Грибной сезон

Глава 1

Сергей вернулся домой в половине восьмого, из кухни вкусно тянуло жареной картошкой. С грибами и холодным домашним квасом это был бы настоящий праздник, но грибы только предстояло набрать, благо, что на Карельском перешейке, наконец, прошли дожди и второй «слой» уже начался.

— Я на кухне! — крикнула Мара. — Раздевайся и мой руки.

Он усмехнулся. Мара всегда говорила это таким тоном, словно ему семь лет, но Сергею это даже нравилось.

На кухне она стояла у плиты в старом застиранном халате, уже тесном на животе. Волосы собрала в пучок, на лбу блестела испарина. Она повернулась к нему для поцелуя, и Сергей сразу почувствовал: что-то не так.

— Что случилось?

— Ничего. Садись, ешь.

Она поставила перед ним тарелку с котлетой и жареной картошкой, налила домашнего квасу в большую кружку и села напротив, подперев щёку кулаком.

— Мара.

— Приехала Ольга, — сказала она.

Сергей не сразу вспомнил, о ком речь. Потом сообразил: тётка, заменившая Маре мать после того, как ту задрал медведь на заимке. Ольгу Мара вспоминала редко и всегда одинаково: строгая, страшная, лучше бы вам не встречаться.

— И где она?

— В магазин ушла, за шерстью. Сказала, будет вязать пинетки внучке.

Сергей хмыкнул.

— Внучке? У неё что, своё УЗИ в кармане? Может быть, будет мальчик.

Но Мара не улыбнулась.

— Серёж, лучше бы тебе уехать на выходные…

Сергей отложил вилку и уставился на невесту.

— Это ещё зачем?

— Так будет проще.

— Кому?

— Всем.

Он задумался, разглядывая Мару, которая сидела бледная, напряжённая и старалась избежать его взгляда.

— Я, вообще-то, дома, — сказал он. — Но я попробую поладить.

— Не надо, — быстро ответила она. — Не выйдет.

— Да что она за человек-то такой? Что, всё так плохо?

Мара взяла его за руку. Кончики пальцев у неё были холодные.

— Поезжай с друзьями на рыбалку! Пожалуйста. Я разберусь с Ольгой до вечера воскресенья и всё будет хорошо.

Сергей помолчал. Упрямиться не хотелось, но и отступать, без веской причины, тоже.

— Ладно, позвоню Игорю. Может, махнём на Вуоксу с ночёвкой, он сам предлагал не так давно.

— Хорошо. И ещё… обещай, что не пойдёшь глубоко в лес. В любой лес, хорошо? Только рыбалка и не отходи от воды.

— А как же мне дрова-то набрать? — Сергей не знал, как реагировать на эту просьбу.

— Если уж никак, то не ходи один.

— Да почему же?

— Просто обещай.

Она смотрела на него так, что он невольно кивнул.

— Ладно, обещаю.

В замке повернулся ключ. Они отпрянули друг от друга. Через секунду на кухню вошла Ольга.

Высокая, с тяжёлыми волнами смоляно-тёмных волос до пояса. Лицо у неё было не старое, но жёсткое, обветренное, ноль косметики. Она окинула взглядом Сергея, тарелку перед ним, подметила руку Мары на столе.

— Ну, здравствуй, — сказала она низким хрипловатым голосом. — Это ты, значит.

Сергей встал.

— Здравствуйте.

Ольга ничего не ответила. Поставила чайник, достала чашку, уверенно, по-хозяйски, будто бывала здесь не раз.

— Давно вы не виделись? — спросил Сергей, лишь бы нарушить молчание.

— Давно, — отрезала она. — Мара от меня бегает.

— Я не бегала, а на учёбу… — тихо сказала Мара.

— Вижу я твою учёбу, — буркнула Ольга, скользя взглядом по её животу.

Потом снова повернулась к Сергею.

— Жениться думаешь?

— Через месяц распишемся. Документы уже подали.

— Через месяц… — повторила она, примеряя слова. — А меня и не позвали.

На её запястье Сергей заметил кожаный браслет со сложным узлом.

— Ты, парень, с виду ничего, — сказала Ольга. — Только девку мне попортил.

Сергей набычился.

— Она не вещь, чтобы её портить.

Ольга словно его не слышала.

— Рожать ей надо в Сибири. Там воздух правильный.

— Она сама решит, где ей лучше.

— Сама? — Ольга перевела взгляд на Мару. — Решила?

Мара молчала, опустив глаза. Но покорности Сергей не увидел.

Он почувствовал, что надо оставить их одних. Отодвинул стул и встал.

— Прогуляюсь, — сказал он. — Остыну, покурю.

— Иди, — кивнула Ольга.

Он вышел во двор и целый час бродил вокруг дома, курил, смотрел на освещённые окна кухни. Потом свет там погас, загорелся в спальне. Когда он вернулся, Ольга сидела в комнате с журналом. В ванной шумела вода.

— Я тут подумал, — сказал Сергей, не глядя на неё. — Друг звал на рыбалку. Съезжу на выходные.

— Вот и правильно, — сказала Ольга, переворачивая страницу. — Отдохни.

Он прошёл на кухню, налил себе воды прямо из-под крана. В этот момент из ванной вышла Мара — в халате, с мокрыми волосами. Увидела его, подошла быстро, схватила за локоть.

— Что ты ей сказал?

— Что уеду. Ты же сама просила.

— Я просила… — Она сжала его руку сильнее. — Только знаешь, лучше никуда не езди. Слышишь? Останься в городе. У друзей, где угодно, только не уезжай, где лес.

— Ты сама-то понимаешь, что говоришь?

— Да. Просто послушай меня.

Её зрачки расширились, лицо стало ещё бледнее.

— В лес не ходи. И из города не уезжай.

— Мара…

— Не спорь. Не подведи меня.

Она отпустила его и ушла в комнату. Оттуда донеслось:

— Что, шептались? — голос Ольги.

— Ничего, — ответила Мара. — Всё нормально.

Сергей достал телефон, написал Игорю. Ответ пришёл почти сразу: «Старик, извини, меня в смену воткнули. В другой раз».

Он убрал телефон. «Ох уж эти беременные, семь пятниц на неделе»…

Оставаться дома и самому не хотелось. Ночевать у приятелей — тоже. Хорошо, есть гараж: раскладушка, старый туристический коврик, тишина и запах машины. Машины еще нет, а запах уже есть. Утром можно и самому рвануть на Вуоксу, порыбачить, удочки-то в гараже. Лодку взять в прокат на базе.

Он вытащил из кладовки давно собранный рюкзак и позвал Мару.

— Ладно, я поехал. В воскресенье к одиннадцати вечера вернусь. Позвоню оттуда, если связь будет.

Она подошла, поцеловала его и тихо сказала:

— Будь осторожен. Помни, что обещал.

От её голоса ему стало не по себе.

Он уже спускался к лифту, когда в дверях появилась Ольга.

— А меня проводить?

Сергей обернулся.

— Куда?

— До аптеки. Мара сказала, что она тут недалеко.

Они вышли на улицу. Августовский вечер уже темнел, белые ночи кончились. Сергей молча довёл её до угла и показал на зелёный крест через дорогу.

— Злишься на меня? — спросила Ольга.

— С чего бы?

Она посмотрела на него внимательно, взвешивала.

— Угодишь мне — и будешь как родной.

— Это как?

— Грибов мне привези. Ваших, местных. Белых, подосиновиков. Чистых, крепких.

Сергей невольно усмехнулся.

— Грибов?

