим парнем, Ильёй. Мы ночью ехали по трассе М-1 в Москву и сюда попали: сначала пожарку видели, потом навигатор сломался и сеть пропала. Свернули — и здесь оказались, а выехать не смогли…

Она объясняла ситуацию сбивчиво и хаотично. Формулировки выходили корявыми, мысли путались, слова выходили из неё быстрым, неконтролируемым потоком, но она продолжала рассказывать обо всём, вплоть до этого утра и Ильи, которого поглотил асфальт.

Её взгляд взволнованно метался от одного лица к другому, задерживался на скуластом профиле командира, который иногда уводил цепкий взгляд в сторону и разглядывал пустующую местность.

Алину слушали внимательно, не перебивая, и в какой-то момент ей показалось, что это просто прелюдия к резкому, грубому ответу. Она уже готовилась услышать что-то вроде «вы точно ничего не принимали?», увидеть характерный поворот пальца у виска и проявление откровенного неверия, но вместо этого Энимор, не повышая тона, поинтересовался:

— Вы точно другой дороги не видели? Может, съезд есть где-нибудь, и вы ночью его просто не заметили — в глуши и не такое бывает.

— Точно. Я вам говорю: мы три раза проехали ровно по дороге. Там одна узкая грунтовка и лес, сворачивать некуда.

Василий задумался, бросил взгляд на машину.

Их реакции были настолько спокойными, что Алина не сдержала удивлённого, расслабленного выдоха, когда всё, что последовало после её рассказа — это спокойные, наводящие вопросы. Она знала, что они ей не верят. Видела это по глазам, смотрящих на неё с очевидным скептицизмом, и не смела осуждать и просить большего, потому что ещё вчера была на их месте.

Дима присвистнул, пробормотал что-то вроде «дела-а», но больше никто ничего не сказал.

Энимор выдержал долгую паузу и кивнул — не то самому себе, не то ей, не то своим парням.

— Эй, Егорка! — позвал он.

Очкарика встрепенулся и вытянулся. Движение было резким, и очки чуть съехали по носу.

— Я!

— На ключи, — Василий вытащил из кармана связку, и, звякнув ей, кинул её сослуживцу. Егор ловко поймал её одной рукой. — Покатайся тут три раза.

— Выйду на трассу — с вас пять штук набиулиных.

Командир беззлобно усмехнулся:

— Иди работай, засранец.

Егор не заставил себя долго ждать — поправив ружьё на плече, он вернулся к машине и залез на пассажирское. Алине пришлось сдержать свой порыв забраться в фургон, потому что командир снова обратился к ней.

— Показывайте, где ваша машина.

Она механически кивнула. Но её внимание всё ещё было приковано к фургону, который, взревев двигателем, покатился по асфальту. Она проводила его взглядом до поворота, пока он не свернул возле обшарпанного магазина с вывеской «ПРОДУКТЫ».

— Не отвлекайтесь, — негромко сказал Энимор. — Где машина?

Алина буквально заставила себя повернуть голову к командиру и не думать о том, что, возможно, единственный шанс выбраться отсюда только что исчез. Она качнула головой в сторону и тихо обронила:

— Пойдёмте.

Они двинулись по улице. Воронова шла первой, Василий рядом, почти нога в ногу, а остальные чуть позади. Проходя мимо пустых домов с зияющими пустотой окнами, она думала, что это всё похоже на сон под барбитуратами: одновременно детализированный и убогий в своей безумности.

Первым им попалось пятно.

Тёмное, подсохшее и бурое по краям.

Алина мгновенно почувствовала, как ей стало плохо — в голове калейдоскопом пронеслись фрагменты недавнего прошлого, и она отвела взгляд в сторону, когда бородач присел возле лужи крови и ткнув в неё двумя пальцами, чтобы не вспоминать об Илье и о том, что с ним случилось.

Это было слишком тяжело.

— Кровь достаточно свежая, — сказал бородач, выпрямляясь. — И, судя по тому, что трупов животных не видно, вполне может быть человеческой.

