Грани кошмара

Ведьма и сердце

— Деньги меня не интересуют.

Ведьма побарабанила по столу длинными и острыми, как кинжалы, ногтями. Из-под глубокого черного капюшона донеслось задумчивое: "Пу-пу-пу", будто сестра Проклятого раздумывала, что же взять с бедной просительницы. Звук этот, впрочем, был настолько фальшивым, что не смог бы обмануть даже малое дитя.

— Сейчас вы потребуете мой голос, да? — не выдержала сирена.

— Да на что он мне сдался? — опешила ведьма. — У меня и свой есть.

— Но в сказках так всегда и...

— Вот именно. В сказках. А это тебе, деточка, никакая не сказка! — прошипела старуха, подавшись вперед. — В сказках девы принцев охмуряют, а ты — тьфу, сказать стыдно. Потому и плата с тебя будет...

— Меньше?

В глазах прекрасной златовласой девушки с рыбьим хвостом загорелся огонек надежды. Ведьма расхохоталась во весь голос. Огонек тут же потух.

— Больше! Репутация, знаешь ли, дорогого стоит.

— И чего же вы хотите?

— Принеси мне сердце того, кто не помнит прошлого, не грезит о будущем и не тревожится в настоящем.

За окном полыхнула молния, раздался раскат грома, а сразу после — в хижине повисла оглушительная тишина. Только сердце стучало у сирены громко-громко. Нечеловеческое сердце, помнящее, грезящее и тревожное.

— Но таких людей не бывает, — прошептала девушка побелевшими губами.

Ведьма откинулась в кресле и равнодушно пожала плечами.

— Ищи. Сроку тебе — две недели. Не найдёшь — приду за твоим.

***

Тринадцать дней и тринадцать ночей блуждала по миру дочь морской пены. При свете солнца — вплавь, во тьме — по суше. Заглядывала в окна большими голубыми глазами, прислушивалась к душам и мыслям, топила с горя корабли. Спрашивала у птиц, ловила бабочек и отпускала их на поиски, но все тщетно.

И тогда сирена отправилась перед самым рассветом в последний раз взглянуть на любимого. Сантехник Василий спал, прижавшись спиной к толстому пушистому коту. Спал и не знал, что счастье его совсем близко — руку протяни да занавеску отдерни. Полюбовалась девушка, попрощалась шепотом и пошла к ведьме. Сдаваться на ее колдовскую милость.

Сестра Проклятого, без балахона, без наклеенных ногтей, в простом домашнем платье пила чай у камина. Она не помнила о прошлом, напрочь забыла о сирене, не грезила будущим и не тревожилась в настоящем. И очень удивилась, когда нежная девичья ручка без особых усилий вырвала у нее сердце.

Коллекция

— Мне осталось не больше суток, мистер Хэнниган.

Лорд Хорелл, высокий и крепкий, едва ли старше сорока, не производил впечатления неизлечимо больного. Но опытный поверенный, привыкший иметь дело с аристократами, умел скрывать удивление.

— Примите мои соболезнования.

Толстяк склонил голову и прижал к груди ладонь правой руки.

— Позволено ли мне узнать диагноз? О, простите мою бестактность! — тут же спохватился он.

Хозяин, однако, и не думал сердиться. Напротив, грустно улыбнулся, заметив в глазах собеседника помимо любопытства изрядную долю сочувствия.

— Что вы, мистер Хэнниган. Я пригласил вас и собираюсь просить об услуге, а значит, вы в праве задавать любые вопросы. Думаю, так будет честно.

Поверенный едва заметно перевел дух. По слухам, лорд был гневлив. И, что гораздо хуже, гневлив, порой, внезапно. Хозяин, тем временем, продолжал:

— Это не болезнь. Скорее наследственный рок.

— И ничего нельзя сделать?

Повисла пауза. Недолгая, но насыщенная уютными и тревожными звуками: треском поленьев в камине, тиканьем напольных часов и перестуком тяжелых ноябрьских слез, падающих на карниз.