— Я видела в кладовке корзину. Значит, любишь это дело. Он промолчал. В памяти сразу всплыла Марина просьба. Или, точнее, приказ не ходить в лес. — Ну что? — спросила Ольга. — Побалуешь гостью? Сергей помедлил, прикидывая. «Победителей не судят»… Упрямо дернул плечом. — Ладно. Будут вам грибы. Ольга кивнула, словно заказчица, которой только что пообещал подрядчик сдать работу точно в срок, развернулась и, не попрощавшись, направилась к аптеке.

* * *

Сергей добрался до гаража, переобулся, достал резиновые сапоги, штормовку и старую корзину. Подумал и вытащил из рюкзака пакет с собранным дома перекусом. На удивление быстро задремал на раскладушке, а на рассвете, проснувшись за пять минут до будильника от утренней прохлады, поехал на первую электричку.

Удельная встретила Сергея обычной суетой. Утренние электрички сейчас превратились в транспорт грибников: многие в резиновых сапогах и с корзинами, молчаливые и с лицами, как будто собрались на войну, а не на «тихую охоту».

Сергей уже взбежал по ступеням к кассовому залу, когда заметил её.

Старуха стояла у подножия каменной лестницы с тележкой, ручка которой была обмотана выцветшей синей изолентой. Люди обходили её стороной, как яму в асфальте. От неё тянуло тяжёлым запахом, смесью давно не стираной одежды и мочи. Она смотрела перед собой, но не на ступени. Мутные, белёсые глаза глядели сквозь вокзал и людей, словно она уже была там, куда шла, и просто ждала, пока тело догонит душу.

Сергей притормозил. Что-то в ней было неправильно. Не страшно, просто неправильно. Как трещина в стене, которую замечаешь только во время бессонницы.

Он спустился, взял ручку тележки. Дуга была липкой от грязи. На тележке лежал мешок из-под сахара, а в нём что-то тяжёлое, укутанное в тряпьё.

— Вам помочь?

Старуха не ответила. Только медленно повернула голову. Глаза её моргнули и вдруг стали обычными, светло-серыми. Только очень острыми.

— Иду, чего шумишь, — сказала она хрипло. — Ты не волнуйся, я тихонечко.

Кожа у неё была холодная и сухая, как пергамент. Она опиралась на руку Сергея тяжело, без кокетства. Добрались наверх, и она вдруг выпрямилась, будто помолодела на десять лет.

— Спасибо, добрый человек. Дальше проводишь? До платформы.

Сергей посмотрел на часы. Восемь минут до электрички. Успеет.

— Пойдёмте.

У турникета для крупного багажа он протолкнул тележку вперёд, старуха прошла следом. Никто их не остановил. Контролёра не было.

Они шли по платформе. Тележка скрипела так, что несколько человек обернулись.

— Дальше я сама, — сказала старуха. — Спасибо, добрый человек.

Сергей кивнул и бросился назад, к кассам. Очередь была человек в десять, до поезда пять минут.

Он достал телефон, когда его тронули за локоть.

— Молодой человек, будьте добры, возьмите мне билетик.

Перед ним стоял старик в выгоревшей штормовке и таких же брезентовых штанах. Борода седая, аккуратная, но волосы на голове спутанные, давно не знавшие расчёски. Поверх копны чудом держался берет.

И — корзина. Точно такая же, как у Сергея. То же плетение, та же ручка, даже потёртости на том же месте. Явно их делал один мастер.

Сергей не любил хитрецов, которые лезут без очереди. Но тут глянул на корзину и замялся.

— Куда?

— До Заходского.

Позади недовольно буркнули.

Сергей собирался брать до Кирилловского. Но раз так — пусть будет Заходское. Лес-то один и тот же.

— Давайте деньги.

Старик протянул бумажки и мелочь, заранее подготовил, чтобы без сдачи. Сергей сунул деньги в окошко.

— Два до Заходского.

— Только туда? — равнодушно спросила кассирша.

— Да.

Он забрал билеты, протиснулся мимо очереди под звук приближающегося поезда, вручил старику его билет.

— Держите. Кажется, поезд уже подходит.

Они вместе вышли на платформу, когда электричка открыла двери. Сергей бросил взгляд по сторонам — давешней старухи не было видно. Он запрыгнул в вагон, нашёл свободное место у окна, бросил рюкзак на полку, корзину поставил под сиденье.

Но стоило воткнуть в уши наушники, как рядом опустился старик с двойником его корзины.

— Я смотрю, ты тоже за грибочками? — ухмыльнулся он.

Сергей вздохнул, вытащил один наушник.

— Тихую охоту уважаю.

— А супруга не против? — старик не отставал. — Одну же оставляешь, а потом ей чистить, варить…

— А с чего вы взяли, что у меня есть супруга?

— Так ведь видно же, — ухмыльнулся дед. — Кто свободен, а кто уже нет…

Сергей хотел спросить, как он это определяет, но осекся — слово за слово, начнется дорожная болтовня, а он хотел спокойно подремать или подумать о своём. Но и демонстративно игнорировать старшего по возрасту тоже было неудобно.

— Тёща приехала, очень грибы любит, — нехотя пояснил Сергей.

— Ох, добрая душа, — улыбаясь, покивал старик. — Тёще надо угождать, да…

Сергей молча вставил наушник обратно и отвернулся к окну. За стеклом мелькали столбы, гаражи, новостройки, вот и город закончился.

Через десять минут неугомонный старик снова тронул его за локоть. Пришлось опять вынимать наушник.

— Слушай, парень, я вот подумал и решил, что хочу тебе одно местечко показать. Грибов там — бери косу и коси, лишь бы год был влажный. И белые, и красные, и волнушки. И никто про то место не знает, кроме меня.

Сергей посмотрел на него с интересом.

— Далеко?

— Час ходу от платформы. Ну, может, чуть больше.

— Там же уже танковый полигон начинается.

— Полигон, да не тот. Увидишь, — загадочно усмехнулся дед.

— А не жалко своё место раскрывать? — Сергей прищурился. Грибники местами не делятся. Это закон. — С чего такая щедрость?

— Мне не жалко. — Старик полез в корзину, достал солдатскую флягу в брезентовом чехле, отхлебнул, крякнул. — Был бы интерес, я бы своим показал, передал бы по наследству. Да не любят они ни грибы, ни собирать. Сам-то я ох как люблю это дело. А кто тоже любил — той уж нет. Да и отходился я, здоровье не то стало по лесам скакать.

Он замолчал, отвернулся. Сергей заметил, как дёрнулась у него щека.

— Ладно, — сказал Сергей. — А почему мне?

— А хороший ты человек. Я же видел, как ты старой помог.

В Зеленогорске Сергей вышел в тамбур — покурить и заодно отвязаться от старика. Достал сигарету, щёлкнул зажигалкой.

— Не торопись, милок, — раздался сзади знакомый голос.

Он обернулся.

У стенки вагона стояла та самая старуха. Тележки при ней не было. И сама она изменилась: подобралась, распрямилась, даже лицо стало живее. От неё больше не тянуло той тяжелой, затхлой вонью, что на вокзале.

Сергей так и застыл с сигаретой в пальцах. В этот момент двери закрылись, и поезд тронулся.

— Вы… как здесь?

— Так же, как и ты, — сказала старуха и легко подалась вперёд. Светло-серые глаза впились ему в лицо. — Все мы в одном поезде.

Сергей от неожиданности даже машинально шагнул назад.

Старуха покосилась через стекло двери в вагон, на дремлющих пассажиров.

— Грибного даже запрягла… Ну и ну.

Потом снова посмотрела на Сергея.

— Не моё дело, конечно. Только не люблю, когда в чужом огороде шастают, как в своём.

— Не понимаю, — сказал Сергей.

— И не надо. Купи свечку.

Она вдруг протянула ему светло-бежевую свечу.

— Спасибо, не надо, — сказал Сергей и выставил ладони вперёд.

— Купи. Чистый пчелиный воск, лучше, чем в церковных свечах. Пригодится.