— Это Ильи, — тихо подтвердила Воронова. — Я же говорю: на него напали…

Потом они миновали разбитую машину — старый «Москвич», вросший в землю у одного из дворов. Он выглядел по-прежнему мёртвым, дверца со стороны пассажира была открыта, обнажая пустоту и тлен. Посёлок выглядел как памятник ушедшей жизни, словно Припять после первой волны эвакуации: брошенный, застывший между жизнью и смертью.

— Ничего себе экспонат!.. — пробормотал Дима, но никто его энтузиазма не поддержал.

Наконец они подошли к «Солярису». Машина стояла там же, где Алина её бросила, — посреди дороги, с открытой водительской дверцей. Она залезла в салон, по-прежнему пахнущий чем-то родным и приятным, и принялась искать телефоны.

На полу нащупала мобильный Ильи. Он одиноко лежал прямо возле педалей, видимо, выпрыгнул из держателя, когда она гнала по ухабам. Свой телефон она так и не нашла — может, обронила где-то на участке.

— Ну, давай, давай, — шептала Алина, зажав кнопку включения. — Включись же, ну!..

Экран мигнул. Появилась заставка, и короткая мелодия на миг внушила надежду, что телефон ещё жив, но тут же оборвалась: музыка затихла, картинка исчезла.

— Сука! — Воронова с размаху швырнула телефон на асфальт, и экран тут же пошёл трещинами. — Хрен ты работаешь даже на парковке!

Мужчины, наблюдающие за ней, ничего не говорили. Они стояли рядом, но не подходили близко, и только через минуту Энимор обернулся, встречаясь взглядом с сослуживцами, и кивнул в сторону машины.

— Дим, проверь капот.

Евстигнеев, длинный и поджарый, тут же быстро нырнул в салон «Соляриса». Нащупал под рулём кнопку открытия капота и нажал.

Капот дёрнулся и приподнялся.

Воронова, всхлипнув, подняла с земли телефон Калинина и сунула его в карман — по привычке. И потому что чувствовала вину за то, что сломала телефон Ильи. То немногое, что у неё от него осталось.

Василий и Дима склонились над капотом, и на их лицах отразилось такое искреннее недоумение, что она непонимающе нахмурилась.

— Что? — спросила Алина.

— Машина до этого работала?

— Да, — ответила она командиру. — Мы же ночью на ней приехали.

Энимор снова посмотрел под капот и покачал головой.

— В том-то и дело, — сказал он. — Что не могли.

Он посторонился, давая Алине заглянуть. Она подошла, чуть задев плечом Диму, и увидела, что под капотом было пусто. Ни аккумулятора, ни клемм, ни проводов. Гнездо, где должен был стоять аккумулятор, зияло чёрной пустотой, и со дна его свисали оплавленные концы.

— Аккумулятора нет, — сказал Дима. — Вообще. Как ты её завела?

Алина смотрела в пустое гнездо и молчала, не зная, что ответить. В голове шумел то ли ветер, то ли гул крови.

Командир ещё раз заглянул под капот, постучал пальцем по пустому гнезду аккумулятора и выпрямился.

— Вот те на, — протянул он. — Мародёрят, что ль, эти твои твари?..

Воронова неопределённо качнула головой. Несмотря на то, что это звучало нелепо, она понятия не имела, на что эти твари были способны. Может, и мародёрят. Может, это они разобрали «Москвич», как стервятники, стоило кому-нибудь по неосторожности сюда заехать.

Алина кинула взгляд на свой «Солярис», но не испытала особой жалости — хрен с ней, с машиной, ей бы самой отсюда выбраться.

И Илья…

Она запрещала себе об этом думать

Василий же уже развернулся к группе и заговорил быстро, явно по привычке:

— Иван, Кирилл — в лес на разведку. Пройдите по кромке, осмотрите подъезды к городу, засеките любые аномалии. Часы всем сверить.