— С моей скорой кончиной — нет. — Лорд пожал плечами, будто давно смирился с этой мыслью, и потянулся к бокалу. — Но я бы хотел, чтобы вы позаботились о мой коллекции.

— О, да, конечно! — Мистер Хэнниган чувствовал себя неуютно в компании столь спокойного смертника. — Какого рода коллекция, позвольте спросить?

— Лучше я покажу.

Хозяин встал и жестом указал гостю на едва заметную дверь. За ней оказалась библиотека, из тех, в которых хранят только самые ценные и дорогие сердцу книги, почти тайная. Лорд Хорелл потянул на себя один из настенных светильников, и шкаф со стеклянными дверцами, полный всякой чепухи вроде старых свитков и детских наград, отъехал в сторону, открывая темную крутую лестницу вниз. Из потайного хода пахло чем-то медицинским, и если бы поверенному предложили спускаться первым, он бы, пожалуй, малодушно сбежал из этого странного дома.

Но будущий покойник нащупал выключатель, зажглась тусклая старая лампочка под потолком, и ужас рассеялся, превратив дорогу в ад в обычные полуподвальные ступеньки. Все еще слишком узкие, но не вызывающие прежнего трепета.

Коллекция и правда была достойна внимания. В первую очередь, психиатров. Затем, возможно, оккультистов. И, напоследок, полиции.

— Это Мэрилин? — едва слышно прошептал пораженный мистер Хэнниган.

— Да. А вот там Элвис. Здесь живут актеры и певцы, чуть дальше — видные политические деятели. Вот, видите? Это Авраам Линкольн.

— Но как вам...

— Ну а в самом конце павильона прячутся те, кого вполне справедливо окрестили высшим злом. Гитлер, например. Смотрите. Правда, неплохо сохранился?

Поверенный отшатнулся от стеллажа с огромными банками, наполненными формалином. Ужас, настоящий животный ужас пронзил его насквозь. "Беги" — заорал во всю глотку внутренний голос. И, повинуясь ему, гость наконец вышел из оцепенения, развернулся и помчался к выходу. Последнее, что он увидел прежде, чем его ударили по затылку, была голова прекрасной Мэрилин, внезапно распахнувшая глаза.

Еще не конец

В подземной лаборатории горел тусклый красный свет аварийных лампочек. Иногда они мигали, когда старый генератор, превысивший гарантированный срок службы в три раза, тщетно пытался отойти в мир иной. В такие моменты сердца собравшихся синхронно пропускали удар, а разговоры обрывались на полуслове. Когда свет окончательно погаснет, спасать мир станет поздно и некому.

— Тридцать два процента живых против...

— Я и сам вижу график, профессор. — жестко прервал ученого генерал Сайлак. — Я хочу услышать ваши предложения.

Младший научный сотрудник, в силу критических обстоятельств срочно повышенный до старшего, уже открыл рот, чтобы ответить, но писклявый голос влез между собеседниками, вызвав одинаковые гримасы неудовольствия на лицах обоих.

— Ядреной бомбой тут все растудыть и по ракетам!

Полубезумный бывший космонавт, невесть кем приглашенный в члены спасательной команды, махал руками на графики и брызгал слюной. Генерал одной сильной рукой отодвинул тощего человечка от пульта управления и, проигнорировав его разрушительное предложение, повторил свой вопрос ученому.

Профессор Пирс покосился на яростного дёргающегося старичка и с наигранным оптимизмом принялся излагать свой план спасения человечества. За время монолога трижды моргнул свет, дважды истерически расхохотался бывший космонавт и восемь раз дернулся правый глаз отважного генерала. Идея была настолько нелепой, безумной и странной, что определённо могла сработать. Других, по крайней мере, ни у кого не было.

***

Год спустя.

— Расскажите о вашей ферме, мистер Эндрюс, — бодрым голосом попросила репортер, старательно скалясь белоснежными зубами.

— Это одна из первых сельскохозяйственных резерваций для неживых.

— Вам нравится, чтобы вас называли именно так?

— Да, пожалуйста, — осторожно кивнул Кэвин Эндрюс, улыбнувшись правым уголком рта. Левой стороны лица у него давно не было.