— Да не нужна она мне.

— Купи.

Последнее слово старуха произнесла так, что у Сергея на мгновение побежали мурашки по спине.

«Чёрт с ней», — подумал он и полез в нагрудный карман. Кошелька Сергей не носил, деньги держал так, россыпью. Достал и хотел найти пятьдесят рублей, но сверху лежала красная пятисотка. Старуха мгновенно выхватила купюру и тут же сунула за пазуху.

— Хватит этой.

Она взялась за ручку двери в соседний вагон, потом обернулась:

— Не теряй. И не дай погаснуть, когда зажжёшь. Погаснет — и тебе конец.

Сергей машинально сунул свечу во внутренний карман. Он ещё собирался что-то сказать, но старуха уже ушла.

Постояв секунду в тамбуре, он вернулся на место с неприятным чувством, понимая, что его только что провели самым дурацким образом.

Старик-попутчик, когда он пробирался на свое место, улыбнулся и протянул флягу. Сергей отрицательно мотнул головой.

Остаток пути ехали молча. Дед смотрел перед собой, прикрыв глаза, а Сергей — в окно, на мелькающие деревья и столбы, и всё время думал о старухе, о свече и о том, что эта поездка с самого начала пошла как-то не так.

* * *

Они вышли в Заходском вместе с тремя десятками таких же грибников. Сергей почувствовал, что портянка в сапоге сбилась, сел на лавку и стянул сапог.

— Ты чего там застрял? — окликнул его дед.

— Сейчас.

Дед даже поднялся обратно на платформу.

— А, портянки… Мать их. Меня, кстати, Фёдором зовут.

— Сергей.

Сергей перемотал портянку, натянул сапог, притопнул. Теперь было в самый раз.

— Ну что, пошли?

— Пошли, Серёжа.

Почти час Сергей шагал за своим проводником. Фёдор время от времени прикладывался к фляге, из которой будто и не убывало, и всякий раз предлагал Сергею «сделать глоточек». Тот отказывался, сперва из осторожности, потом уже из принципа. Иногда старик принимался рассуждать о грибах.

— Народ дикий, — монотонно бубнил он. — В лес ходят, а знают пять грибов, ну десять от силы. А их — больше сотни. И каждый по-своему годен. Один с картошечкой, другой на засол, третий сушить, четвертый — в суп…

Сергей почти не слушал, шёл молча следом и поддакивал, когда Фёдор требовал подтверждения.

Понемногу он начал жалеть, что вообще связался со стариком. Лес здесь был ему более-менее знаком, и в тайные места он не верил. Ещё немного пройти — и начнётся полигон: пустырь, накатанные танками дороги, песок и камни. Формально они и так уже идут по его территории.

Грунтовка как-то незаметно сузилась до тропы. Других грибников видно не было, все давно уже свернули в лес.

Сергей вспотел от интенсивной ходьбы и уже подумывал послать Фёдора к чёрту. Но тот вдруг отодвинул ветки молодых ёлок. За ними открылась ещё одна тропка — узкая, почти невидимая.

— Во, почти пришли, — сказал он, снова прикладываясь к фляге. — Теперь совсем недалече.

— В смысле? — с раздражением спросил Сергей.

— Ручей перейдём — и на месте.

— Какой ручей? Вроде нет тут ручья.

— Есть.

Вскоре они действительно вышли к воде. Неширокий, в два шага, ручеек с тёмной, чайного цвета водой, струящийся между позеленевших камней. Фёдор ступил на камень, шагнул — и оказался на другом берегу. Сергею захотелось умыться. Он присел и занёс руку над водой.

— Ты что делаешь?

Голос Фёдора прозвучал глухо и зло. Сергей поднял голову.

— Умыться хочу. А что?

Солнце било прямо в глаза, и лица старика он толком не видел. Только показалось вдруг, что оно распухло и побледнело.

— Ты хоть знаешь, откуда течёт эта вода?

Голос его звучал иначе: медленнее, и слова выговаривал он с трудом.

«Да он же вусмерть пьян, — с досадой подумал Сергей. — И зачем я вообще за ним попёрся»?

— Из болота, — сказал он. — Или откуда?

— Потом узнаешь. Перебирайся быстрее.

Ишь, раскомандовался! Сергей подавил едкий ответ, шагнул на камень — и тут же потерял опору. Камень оказался скользкий от покрывавшей его слизи. Тело качнуло, и он с плеском рухнул в ледяную воду, чуть не выпустив корзину из руки. На берег он выскочил сразу, ошарашенный, злой и насквозь мокрый.

— Эх, да что же за невезение, — покачал головой Фёдор. — Сымай одёжку-то, да отжимайся. Не май месяц…

Красный от злости и стыда за свою неловкость, Сергей сорвал с себя мокрую одежду и принялся выкручивать. Хорошо ещё, что на нём был флис, хоть и сырой, а всё же греет.

Пока он возился, Фёдор куда-то исчез. Вернулся, когда Сергей вылил воду из сапог и натянул их на сырые портянки.

— Ну что, теперь-то не откажешься? — сказал старик и почти насильно сунул ему флягу. — Глотни, согреешься.

Сергей подумал, что сейчас это уже хорошая идея, и больше не ломался. Сделал несколько больших глотков. Он ждал крепкого спиртового прогрева, но настойка оказалась неожиданно слабой. По дёснам вдруг скользнуло что-то мелкое, вязкое. Сергей брезгливо сплюнул.

Фёдор тут же отобрал флягу и сам отхлебнул.

— Чего плюёшься?

— Что у тебя там? Осадок какой-то…

— Осадок, — передразнил Фёдор. — Много ты понимаешь.

Послевкусие было странное, но не сказать чтобы совсем мерзкое. Как будто настойку делали на грибном бульоне с добавлением лесных ягод. По телу между тем уже расходилось тепло.

— Ну что, согрелся?

Сергей кивнул. Он поднял голову — и только теперь заметил, что солнце исчезло. Ещё недавно небо было чистым, а сейчас его затянуло серыми тучами.

— То-то же, — Фёдор довольно закрутил крышку. — А ты не хотел.

Сергей подошел ближе к воде.

— Так откуда течёт ручей? — спросил он и запнулся. Он ясно помнил, что с той стороны вода бежала справа налево. Теперь же, на другой стороне, она текла… тоже справа налево. Как же так?

Фёдор опять не ответил. Только молча махнул рукой и пошёл вглубь леса. Сергею ничего не оставалось, как идти следом.

Шёл старик вроде бы не быстро, но Сергей всё время отставал. Казалось, Фёдор рядом, только что маячил между стволами, а стоило на секунду отвлечься, как светлое пятно его штормовки уже мелькало где-то далеко впереди.

Наконец Сергей остановился, тяжело дыша. Он устал, хоть и не привык жаловаться на физуху, а деду, даром что тот старше его более чем в два раза, всё нипочем. «По лесам бегать уже не могу», ага. Чёрт же дёрнул связаться с этим алкашом!

Он вытащил телефон. Сейчас посмотрит по карте, куда его завел дед, и навигатор быстро всё прояснит. Сергей нажал кнопку, но экран остался чёрным. Он нажал ещё раз, потом ещё. Потряс телефон, стукнул им о ладонь. Всё было без толку.

— Да что за жопа…

Аппарат был заряжен почти полностью. В электричке ушло всего ничего, дед не дал потратить на музыку и чтение. А теперь толку от смартфона столько же, сколько от камня в кармане. Сергей огляделся. Пока они шли сюда, он по сторонам почти не смотрел, не запоминал ориентиры, полагаясь на телефон и на Фёдора. Лес, шум деревьев, место незнакомое.