Он вскинул запястье. Остальные потянулись к своим — в тусклом дневном свете блеснули циферблаты наручных часов и стёкла электронных.

— Возвращаемся за час до заката, — продолжил Энимор. — Это крайний срок. Если кто не вернётся ... даже не думать об этом. Вопросы?

Вопросов ни у кого не было. Бородатый — Кирилл — поправил лямку автомата и молча кивнул. Низенький — Иван — нахлобучил кепку поглубже, стиснув козырёк длинными пальцами, и проверил рацию.

— До заката пять часов, — добавил Василий. — Не геройствовать.

Кирилл хмыкнул:

— Мы и геройствовать? Обижаешь, командир!..

Весёлость в его голосе показалась Алине неуместной, но она ничего не сказала. Ей сейчас вообще всё казалось неуместным, в том числе и собственная фигура посреди пустых улиц затерянного посёлка.

Двое мужчин отделились от них и через пару минут скрылись за крайними домами.

Энимор проводил их взглядом, потом повернулся к Алине и Диме.

— А мы осматриваем посёлок, — сказал он, и Воронова впервые за время их знакомства надолго задержала взгляд на командире. И заметила, что серебристая полоса в его волосах слишком чёткая и правильная, чтобы быть естественной — крашеная. А Василий продолжил:

— Показывайте, где вы ночью прятались. И что ещё видели.

Видела она не то чтобы много — всё это было вскользь, сначала из окна автомобиля, потом из окна дома. Даже то, что она прошлась сегодня вдоль дороги, снимая на камеру и разглядывая окрестности, не помогло ей различать однотипные бетонные коробки.

Они нырнули в дом, в котором она провела ночь. Перед выходом Алина не отодвинула полностью тумбочку, и они протискивались в помещение по одному через крупную щель. От давления мужских плеч тумба всё же сдвинулась, и пыльный белый платок соскользнул с неё на деревянные доски.

Здесь ничего не поменялось: железная односпальная кровать, старое кресло, коричневый ковёр на стене, «Полар» с узорчатой салфеткой… Дом выглядел так, будто его вырвали из конца девяностых.

Застывший во времени макет, как и весь посёлок.

В кухонном шкафчике даже баночки стояли, родом из далёких восьмидесятых — те самые, красно-белые в крупный горошек. Алина видела такие у бабушки на даче.

Внутри пахло пылью и старым деревом. На стене висел выцветший календарь за 1998 год. На столе очки в коричневой роговой оправе, лежащие так, будто кто-то только что их снял и привычным, небрежным жестом положил на край.

В серванте, висевшем около старенького холодильника «Минск», аккуратно расставлена посуда…

— Будто к бабушке своей зашёл, честное слово, — вставил Дима, выбираясь на улицу по скрипучим ступеням. — Я в детстве в деревню часто к ней ездил, обстановка почти один в один.

Они продолжили исследовать местность. Шли вдоль улицы, иногда сворачивая на полупустые участки. Мужчины, особенно командир, осматривали посёлок внимательно и с долей здравой настороженности. Воронова старалась держаться к ним ближе — вопреки первой своей реакции, сейчас в их обществе она чувствовала себя комфортнее и защищённее.

В конце концов, у них было оружие, а у неё — только молоток, валяющийся на дне сумки, которым она, с большой вероятностью, и отбиться бы нормально не смогла.

Дорога привела их к магазину. Тому самому, на повороте, с потёртой вывеской «ПРОДУКТЫ». Внутри они не обнаружили ничего интересного. Пустые полки, ржавые весы, в углу у кассы свалены в кучу старые газеты.

— За девяносто пятый, девяносто шестой, девяносто восьмой… — Энимор шуршал бумагой, ища даты под информационными колонками.

— Убирались тут в последний раз тоже в девяносто восьмом, — сказал Дима, пиная носком пустую бутылку из-под кефира с белой крышечкой. Рядом на стене висел плакат: «Не курите в помещении».