— И вы здесь разводите... — подсказала ведущая.

— Мозги. Только не разводим, а выращиваем. Они, сами понимаете, размножаться пока не умеют.

— Но ученые обещали решить и эту проблему, верно?

— Пока только в планах.

Зомби закашлялся в ладонь без двух пальцев, удрученно покачал головой, разглядывая сгусток, в прошлом бывший частью легкого.

— Но знаете, чего я больше всего жду? — Мистер Эндрюс поднял глаза на собеседницу.

— Чего же?

— Когда мы сможем выращивать части и органы не в пищу, а на замену сгнившим. Тогда вы не будете так на меня смотреть.

Репортер покраснела и опустила взгляд.

Он мне пишет

— Он мне... — Вера Альбертовна покосилась на единственный неосвещенный угол кабинета и понизила голос: — пишет.

— Интересно, — кивнул доктор Васечкин и что-то записал в маленький красный блокнот.

— Это вам интересно, а мне — жуть жуткая!

Психотерапевт снял очки и потер переносицу.

— Вас пугает сам факт писем или их содержание?

— Я... Я не знаю, — растерялась женщина. — Я не могу понять ни слова! Да и какая разница? Он же мертвый!

— То, что мертвые не могут писать живым, вы и сами, я уверен, понимаете, — вздохнул доктор. — А потому попробуем разобраться с этой проблемой с другого конца. Как давно не стало вашего...

— Николая, — подсказала пациентка и всхлипнула, скорее по привычке.

— Николая.

— Один год, два месяца и восемнадцать дней.

— Вы считали? — Мужчина поднял бровь и сделал еще одну пометку.

— Разумеется! Он же был моей самой большой любовью!

В голосе Веры Альбертовны послышался театральный надрыв. И это не укрылось от внимания опытного психотерапевта.

— Вы позволили себе отгоревать? Проплакаться, попрощаться, погрустить по-человечески?

— Что вы! Мне надо было и на работу ходить, и общественную деятельность вести. Меня бы не поняли, если бы я...

— Думаю, все-таки поняли бы. Ритуалы траура очень важны. Они помогают отпустить, понимаете? Закрыть эту страницу своей жизни и двигаться дальше.

— Да я бы уже давно все закрыла, если бы не эти проклятые письма! — взвизгнула женщина и, бросив тщетные попытки доказать доктору реальность проблемы, выгребла из объемной сумки ворох мятых салфеток.

— Что это? — опешил мужчина.

— Письма!

Психотерапевт поднял упавший на пол бумажный комок и расправил на коленях. На белом полотне отчетливо виднелся чернильный след птичьей лапы. Михаил Васечкин, на своем веку повидавший многое, поднял на пациентку полный недоумения взгляд.

— Я же говорю, ничего не понятно!

Призрак волнистого попугайчика Николая возмущённо вышагивал по макушке доктора.

— Ну почему эти люди такие необразованные? А еще профессор! — негодовала жертва жестокого убийства. — Клюнуть бы тебя по темечку, жулье бесполезное! Русским языком же написано: "Меня сожрал Барсик. Открути гаду хвост!"

Нечисть нового поколения

Джек поднимался в мир людей все реже, переложив эту мороку на плечи мелкой нечисти. Сами справятся, не маленькие. Особенно Бугимен. Вон как переваливается по темному переулку, аж тени трясутся! Еще немного — и перекатываться начнет. А вот стелется туманом толпа призраков. Доберутся до людского поселения, растекутся ручейками и, смешавшись с печным дымом, проникнут в дома. Крику будет — заслушаешься!

В глубине тыквы полыхнуло пламя предвкушения. А может всё-таки самому принять участие в веселье? Размять старые кости, сдуть пыль с фрака, выгулять новую трость... Заманчиво. Заманчиво, но не солидно. Большой начальник, сто лет как бросил полевую работу, а тут такое безобразие. Засмеют! А если никому не говорить?