Небо окончательно затянуло серой мутью, Сергей перестал понимать где находится солнце и потерял направление. Он остановился, шаря глазами по лесу и пытаясь найти известные ориентиры. Но место было совершенно незнакомо ему. Где вообще он оказался? И куда делся дед?! Сергей резко развернулся и едва не уткнулся в Фёдора. Тот как-то оказался позади и сейчас стоял, запрокинув голову и распахнув рот, куда стряхивал последние капли из своей фляжки. Наконец, убедившись, что больше из нее ничего не выжать, он рукавом обтер губы и как-то недобро прищурился на Сергея.

— Ну и где грибы? — нервно рявкнул Сергей. Его раздражала сырость в сапогах и одежде, а старик с этой дурацкой флягой начал бесить просто неимоверно.

— Глаза разуй! Везде! — Фёдор обвёл рукой и, чуть не задев плечом Сергея, двинулся вперёд.

Он уже хотел было сказать что-то злое, но вдруг увидел в паре метров подосиновик со шляпкой размером с кулак. Гриб был безупречен, как с картинки. Сергей срезал его, посмотрел на чистый срез — ни одной дырочки. Пока укладывал добычу, приметил ещё один, рядом третий. Азарт тут же захлестнул его, вытеснив из головы и Фёдора, и всё остальное.

— Ты собирай, собирай, — донёсся голос старика уже слева. — Я тут рядом побуду. Если что — кричи.

Что-то почудилось Сергею в интонации деда. Он притормозил, пристально уставился на Фёдора. Но тот выглядел расслабленно и безобидно, и ножа в руках у него не было. Фёдор легко, для своего возраста, наклонился, вырвал из земли крупный гриб, оторвал ножку, небрежно отбросил, а шляпку отправил в корзину.

Сергей пожал плечами — ножка тоже своё стоит — и вернулся к сбору. Грибов тут было не косой косить, надо искать. Зато каждый экземпляр шёл элитный: боровики с бурыми тугими шляпками, подосиновики, ладные, как с витрины. Сергей приседал и резал, и думал только об одном — как поставит эти трофеи перед Ольгой. Лучше грибов и в Сибири не сыскать.

Он опомнился, лишь когда корзина наполнилась с верхом и грибы начали вываливаться через край.

— Ну всё, хватит, пожалуй.

Завязав корзину покрепче, потянулся, оглянулся — и только теперь заметил, как сильно стемнело. Странно: как он вообще разглядывал грибы в этих сумерках?

Сергей вновь вытащил и проверил смартфон, но ничего не изменилось, как был экран черным, так и остался. Значит, без связи, часов и фонарика. Плохо.

Сергей прислушался, не слышно ли где хрустит валежник под ногой Фёдора? А может гул далекого состава? Тишина под вечер наступила почти абсолютная, пропал даже шум ветра в верхушках деревьев. Без Фёдора он до полной темноты не выберется.

Сергей сложил руки рупором и заорал, едва не сорвав голос.

— Фё-о-о-дор!

Но в ответ только слабое эхо один раз передразнило его.

«Бросил меня здесь, что ли? Сейчас, наверное, уже топает к электричке да посмеивается…» Сергей не на шутку разозлился, но страха не было: он был уверен, что выйдет или к путям, или к военному полигону. Там, если прошагать прямо, выйдешь на автотрассу. А надо слушать звук поезда, грузовые составы идут раз в час точно, можно взять направление. Главное в таких случаях — идти прямо, куда-нибудь да выйдешь, не тайга всё же. Ну, а если придется ночевать в лесу… Как-нибудь перетерпит, опыт есть. Попробует костёр разжечь, например.

Он застегнул молнию штормовки до самого подбородка, подхватил ставшую приятно тяжёлой корзину и шагнул в чащу, прислушиваясь и всматриваясь.

Темнота пришла не по-питерски, постепенно, а разом — как если бы кто-то накрыл лес ладонью. Сергей побрёл почти наугад, выставив перед собой свободную руку, чтобы не напороться на острый сук. Но через полчаса взошла луна, заливая лес мертвенно-бледным светом. Под лесной полог пробивалось немного, но привыкшие к темноте глаза стали различать гораздо лучше.

Сначала он решил, что «это» ему лишь чудится, от усталости и сумерек. Но потом он понял, что это не галлюцинации уставшего разума, а реальность: позади, выше подлеска и больших деревьев, вибрировал воздух. Там что-то перемещалось, невидимое, массивное, очень большое и живое. По спине прошёл древний холодок, какой бывает, когда кто-то бесшумно и пристально смотрит в затылок.

Сергей замер, даже почти перестал дышать. Тишина… Но в ней явно кто-то был.

Бездействие было подобно пытке. Адреналин требовал выхода. Сергей сделал аккуратный шаг в сторону от угрозы, потом еще один. А на третьем под ногой предательски хрустнул хворост. В тишине звук раздался пистолетным выстрелом. И сразу где-то в пятидесяти шагах от него что-то мягко и мощно ткнулось в землю. Это был не стук и не треск, а будто босиком, на цыпочках, шагнул великан, который очень не хочет, чтобы его услышали. Только нога эта была слишком длинной и опускалась откуда-то сверху, с высоты деревьев.

Он не стал всматриваться, а наоборот, тут же отвернулся. Какая-то древняя, ещё не оглушённая страхом часть его знала: оборачиваться нельзя. Что увидеть это — хуже, чем просто чувствовать. Он пошёл быстрее, едва сдерживаясь, чтобы перейти в панический бег.

То, что было позади, тоже двинулось за ним. Оно не приближалось и не отставало, держало расстояние, шагало над лесом, переставляя что-то длинное и членистое поверх крон, и деревья едва шумели под ним, верхушки тёрли его пузо, и лес оседал, пригибался, но всё равно было тихо, словно в ушах Сергея была вата. Но он чувствовал это нечто, как чувствуют грозу до первой молнии, поверхностью кожи, неприятным ощущением в груди, вдруг слабо занывшими корнями зубов. Сергей поймал себя на том, что его ноги дрожат. Если бы не густой лес с торчащими кругом сухими ветками, о которые выколоть глаза не было никакой проблемы, он бы уже давно бежал, дико крича и размахиваясь руками. Только образ невесты удерживал его рассудок.

Вот тогда он и увидел огонёк.

Бледный, чуть голубоватый, размером с апельсин, он висел между деревьями шагах в двадцати впереди. Едва колебался в неподвижном воздухе. Сергей резко затормозил.

Его уже звали сегодня. Шёл за светлым пятном Фёдоровой штормовки — и вот чем кончилось. А теперь снова манят. Куда-то во тьму.

Но позади что-то приближалось — неумолимо, как смена дня и ночи. Огонёк звал настойчивее, то разгораясь ярче, то почти сливаясь с темнотой. Сюда. Иди сюда.

— Не пойду, — прошептал он. Вышло жалко: губы едва шевелились.

Огонёк понял. Качнулся вбок, отплыл на пару шагов и терпеливо замер.

За спиной снова опустилась жуткая масса. Ближе. Сергей затылком почувствовал колебание воздуха — волну, пришедшую оттуда. И понял простую вещь, от которой во рту стало кисло: выбора нет. Сзади — то, на что нельзя смотреть и от чего не убежать. Впереди — огонёк, который, может быть, ведёт в другую пасть. Но огонёк хотя бы светит.

Сзади ухнуло, почти на уровне инфразвука. Желудок свело.

— Ладно, — выдохнул Сергей. — Веди, бесовский огонь.

И пошёл, подозревая ловушку. Просто идти было больше некуда.

Огонёк дал приблизиться и, когда между ними осталось шагов восемь, полетел, огибая стволы. Сергею оставалось повторять его путь — и дело пошло легче. Тот летел ровно, не ускоряясь и не отставая, держал расстояние, не желая подпускать ближе.