Алина разглядывала детский рисунок за прилавком, когда Василий, шаркнув тяжёлыми ботинками по осколкам напольной плитки, развернулся к выходу и позвал их за собой. Воронова бросила взгляд на рисунок: кривоватая ёлка, смешное солнце и две фигуры, держащиеся за руки. Внизу подпись: «Маме от Оли».

Дневной свет не делал Хатру приветливее. При солнце было видно то, что ночью скрывала тьма: ржавчину на петлях, покосившиеся столбы, трещины на фасадах. В основном это были бетонные дома, каких сотни по всей стране. Обычные старые панельки, сменяющиеся редкими деревянными коробами одноэтажек или двухэтажек.

Ничего примечательного.

Кроме того, что посёлок выглядел одновременно живым и мёртвым. Словно люди, покинувшие его, обещали скоро вернуться.

И Алина почему-то в этом не сомневалась.

Они заглянули в хрущёвку, когда за окном уже начинало потихоньку смеркаться. До заката, если ориентироваться на время, было ещё около часа, но солнце уже сползало за соседнюю пятиэтажку, и пространство постепенно тонуло в сероватых сумерках. Свет сюда почти не проникал, только пыльные лучи из окна на кухни подсвечивали прихожую.

Но Воронова уже нервничала и, чтобы заглушить панику, принялась внимательно разглядывать убранство типовой квартиры. Дёшево, сердито и безлико. Линолеум в «ёлку», обои в широкие полосы, старые, продавленные диваны и засохшая герань в пластиковом горшке на подоконнике. Из интересного здесь была только одинокая банка маринованных огурцов в холодильнике. Рассол давно помутнел, огурцы побелели, а Алина, смотря на них, внезапно поняла, что голодна. Поэтому она робко хрустела своими крекерами, пока бродила по остальным комнатам.

Пока Дима без особого энтузиазма рассматривал висевшее на вешалке старое драповое пальто с вытертым воротником, Алина рассматривала фотографии на стенах. Снимки в дешёвых деревянных рамках висели кривым частоколом: чёрно-белые, с выцветшими краями, пара цветных, снятых на какую-нибудь китайскую «мыльницу» из девяностых — смазанными, с уходящими в синеву тенями. Типичные лица, типичные улыбки на фоне ковров и летних улиц.

Алина прошла бы мимо, потому что Энимор, вроде, засобирался к выходу, но взгляд зацепился за одну фотографию, и она притормозила.

Со снимка ей улыбалась молодая девушка. Смутно-знакомая: большие глаза, острый, волевой подбородок, закрученная валиком светлая чёлка…

— Может, в другое место зайдём? Участок какой-нибудь там… — голос Димы долетел из глубины квартиры, но Воронова его почти не слушала.

Прищурилась, склонила голову к плечу. Где? Где же она её видела?..

Протянула руку, хотела повернуть фотографию — вдруг, сзади есть какая-то подпись, — но не успела.

Пол дрогнул.

Сначала была лёгкая вибрация, будто где-то внизу, под фундаментом, прошёл гружёный состав. А потом толкнуло. Сильно, резко, так, что Алина вцепилась в край стола. Посуда в серванте зазвенела, ковёр на стене качнулся, а с потолка мелкими хлопьями посыпалась побелка. Где-то на улице с громким треском лопнуло стекло.

— Наружу! — скомандовал Энимор. — Быстро!

Они метнулись на лестничную площадку. Воронова бежала второй, прямо за спиной долговязого Димы, и слышала сзади тяжёлые шаги командира. Когда они вывалились на улицу, земля ещё дрожала, но уже слабее. Толчки затихали, но Алину всё ещё потряхивало от страха.

Дима, прищурившись, разглядывал двор. Дома не рухнули, ни один покосившийся фонарь не упал, только в доме напротив треснуло окно, и на земле среди осколков блестела рама.

— Это что вообще было? — голос Вороновой прозвучал глухо. — Землетрясение?