Они вышли на прогал. Под сапогами зачавкало, потянуло болотом. Сергей напрягся. Но за спиной давление чужой воли слабело — с каждым шагом по чавкающему мху то, большое, оставалось позади, не желая заходить туда, куда вёл огонёк.

Корзина оттягивала руку. Сергей с удивлением понял, что всё это время тащит её с собой. Поставил, разжал пальцы.

«Завтра найду, — подумал он. — Если это завтра наступит».

Огонёк привёл его к холму у края болотца и остановился, стал ярче и начал увеличиваться, как воздушный шарик, который надувают, и вдруг беззвучно исчез, оставив Сергея перед холмом, к которому сразу подступила темнота.

Сначала Сергей решил, что это просто бугор, поросший кривым ельником. Потом разглядел в склоне полуоткрытую дверь, низкую, сделанную из толстых потемневших досок, а рядом с ней оконце, больше похожее на бойницу, маленькое, только голову просунуть. В оконце поблёскивало стекло. Землянка вросла в холм так, что снаружи её выдавала только дверь да это слепое, отсвечивающее слабым отблеском окошко.

Итак, землянка. Или же пасть какого-то метаморфа-монстра. Сергей уже готов был поверить во что угодно.

Позади, в глубине леса, раздался резкий хруст. Такой звук могло бы издать толстое дерево, которое сломали, как спичку. Это было пока еще достаточно далеко, но Сергей не стал выжидать, будет ли следующий хруст ближе. Он давно оставил попытки рационального объяснения, что здесь творится, просто доверился проснувшимся древним инстинктам и действовал, не подводя под происходящее в лесу какой-то «научной базы». Сергей толкнул тяжелый щит, сколоченный из толстенных досок, и тот тяжело, но поддался с глухим скрипом огромных ржавых петель, которым место было бы на больших дверях какого-нибудь гаража для грузовика, а не для этой лесной лачуги. Он шагнул через порог и навалился на дверь с обратной стороны всей своей массой, вернув ее на место.

Внутри было темнее, чем в лесу, и глаза не находили опоры. Сергей вытянул руки и пошёл мелкими шагами, обшаривая помещение и очень надеясь, что его пальцы не провалятся во что-то мягкое. Они наткнулись на дерево, стол. Гладкая столешница в трещинах, сухие листья, занесённые ветром. Снаружи к холму подступало что-то из леса. Сергей чувствовал, как оно приближается, не шагами, а паузами между ними. Свеча!

Рука метнулась к груди, к внутреннему карману. Пальцы, дрожащие от нетерпения, нащупали гладкий восковой цилиндр. Утром, в тамбуре, она была обузой за пятьсот рублей, которую он чуть не выбросил в лесу днём. Сейчас — единственное, что у него было.

Спички отсырели в ручье. Первая дала искру, но головка отвалилась. Вторая сломалась. Третья чиркнула впустую. Он считал их на ощупь, и с каждой темнота за слепым окошком густела. Осталась одна спичка. Сергей вспомнил, как один знакомый, отсидевший своё, поделился секретом, как можно высушить сырую спичку.

Он сунул её в волосы и сел на топчан. Потекли минуты. За стеклом что-то мелькало. Может, это были тени от пробивающейся через облака луны, может, нет.

Он решил, что уже достаточно, вытащил спичку, прижал серу к «чиркашу» пальцем, провёл. Огонёк лизнул дерево. Сергей сжался вокруг него ладонями, поднёс к фитилю, и тот принял огонь. Пламя выпрямилось, и по землянке разлился жёлтый свет. В нос шибануло сгоревшей серой. Сергей облегчённо вздохнул и огляделся.

Стол. Топчан. Шинель на гвозде. Печурка без единого полена, ржавая труба уходит вверх. Брус на топчане, заострённый с обоих концов, отполированный чьими-то ладонями до блеска. И на столе — огарок чужой свечи, со вдавленным фитилём в застывший воск. Кто-то уже жёг тут свечу и сжёг всю, до конца.

После того как затеплилась свеча, в лесу всё замерло. Сергей представил себе, как в склоне холма сейчас светится его окошко, сообщая всем: «Вот где я». Надо было бы его завесить, но теперь поздно горевать.

Снаружи донесся шум, похожий на шаги, шуршание травы и треск валежника.

Сергей кинулся ко входу, прихватив с топчана брус и прикидывая, как подпереть им дверь. Разглядел в притолоке выемку, а в пороге — другую. Сразу понял, для чего они, и вставил брус в них враспор, заведя в сторону, как ручку шпингалета. Пришлось навалиться на дверь, чтобы кол встал на место. Дверь превратилась в неподвижный щит.

Снаружи, судя по звуку, поднялся ветер и начал кропать дождь. Подозрительных звуков больше не было слышно.

Сергей стянул сапоги — внутри не хлюпало, но сырость раздражала. Отжал носки, повесил на трубу. Забрался на топчан и сунул босые ступни под шинель. Пахнущая старым сукном шинель согрела.

Свечу оставил гореть на столе, у самого окна. Маленькое жёлтое пламя стояло ровно, неподвижно. Свет ложился на стол и стены, но за чёрный квадрат окошка не доставал. Где-то в трубе начала капать вода, редко, капля в полминуты.

Сергей слушал капель и не заметил, как уснул.

Разбудил его не звук, а тишина. Дождь кончился, ветер стих, даже капель в трубе замолчала.

В дверь постучали.

— Ага. Вот ты где, крысёныш.

Тук. Тук. Размеренно, костяшками.

— Серёжа. — Этот голос был очень похож на голос Фёдора, ноэто был не он. Словноголос пытался имитировать неживой автомат, состоящий из мехов, клапанов, язычков и струн. — Чего ты заперся? Замёрз я, открой.

— Уходи.

— Свечечку задуй да открой. Я тебя к поезду выведу, к утру дома будешь. Погаси эту дрянь только.

— Нет.

Молчание. Потом, у самого окна, тихо и даже как-то ласково: — Заду-уй свечу-у.

И снова удары, но не костяшкой пальца, а тяжёлые, как ногой: Бух! Бух! Бух! Дверной щит вздрагивал, сверху сыпалась труха, но кол пока держал. Сергей взял свечу, подошёл к двери и ногой вдавил сильнее нижний конец, а сам навалился плечом на дверь. Свет свечи просочился через щели наружу. Тварь заорала.

Так не кричит ни человек, ни зверь — у этого крика не было лёгких, но в нём была боль. Боль от жёлтой полоски, упавшей сквозь щель.

Удары стихли, прошло минут десять.

Сергей отошел к окну, прикрывая ладонью свечу, в стекле отражался дрожащий огонёк да его собственное бледное лицо.

Дыхание выровнялось, сердце успокоилось. Он шагнул к окну ближе, убрав свечу за спину, чтобы свет не мешал всмотреться в темноту.

В облаках полыхнула молния. К стеклу прижалось лицо. Глаза в глаза. Сергей отшатнулся, едва не выронив свечу. Из горла вышел хрип.

Это было лицо Фёдора. Бледное, ноздреватое, влажно блестящее, как срез сырого гриба. По вискам, по лбу сидели мелкие белые грибные шляпки, тесно, шляпка к шляпке, и шевелились, когда лицо кривилось в улыбке, слишком широкой для человека. Два мутных пузыря смотрели сквозь стекло.

Вторая молния высветила всё. Голову на длинной шее — не шее, а пучке корней, изгибавшемся со скрипом. За головой не было тела. Было что-то осевшее, бесформенное, уходившее вниз, в землю. Лицо Фёдора было только маской, налепленной криво и не туда.

Сергей закричал и выставил руку со свечой.

Свет упал на тварь. Она взвыла, и чем-то ударило в стекло, брызнули осколки, в землянку хлынул холод с запахом гнили и грибницы, пламя сорвалось, ушло в синюю искру, почти исчезло.