— Да, — коротко ответил Василий, бросив взгляд на горизонт. Потом добавил, не оборачиваясь: — Мне нужно сделать записи для штаба. А вы, — он повернулся к Евстигнееву, и его голос стал жёстче, — ждите Егорку на дороге. Как выедет — сразу ко мне.

Командир развернулся и зашагал вдоль улицы. Дима с Алиной, не сговариваясь, пошли к дороге, минуя дворы с облезлыми детскими площадками. Качели здесь проржавели, горка поросла мхом, редкие деревянные инсталляции, изображающие не то персонажей мультфильмов, не то сказок, давно перестали напоминать себя и походили больше на реквизит с фильмов ужасов. Солнце уже клонилось к закату, и тени от домов становились длиннее.

Алина всё ещё думала о той девушке с фотографии. Ощущение было навязчивое — образ вертелся на языке, но стоило сосредоточиться, как он тут же расплывался. И она прибывала в том убогом состоянии, когда ответ совсем рядом, но никак не желает облекаться в слова.

С Димой они практически не разговаривали. Так, перекинулись парой фраз — кто, откуда, сколько лет, — и разговор сам собой стих, потому что Воронова, вымотанная за сутки, ощущала себя опустошённой и явно не была сейчас способна поддержать полноценную беседу. Голова гудела, веки тяжелели, и она была рада, что Евстигнеев не настаивает на продолжение беседы. Тишина между ними стояла ровная и расслабленная.

Когда из-за поворота раздался знакомый рёв мотора, с неба уже схлынули тёплые краски. Закат догорал, оставляя после себя бледно-сиреневую полосу на горизонте. Алине инстинктивно захотелось забиться в четыре стены, потому что на улице она совсем не чувствовала себя в безопасности, и каждый шорох, каждый порыв ветра заставлял её вздрагивать.

Из кабины фургона высунулся Егорка. Взлохмаченный, растерянный, с лёгкой бледностью на лице. Очки съехали на самый кончик носа, и он даже не пытался их поправить.

— Шестнадцать раз, — сказал он хрипло. — Одно и то же. Выезжаю, петляю, возвращаюсь. Снова, снова и снова…

Дима покачал головой.

— Шестнадцать? И на кой фиг ты столько топлива сжёг?

Егорка стянул очки и принялся протирать их краем рукава.

— Надежда — поганое чувство, — вздохнул он. У меня у дочки через месяц день рождения… Думал, на семнадцатый получится.

Когда они нашли командира, то быстро сориентировались с дальнейшими действиями. Энимор решил, что опорный пункт — по крайней мере до утра — будет организован в доме, где ночевала Алина.

Фургон разгружали молча. Ящики с сухпайками, канистры с водой, армейский генератор, катушки с кабелем, какая-то аппаратура в чёрных кофрах. Всё это перекочевало в дом, и, вопреки логике, сделало его уютнее. Современные вещи среди облезлых стен выглядели чужеродно, но при этом ощущались чем-то близким и живым.

Снаряжение связи Василий разложил на столе, но настраивать не стал, только подключил аккумулятор и проверил индикаторы: тусклые зелёные лампочки мигнули и загорелись.

А потом они начали ждать.

Перекусили галетами, хрустя и глотая крошки в полной тишине, пока за окном разливались густые сумерки.

Дима и Егор то и дело отодвигали тюль на кухне, выглядывали во двор, вглядывались в темноту в надежде обнаружить знакомые приближающиеся фигуры. Но Кирилла и Вани не было. Алина не предпринимала попыток их высматривать — она вообще старалась не смотреть в окно, потому что слишком отчётливо помнила вчерашнюю ночь. И воспоминаний ей было достаточно, чтобы уже сейчас трястись от страха.

Когда на улице плескалась густая, непроглядная тьма, фонари на столбах зажглись сами собой.

Раз — и загорелись, утробно загудев.

Сначала один, потом второй, третий — и так по цепочке, вдоль всей улицы. Жёлтый, тёплый свет растёкся по асфальту, разгоняя мрак. Воронова отошла подальше от окон, но не могла отвести взгляд.

Она ждала их.

Этих тварей, которые, как и вчера, заполонят улицы, зашаркают подошвами по асфальту, начнут скрестись в двери и заглядывать в окна жуткими, пустыми глазами, так похожими на человеческие.

Она ждала их и одновременно молилась, чтобы улицы так и остались пустыми и тихими.

— Идут, — негромко сказал Энимор.

— Наши? — спросил Егор. — Ваня с Кирюхой?

Командир замолк. Буквально на полминуты, но этой задержки Алине хватило, чтобы понять: нет, это не Кирилл с Ваней.

Василий стоял у окна, отодвинул угол занавески, и смотрел во двор. Лицо его было невозмутимым, но пальцы, сжимавшие край выцветшей ткани, побелели.

Улицу постепенно начали заполнять люди.

Сначала одиночки: женщина в тёмном платке, скрюченная, медленно переставляющая ноги; мужик в засаленной безрукавке, с сигаретой, зажатой в узловатых пальцах; девушка в белом платье. Потом они выплывали на улицу гурьбой, целыми семьями, и расходились по домам, рассаживались по скамьям и крылечкам, зажигали окна…

Улица ожила, загудела голосами, заскрипела несмазанными петлями качелей.

Кто-то начал петь. Старухи на скамейке выводили тягучую мелодию с неразборчивыми словами, кто-то смолил, прикрыв сигарету от ветра, и дым тянулся вверх тонкими серыми струйками. Двое — мужчина и женщина — вышли на середину улицы и начали медленно танцевать. Неуклюже и скованно, будто вспоминая движения. Их тени от фонарей ложились на асфальт длинными полосами.

А потом они пошли к дому.

Человек пять откололись от общей толпы и двинулись к окнам. Шли к ним неспешно, размеренно, точно зная, что им некуда деваться. Их лица в жёлтом свете фонарей казались восковыми, с застывшей искусственной доброжелательностью.

Воронова сделала шаг назад, туда, в сторону половицы в коридоре, на которой сегодня ночевала.

Она знала, что будет дальше, но всё равно вздрогнула, когда раздался первый стук в дверь и старик снаружи прокряхтел:

— Молодые люди, чего вы там засели, как мыши? Выходите к нам — познакомимся, пообщаемся…

Женщина у окна оказалась аккуратной, почти учтивой. Она вежливо, легонько постучала костяшками пальцев. Её светлые глаза были широко распахнуты, крупные кудри спадали на лоб и делала лицо миловидным; голос звучал по-матерински ласково. Если бы Алина не знала, что эти твари из себя представляют, то купилась бы — настолько располагающей была её внешность.

— Выходите давайте, чего спрятались? У нас все в посёлке гостеприимные! Чаем можем угостить, булками — баб Тася знаете какие вкусные булочки с сахаром делает? Грех не попробовать! Вы же голодные там все, поди…

Алина бросила взгляд на Егора и Диму. Один сидел у входной двери, вжавшись спиной в стену, и стискивал в ладонях оружие. Второй спрятался в тени гостиной, возле окна, в которое заглядывали детские лица. Пухлощёкие, любопытные, они прижимались носами к стеклу и оставляли мутные разводы. От этого вида Вороновой стало ещё больше не по себе.

Энимор ушёл к другому окну и стоял так, чтобы его не было так сильно видно за тюлем.

В доме осела напряжённая тишина.

— Если выходить не хотите — так хоть двери откройте.

— Ну что за народ пугливый пошёл! Городские, неприветливые, даже говорить не хотят!

— Но хоть эти ваши, из леса, — внезапно закряхтел старик за дверью, — приветливее оказались. Они к нам зашли, чаю попили, поели, теперь вас ждут.

— Врут, — жёстко отрезал Василий. — Не слушайте.

— Может, и врут, — согласилась кудрявая женщина. — А может, и нет. Проверить-то надо, а? Вдруг они там, у нас, сидят и вас ждут, пока вы тут партизанов изображаете?