Сергей упал на колени, накрыл огонёк ладонями, сложив их ковшом над пламенем, почти прижал к самой свече и держал, не дыша, шепча что-то молитвенное беззвучно. Пламя дрожало в кольце его пальцев, не разгораясь и не угасая.

В темноте раздался рёв, и в разбитое окно полезла рука.

Длинная, тонкая, она разворачивалась внутри, выгибаясь не там, где у человека суставы. Пальцев было слишком много, и они были слишком длинные — мельтешащие лапки, ощупывающие стол, топчан, осколки. Они нашли запор, тронули. Обхватили.

Сергей смотрел на синюю искру в кольце своих пальцев. Убрать ладони — задует. Не убрать — лапки выдернут брус. Он развёл руки. Свет хлынул на конечность, и та забилась, как червь на крючке, заскрежетала об откос, ломая собственные пальцы, и выдернулась обратно.

Снаружи завыло, застонало — и пошло прочь, тяжело чавкая трясиной, в глубину болота.

Сергей стоял на коленях, держа свечу обеими руками. Его трясло так, что пламя ходило ходуном. В разбитое окно тянуло сыростью. Он смотрел в чёрный квадрат и ждал.

Время от времени снаружи что-то шуршало, и он сжимался и поднимал свечу выше. Но в окно больше никто не лез. И тут он вспомнил слова Мары: «Не ходи в лес». О, как же она была права! И просьбу «тёщи» насчёт грибов…

Так и прошёл остаток ночи. Сергей сидел, привалившись спиной к топчану, в самом дальнем от окна углу и сторожил огонёк. Свеча оплывала, оседала, и он смотрел на неё с тупым ужасом: что будет, когда она догорит совсем? Что будет, если случится раньше, чем наступит рассвет?

Свеча превратилась в огарок, и держать её уже стало невозможно. Он поставил её на стол, туда, где стоял огарок другой свечи. Воск собирался лужицей на тёмном пятне. Вот и фитиль укоротился, пламя стало ниже, желтее, слабее. Но и небо за разбитым окном начало сереть.

Сначала Сергей не поверил. Решил — мерещится, глаза устали от темноты. Но серое пятно в окошке набирало силу, из чёрного становилось мутно-серым. Проступили очертания веток, мокрых стволов, оказалось, что вокруг висит туман. Где-то наверху, в кронах, неуверенно попробовала голос птица. К этому времени свеча догорела почти до конца. Огонёк сидел в крошечной лужице воска, мигал, цеплялся за последний волосок фитиля — и наконец вытянулся напоследок длинным язычком, дрогнул и погас, тонкая струйка дыма поднялась к потолку.

Но землянку уже заливало ровным утренним светом. И в этом свете она стала просто землянкой: стол, топчан, шинель на топчане, разбитое окно, осколки на полу да рассыпанная по столешнице лесная труха.

Сергей сидел и прислушивался, пока не вышло солнце и его лучи не упали на пол землянки. Но снаружи был обычный шум проснувшегося леса. Ничего особенного, никакой мистики.

Он разлепил пальцы. На ладони, там, где стекал воск, застыла белая корка, а под ней саднила обожжённая кожа, но это была небольшая плата за спасение. Что осталось от свечи, он отковырнул от стола, скатал в шарик и сунул в карман. Потом подошел к двери, прислушался ещё раз. И, помедлив, вынул запор.

С тем же скрипом дверь открылась. Сергей шагнул через порог и зажмурился — после землянки утренний свет резал глаза.

Туман осел, и лес стоял слегка влажный. Перед дверью и окном было натоптано: вмятины, рытвины, клочья вырванной травы, как если бы тут порезвилось стадо кабанов.

Сергей постоял, привыкая к свету, и двинулся туда, где, по его прикидкам, он вчера бросил корзину.

Он нашёл корзину, но не свою, а Федора. Хотел было дотронуться до неё, но отдернул руку: ручку покрывала пушистая бледная плесень, да и прутья корпуса расползлись, и вся корзина погрузилась в мох, ушла наполовину. Но через секунду он забыл про корзину, так как увидел кое-что другое: сгорбленную фигуру Федора. Тот неподвижно сидел на склоне небольшого бугра у подножья молодой ёлки.

«Труп», — мелькнула мысль. Он испытал чувство из детства, когда вдруг неожиданно натыкаешься на дохлятину. Сергей взял себя в руки и медленно двинулся к телу. Но, подойдя достаточно близко, чтобы видеть подробности, он понял: это не совсем труп. Это что-то другое. Бесформенный холм, осевший в мох, заросший с одной стороны черникой и мелкой травой, будто прошла не ночь, а годы. Он подошёл ещё ближе, рассматривая подробности.

Из мха торчали сапоги. Резиновые, потрескавшиеся, с отвалившейся подошвой, набитые внутри землёй и лесным мусором. Выше сапог лежали бурые лохмотья, расползшиеся клочья брезента, в которых с трудом можно было опознать штормовку и штаны. Сквозь дыры в ткани пробивалась трава, а где должна быть грудь, рос куст черники. А вот на месте головы… Рос огромный гриб. Такого гриба Сергей не знал, и более того, он был уверен, что ни в одном справочнике его не найти. Вообще-то это был не единый гриб, а сросшийся из множества грибов ком белёсой плоти, в котором можно было с большим трудом, но разглядеть черты лица человека. Оплывшие, раздувшиеся, но всё равно узнаваемые. Над этой массой на длинных, с локоть, ножках росли другие грибы, тоже незнакомые, бледные, ноздреватые, с мягкими опавшими «юбочками» под островерхими шляпками, напоминающими колпаки, какие рисуют в детских книжках ведьмам. Эти грибы чуть покачивались, хотя ветра не было, и смотреть на них было неприятно до тошноты. От всей этой кучи шел сладковатый гнилостный запах, и в этом запахе Сергей с ужасом узнал еще одну нотку, травяной настойки Федора из его фляги. Он пошарил глазами вокруг и нашел её. Зеленый чехол сгнил, алюминий потемнел и покрылся белой коростой окиси. Сергей вспомнил, что пил из неё, и как что-то скользнуло ему в рот. Его снова замутило, и он отвернулся, содрогаясь от спазмов желудка. Но лишь закашлялся, блевать было нечем, в последний раз он перекусил почти сутки назад.

Постоял несколько минут, пытаясь сложить сумбур в голове в какую-то логическую схему, но, ничего не придумав, оставил это место. Его корзина нашлась примерно в ста шагах от останков Федора. С корзиной было всё в порядке. Но вот грибы… Они совершенно испортились, превратившись в темную слизь, над которой вились мелкие мушки. Сергей брезгливо высыпал эту массу на мох. Он закинул пустую корзину на локоть и пошёл, держа солнце за спиной и вспоминая хоть какие-то приметы, где он собирал вчера грибы.

Прошло несколько часов блужданий. Сергей уже просто шёл, плюнув на всё, лишь держа в голове, что лес рано или поздно кончится, что где-то есть железные пути, есть полигон, есть люди. Он перестал искать объяснение тому, что с ним происходит, поняв, что не понимает ничего. То, что было ночью, во что превратился дед, всё это не лезло ни в одни рамки, в которых он привык жить. Для объяснения у него не было ни слов, ни знаний, и от этого делалось страшно. Так что он отбросил все мысли, кроме тех, что помогали идти. Он очень хотел домой. Так Сергей проплутал весь день.

Лес водил его. Он узнавал места, к которым уже выходил час назад, тот же поваленный ствол, тот же камень, обросший лишайником. Солнце неумолимо ползло вниз. Сергей устал, охрип от сухости во рту, и всё чаще садился на короткий привал, вставать после которого было всё труднее. Лишь осознание того, что скоро вечер, что вторую ночь в этом лесу, без крепкой двери и без свечи он, скорее всего, не переживёт.