Никто им не ответил, но Алина видела, как тень злости мелькнула на лице Егора. Он никак себя не выдал, только стиснул челюсть так, что на скулах проступили бугры, и поудобнее перехватила ружьё. Наверное, будь бы его воля, он бы с удовольствием их всех перестрелял.

Воронова бы тоже. Отомстила бы за Илью.

Она старалась не двигаться, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Стояла в тени, елозя зрачками по полу, лишь бы снова не видеть этих лиц, не слышать надоедливых, монотонных голосов, которые осточертели ей за прошлую ночь.

— А твой-то дружок выбрался давно, — какая-то тварь, чей смутный силуэт проглядывался сквозь кухонную тюль, обратился к ней, и Алина застыла. — Он живой, представляешь? Выбрался давно, а ты его уже похоронила!

Воронова ничего не ответила, только отвернула голову в сторону, будто хотела раствориться в темноте комнате и скрыться от непрошенного, липкого внимания.

— Мальчик твой просто вниз ушёл, а потом вышел с другой стороны, у леса. Он нас спрашивал: «Где Алина?», «Где моя Алина?». А мы ему сказали, как есть: «Она тебя бросила, предала». И он заплакал, — тварь выдержала паузу. Алине показалось, что она слышала, как он облизнулся. — Знаешь, что он нам потом сказал?.. «Я ещё вернусь сюда, но больше не хочу видеть в своих девушках такую предательскую свинью!»

Щёлк.

В голове Алины что-то громко щёлкнуло, будто сняли предохранитель, и её прорвало. Она рванула к окну, рывком отдёрнула штору и ткнула в лицо этой твари двумя средними пальцами.

— Да пошёл ты, мразь! Пошёл ты на хер!

За окном стоял мужчина во фланелевой рубашке. Тот самый, что напал вчера на Илью, и это разозлило Алину ещё больше. Она выплёвывала маты ему в лицо, и в каждом слове её сквозила откровенная ненависть.

Мужчина улыбался. Сначала обычно, а потом шире, растягивая рот в неуместно-радостной улыбке. Его тёмные глаза были пустыми, без тени живой искры, и походили на глаза мёртвой рыбины.

— Какая ты смелая, — протянул он.

Воронова прижала средний палец прямо к стеклу.

— Подавись, сука!

На секунду зависла тишина, голоса стихли, качели перестали скрипеть во дворе.

А потом — бам!

Разинутая пасть стукнулась о стекло. Острые клыки прошлись по поверхности, противно и с визгом, оставляя за собой мутноватый капли слюны.

Алина испуганно отшатнулась назад, ударившись поясницей о стол, но не убежала. Стояла, обуреваемая смесью злости и страха, и смотрела широко раскрытыми глазами на разинутый рот твари, полный острых клыков, напичканных в несколько рядов.

— Закрывай! — рявкнул Энимор.

Дима и Егор подскочили к окну одновременно. Один с глухим шорохом задёрнул шторы, а второй оттащил Алину вглубь дома, подальше от окна. Воронова дрожала всем телом, но не плакала. Она смотрела на тёмное окно и жадно хватала губами воздух.

— В спальню её, — приказал Василий. — Пусть отоспится. Егор, Дима — с ней. Чтоб не натворила глупостей.

Никто не спорил. Егор крепко подхватил её под локоть, Евстигнеев — под другой, и вдвоём они отвели её в маленькую спальню. Алина шла, почти не перебирая ногами. Покорная и опустошённая, она не могла думать ни о чём, кроме Ильи.

А вдруг ей сказали правду?

Вдруг он жив?

Жив, и ненавидит её теперь…

Воронову усадили на скрипучий диван, сунули в руки кружку с холодной водой. Керамика обожгла ладони, и она машинально обхватила её пальцами.

— Пей, — сказал Егор. — И успокаивайся давай.

Она сделала глоток, и горло обожгло приятным холодом.