Но когда солнце уже стояло низко и готовилось нырнуть за деревья, он услышал журчание воды.

Сергей бросился на звук и вскоре вышел на тропу, узнал место, где Федор согревал его своей настойкой. А впереди, между камней, бежал ручей. Тёмная, чайного цвета вода текла, журчала и прыгала по позеленевшим валунам.

Сергей опустился у воды на колени. Горло давно уже пересохло до боли, в висках стучало. Он смотрел на тёмную воду и вспоминал, как занёс над ней руку, а Фёдор крикнул глухо и зло: «Ты что делаешь?»

Фёдор был против. Значит, всё правильно он хотел сделать. Сергей зачерпывал ладонями и пил, пока не напился до одури. Вода была холодная и приятная на вкус. Он ожидал землистый привкус, но она оказалась действительно похожа на чай. Напившись, он умылся, плеснул на шею и на грудь.

«Болотная вода, — сказал он себе, — в Заходском все ручьи такие, текут из верховых болот, где сфагнум да торф».

Он сидел у потока и слушал его журчание и шёпот, а в голове складывалось одно к одному. Ольга просила грибов. «Ваших, местных. Чистых, крепких». Послала его в лес. А Мара была против.

Сергей вскочил. Грибов, значит? Ну так он наберет ей грибов с ЭТОЙ стороны. Он видел полянку с боровиками чуть раньше, чем услышал ручей. Он бросился по тропе назад, шаря глазами по хвое и мху.

Где-то были здесь, он точно видел, когда мимо проходил… Вот они, нашёл!

Грибы крепкие, чистые, не хуже вчерашних. Боровики с бурыми тугими шляпками, крупные, тяжёлые. Сергей рвал их быстро, не церемонясь, голыми руками, кидал в корзину вместе с грязью на выдернутых из грибницы ножках. Нашёл ещё четыре подосиновика, красноголовых, ладных. Кинул и их. Корзина потяжелела, наполнилась наполовину. Хватит.

Он накрыл грибы платком, прижал кольцом резинки и побежал обратно к ручью. Сумерки уже заметно загустели.

Сергей подошёл к воде и замер. Он смотрел на противоположный берег и понимал: сейчас ему придётся перейти. Обратно. Но вернётся ли он, действительно, обратно? Что ж, не попробуешь — не узнаешь.

Он ступил на камни ручья, балансируя корзиной и отставленной рукой, перешёл на ту сторону.

И когда оказался на «своём» берегу, сразу почувствовал разницу. Здесь небо было гораздо светлее. Тропа впереди была видна ясно, обычная, утоптанная, уводящая в редеющий лес. А вдалеке уже слышен нарастающий грохот идущего состава. Длинный товарняк, тянущий вагоны на Выборг.

Сергей выдохнул и обернулся бросить взгляд на «ту» сторону. Сторону, которую он только что покинул. Но там был обычный лес. Вместо ёлок — осины, вместо тропинки — вывернутый ветром прямо с корнями трухлявый ствол, вокруг которого густо рос папоротник. Это был обычный берег, и Сергей точно знал, что перейди он сейчас ручей и обернись, вода будет течь слева направо, как и должна. То место, куда привел его Фёдор, закрылось. Без него туда не попасть. Сергей молча развернулся и пошёл в сторону железки.

Телефон в кармане неожиданно ожил, когда он не прошёл и сотни шагов.

Он завибрировал и дёргался в кармане, как живой, принимая десятки СМС-сообщений о пропущенных звонках. Сергей выхватил аппарат, экран засветился, четыре «палочки» связи, и всё было в порядке, кроме заряда — осталось восемь процентов.

Посмотрел пропущенные вызовы. Двадцать звонков от Мары. Три от Игоря. Видно, Мара звонила Игорю и узнала, что они не вместе ни на какой рыбалке, что Сергея с ним нет. И с этого момента, видимо, не находила себе места.

Он нажал вызов. Пошли длинные гудки. Мара не подняла трубку, но через секунду пришло сообщение: «Не звони, пиши».

Он не стал ломать голову, почему нельзя звонить, а тут же принялся барабанить по экрану, торопясь, пока есть заряд: «Я живой, цел, всё хорошо. Буду на Удельной в 23:30, сразу домой. Заряд кончается, целую, до встречи!»

Ответ пришёл сразу: «Люблю. Жду». Телефон пикнул три раза подряд и погас, аккумулятор окончательно сел. Сергей убрал опять помертвевший аппарат, радуясь, что тот сделал своё дело.

К платформе он вышел около девяти, уже в темноте. Платформа «Заходское» была почти пустой и освещалась одним тусклым фонарём; в его круге толклись мошки и мотыльки. Кроме Сергея здесь ждала поезда пара туристов с большими рюкзаками, они переговаривались тихо и смеялись чему-то своему. На них он смотрел как на чудо: обычные люди с обычными планами, не знающие ничего про ту сторону ручья.

Он сел на скамейку и понял, что больше всего на свете сейчас он хочет курить.

Электричка пришла четко по расписанию — в половине десятого. Сергей вошёл в тамбур в надежде стрельнуть у кого-нибудь сигарету, но в его вагоне никого не было. Пусто, гулко, лампы дрожат под потолком. Он раздвинул внутренние двери и шагнул в салон.

Нет, здесь было не пусто, на первом сиденье, для пожилых и инвалидов, сидела та самая старуха.

Она сидела прямо, спокойно, сложив на коленях сухие руки, и смотрела перед собой. Потом, не поворачивая головы, подняла руку и поманила его пальцем.

Сергей подошел ближе и рухнул на соседнюю лавку.

— Вернулся, — сказала старуха, разглядывая его как диковину. — Хорошо. Это ты молодец.

— Спасибо вам, — сказал Сергей. У него сел голос, и слова выходили хрипло. — За свечу. Век благодарен буду.

— А ну цыц! — Старуха хлопнула ладонью по колену так, что он вздрогнул. — Не бросайся такими словами. Век он будет. Я с тебя уже взяла, чем надо. Ничего ты мне не должен, понял? А кто словами бросается, тот сам после не рад. Думай, чего говоришь. Болтают-то языком те, кто ничего не боится. А зря.

Сергей молчал. Старуха скользнула взглядом по корзине у него на локте.

— А это что у тебя? — Глаза у неё стали цепкими. — Грибы? С «этой» стороны?

— Нет, — сказал Сергей. — С «той». За ручьём набрал. Оттуда грибы.

— С той, — повторила она и довольно кивнула. — Ай, молодец! Сообразил всё-таки… — Она протянула руку. — Ну-ка дай, пошепчу над ними.

Сергей помедлил мгновение — и отдал корзину.

Старуха поставила её на колени, откинула платок и склонилась над грибами. Губы у неё задвигались, быстро и беззвучно. Она шептала быстро и тихо, было неразборчиво из-за шума вагона. Только видел, как шевелятся сухие губы и как пальцы её чуть подрагивают над шляпками, перебирают что-то невидимое. Это длилось примерно с минуту. Потом старуха выпрямилась, накрыла грибы платком и вернула корзину.

— Забирай свои подарочки.

Сергей принял её и замялся, подбирая слова.

— Я… — Он запнулся, — я раньше не думал, что такого бывает в жизни. Вот это всё… необъяснимое…

— А у вас и не бывает, — перебила старуха. — Ты случайно влез. Видать, кому-то из наших дорогу перешел.

— Это…

— Не хочу знать, — снова перебила старуха. — Ниточка ко мне потянется. И так вмешалась.

Сергей хотел спросить, кто это «наши», но ведьма уже смотрела в тёмное стекло, за которым неслись деревья и столбы.