— Это был он, — прошептала Алина. — Тот, кто на Илью напал, кто его…

— Мы поняли, — перебил Дима. Не грубо, скорее мягко и устало, смывая все формальности. — Поняли, правда. Алин, ты молодец. Ты просто красавица. Мы бы на твоём месте так же поступили, но больше так не делай. Пожалуйста.

Они сидели с ней, пока она не успокоилась. Наверное, только через полчаса её руки перестали дрожать и из взгляда исчезла та лихорадочная, колючая резкость, заставляющая её кидаться на амбразуру. За окнами всё ещё шептали — голоса звучали глуше, чем раньше, будто все твари скопились у фасада, у крыльца, и теперь, вероятно, терроризировали командира, оставшегося на кухне комнате.

— Поспи, — сказал Дима, устраиваясь в старом продавленном кресле. — Мы тут побудем, с тобой, — Он коротко, почти весело усмехнулся — уголок рта дёрнулся вверх, но глаза остались серьёзными. — На случай, если ты вдруг ещё раз рванёшь с кем-то цапаться.

Алина закрыла глаза. Попыталась устроиться поудобнее на кровати, отключиться, отдаться усталости, но сон не шёл.

Она лежала на старом диване, ощущая, как пружины впиваются в бок, укрытая чужим, колючим пледом, и слушала тишину. Евстигнеев сидел в кресле у двери, Егор — на полу, привалившись спиной к стене, и оба молчали. В комнате было темно, только из-под двери пробивалась тонкая полоска света с кухни, и в этом полумраке лица мужчин казались серыми, почти неживыми.

И в тишине поползли холодные, липкие мысли.

Почему они ей поверили? Сразу. Без вопросов, без смеха, без требования предоставить факты. Она вывалила на них историю про нападение и проваливающегося в асфальт парня, про тварей, про закольцованную дорогу, а они просто кивнули и поехали проверять. Будто были к этому готовы.

И на какие учения они ехали с таким запасом сухпайка и воды? Этого добра было прилично — ящики стояли на кухне, расставленные вдоль стен, штабелями, как в армейском складе. Воронова прикинула: недели на две точно хватит, если питаться экономно. Неужели на обычных учениях возят с собой столько провианта?

И Энимор. Он слишком спокойно отреагировал тогда, возле машины, когда они обнаружили в «Солярисе» пустоту вместо аккумулятора. Сказал: «Мародёрят, что ль», — и всё. Будто для него это было досадной, но ожидаемой неприятностью.

Или, может, она себя лишний раз накручивает? Придумывает то, чего нет.

Свихнулась за сутки и теперь параноит, ищет заговоры там, где их нет, и готова любой шорох принять за нападение…

Алина села на диване.

Дима медленно поднял голову и сонно моргнул.

— Ты чего?

— Пить хочу, — соврала она.

— Вон, на столе кружка.

Она сделала глоток, подождала, пока Евстигнеев снова откинется в кресле и засопит, прикрыв глаза, и тогда бесшумно выскользнула в коридор. Она ступала так тихо, что половицы не скрипнули ни разу.

В доме было пусто и темно. Свет горел только на кухне, где Энимор разложил оборудование.

Алина подкралась ближе. Выглянула из-за угла, совсем чуть-чуть, так, чтобы видеть спину командира. Он сидел за столом, склонившись над потрёпанным блокнотом, и говорил. Негромко и монотонно, будто диктовал сам себе.

— Отчёт для штаба. Временная отметка: двадцать три четырнадцать. Объект предварительно классифицирован как пространственный, класс КУБ-П… — слова слегка смазались шорохом на фоне, — гражданское лицо, вероятно, ещё не спит.

Энимор встал. Стул шаркнул ножками по деревянным доскам, и Алина нырнула назад, в темноту коридора, прижавшись спиной к холодной стене.

— Продолжу запись в дальней комнате.

Воронова вернулась в спальню раньше, чем Василий застал бы её за подслушиванием.