— Поменьше болтай, — добавила она, не оборачиваясь. — Про то, что было. Ни жене, ни друзьям, никому. Чем больше языком треплешь, тем больше внимания… — Она помолчала. — Тебе оно совсем не нужно.

— А если…

— Будешь помалкивать — само уйдёт. — Старуха повернула голову и зыркнула в упор. — Пройдёт месяц, другой, и сам начнёшь думать, что почудилось. Приснилось, мол, с устатку да с голодухи. Что заблудился, переночевал в лесу под ёлкой и страху натерпелся. Вот и ладно, так и думай и оставь это.

Громкоговоритель над дверью прохрипел:

— Станция Каннельярви.

Электричка стала тормозить. Старуха легко поднялась, двигалась она совсем не так, как тем утром у вокзальной лестницы, оправила старое пальто и пошла к выходу. У самой двери она обернулась, но ничего не сказала. Двери разъехались, она шагнула на тёмную платформу — и створки сошлись за ней.

Электричка тронулась.

Дальше Сергей ехал до Зеленогорска один во всем гулком вагоне, поставив корзину рядом и держа её за дужку, не желая выпускать из рук. За окном тянулась чёрная ночь, мелькали редкие огни, и под мерный стук колёс его, вымотанного до дна, начало клонить в сон.

И уже почти проваливаясь, поймал себя на странной, успокаивающей мысли: а может, и правда — заблудился, переночевал в лесу, натерпелся. С кем не бывает…

* * *

На Удельную поезд пришёл в половине двенадцатого. Сергей сошёл на знакомую платформу и побрёл к дому, не дожидаясь автобуса. Город дышал ночной прохладой, светились окна, проезжали редкие машины. Сергей шёл, и все лесные приключения стали казаться ему каким-то странным сном, словно он когда-то посмотрел кино и силился вспомнить его сцены.

Мара открыла дверь раньше, чем он успел достать ключи.

Она была слегка растрёпана, в халате, и по лицу было ясно, что она не спала больше суток. Он вошёл, виновато глядя в её огромные тёмные глаза, в которых дрожали слезинки.

— У тебя седина, — сказала она тихо.

— Что?

Мара отступила вглубь коридора, и Сергей шагнул внутрь, к зеркалу. В тусклом свете лампочки он увидел себя: осунувшегося, грязного, с воспалёнными глазами. И слева, надо лбом, в тёмной чёлке — седую прядь.

Он не успел толком рассмотреть, Мара бросилась ему на шею. Прижалась, обхватила, вцепилась, как вцепляются в того, кто вернулся с войны и кого уже не ждали. Она ничего не говорила, только прижималась и дышала часто, и Сергей чувствовал, как дрожат её плечи.

— Я думала… — выговорила она наконец в его куртку. — Я думала, всё. Я думала, ты не вернёшься.

— Вернулся, — сказал он. — Видишь, вернулся.

Сергей поднял голову. В дверном проёме была видна часть кухни, край стола, и за ним — Ольга. Она сидела спокойная и пила чай, для неё в прихожей ничего не происходило.

Сергей мягко отстранил Мару, снял с локтя корзину, поставил на пол, стянул куртку. А сапоги снимать не стал — как был, в грязных сапогах, прошёл на кухню. Мара что-то прошептала за спиной, но он не разобрал.

Он подошёл к столу и поставил корзину прямо перед Ольгой. Та наконец подняла на него глаза. Сергей откинул платок.

— Вот обещанные грибы, Ольга, — сказал он. — Ваши, — он выделил это слово, — чистые, крепкие, как вы просили.

Ольга посмотрела в корзину и резко отшатнулась, как если бы ей сунули под нос не боровики, а дохлых крыс, кишащих опарышами. Лицо её перекосилось, и впервые Сергей увидел на нём что-то живое, человеческое: страх, отвращение и ненависть. От жёсткого, властного спокойствия, с которым она вошла в их дом два дня назад, не осталось ничего.

Ольга вскочила, табурет с грохотом полетел на пол. Она метнулась из кухни, мимо Сергея, мимо застывшей Мары, в прихожую.

Мара смотрела на грибы. Потом на Сергея. Глаза у неё были круглые.

— Где… — Она сглотнула. — Где ты такие взял?

— Там, — сказал Сергей. — На той стороне. Потом расскажу.

Бабка велела молчать и никому не говорить, но Мара была не «никто», и что она тоже из этих… Сергей и раньше в шутку иногда называл ее «ведьмочкой», а уж теперь… Но она была его, и он любил свою Мару.

В прихожей возилась их незваная гостья, шуршала одежда. Когда они вышли, Ольга уже стояла на пороге, с сумкой и в пальто. На запястье у неё темнел кожаный браслет с тугим сложным узлом.

— Что же, Серёжа, — сказала она прежним ровным голосом, но что-то всё-таки ушло. — Живите. И дочка ваша. — Ольга сделала паузу. — Эта дочка.

Ольга перевела взгляд на племянницу.

— Ну пока, Мара. Не поминай лихом. — Уголок рта дёрнулся не то в усмешке, не то в гримасе. — Роды будут лёгкие. Провожать не надо.

И вышла, сама затворив за собой дверь. Мара тут же бросилась и щёлкнула замком. Потом они посмотрели друг на друга.

— Прости, — сказал Сергей. — Прости меня, Мара. Я такой дурак. Я ей пообещал — и пошёл. Я не знал, я не думал… — Он запнулся. — Прости.

Мара подошла и обняла его, на этот раз спокойно и бережно. Прижалась щекой к груди.

— Ладно уж, — сказала она. — Ты живой. Остальное неважно.

— Что она имела в виду? Про дочку?

Мара чуть напряглась под его рукой, отстранилась, посмотрела снизу вверх, и Сергей увидел в её глазах то же, за что и влюбился в эту девушку. Давнюю, унаследованную откуда-то твёрдость.

— Потом, — сказала она. — Всё потом.

И повела его в комнату, и он не стал больше спрашивать.

* * *

Прошёл месяц. Свадьбу сыграли тихо, без Ольги — Мара не звала, а Ольга и не объявилась. Про седую прядь Сергей шутил знакомым, что это довела его тёща, которая приезжала погостить. Подробности «тихой охоты» стёрлись, как и обещала старуха. Иногда он силился вспомнить ту ночь целиком — и не мог. Оставались обрывки: тёмная вода, белёсое лицо, маленький огонёк в кольце ладоней. И всё.

Мара родила в срок, здоровую и крепенькую девочку. Роды были лёгкие. В лес Сергей не ездил, не тянуло. Маре он всё, что мог вспомнить, рассказал. И она, баюкая на руках дочь, сказала: — За такое всегда чем-то платят. Так уж устроено. Раз ты вернулся — значит, чем-то заплатил.

Сергей пожал плечами, не нашёлся, что ответить, но задумался. Прикидывал так и эдак. Седина — пустяк. Что-то ещё? Он прислушивался к себе, искал, чего в нём не хватает, — и не находил. А потом понял.

Это было зимой. Мара пожарила картошку с шампиньонами с рынка и налила домашнего квасу, как он любил. Поставила тарелку, села напротив, подперев щёку кулаком, — смотреть, как он ест.

Сергей поднёс ко рту вилку. И не смог.

От запаха грибов его замутило. Он отложил вилку и отодвинул тарелку.

— Не могу, — сказал он. — Грибы не могу.

Мара посмотрела на него внимательно. Ничего не сказала, убрала тарелку.

С тех пор Сергей не ел грибов. Не мог даже смотреть, как их чистят. От одного запаха — варёных, жареных, сушёных, всё равно — к горлу подкатывало, а перед глазами на миг вставало что-то белое, ноздреватое, прижатое к стеклу.