Джек потер костяные ладони и выпрямился. Решено. Осталось дождаться, когда все разбредутся: трио хохочущих ведьмочек, мумия в до неприличия потрепанных бинтах, армия мелких бесов, маскирующихся под черных котов. Было уже далеко за полночь, когда замок опустел и король Хэллоуина отправился в свое одинокое приключение.

На месте маленькой деревеньки теперь простирался город. В ночь, когда испуганные людишки должны жаться к друг другу в надежде дожить до утра, улицы его кишели народом, как муравейник в разгар ягодного сезона.

— Что за черт?! — прошипел тыквоголовый повелитель нечисти, ныряя в темный переулок.

Под светом множества фонарей и фонариков, от которого слепило глаза, весело хохоча и обсуждая планы, шагали сотни и сотни невиданных представителей преисподней. Распознать видовую принадлежность удавалось в лучшем случае одного из десяти, остальные — причудливая и ужасающая помесь всего и сразу. То зомби с зашитым ртом и кошачьими ушками, то призрак с длинными человеческими ногами, а то и...

Джек пригляделся и похолодел. По другой стороне улицы проходил он сам. Более упитанный, но и куда более зловещий.

— Мир сошел с ума! — решил король Хэллоуина. — На самом деле никаких людей уже не осталось. Их давно съели или запугали до смерти, а города наводнила нечисть нового поколения. Но как же мои ребята? Что с ними? Они-то поднимаются каждый год. Неужто не видели? Вот черт! Да они заодно с этими!

Тыквоголовый выглянул из переулка в поисках пути к отступлению. Там, откуда он пришел, сейчас разворачивалось масштабное шествие кошмаров двадцать первого века, а столкнуться с ними лицом к лицам и выяснить, кто сильнее, повелитель ужаса был пока не готов.

Он высунул тыкву, огляделся и юркнул в ближайшую дверь. "Хэллоуинский закуток" был тих, безлюден и полон пугающей атрибутики. Ночники в виде мухоморов, гирлянды из стеклянных глаз, всевозможные котлы и ведьминские шляпы успокаивали и навевали мысли о доме. Здесь было хорошо и спокойно. Здесь можно было затаиться до рассвета, не боясь быть узнанным.

— Что-то присмотрели? — донеслось из-за стеллажа со склянками и черепами.

Джек втянул отсутствующий живот, встал по стойке смирно, наклонил тыкву и включил огонь в глазах. Торшер получился на диво правдоподобный!

— Может, вам что-нибудь подсказать? — не сдавался мелодичный девичий голосок.

Король нечисти уже почти решился ответить, когда из-за угла показался труп невесты, до неприличия живой и с невероятно огромными глазами. Моргала она при этом только самыми зрачками, что ужасало куда больше, чем все увиденное в эту страшную ночь.

Тыквоголовый всеми силами старался не трястись.

Девушка прошла мимо, не обратив внимания на неучтенный товар и, задумчиво хмыкнув, закрыла входную дверь на ключ.

Секунды ползли как тысяченогие гусеницы. Прошло по меньшей мере две с половиной вечности прежде чем свет в магазинчике погас, а чудовищное отродье бездны покинуло его через заднюю дверь. Джек наконец расслабился и тяжело опустился на пол, сжимая руками тыкву. Что стало с этим миром?!

Из-под потолка донеслись шепотки, мягкие и невесомые облачка паутины приняли привычную, привиденистую, форму. Из ведьминских шляп выскользнули сами ведьмы, невесть как туда поместившиеся. В котлах послышалось мяуканье, а из черной тени, тяжело переваливаясь, вышел Бугимен.

Король Хэллоуина оглядел свое бравое, наводящее ужас, воинство и расхохотался. Достойные повелителя подданные, нечего сказать.

Злодей поневоле

— Бессмертие, говоришь? И что ты готов отдать за вечную жизнь? — Колдунья окинула царевича оценивающим взглядом. — Что у тебя есть-то?

— Царство, золото, тысячи слуг... — принялся перечислять гость, нервно теребя в пальцах кружевной шелковый платочек.

— Это есть у любого королевского сына. И что, всех в бессмертные записывать? Что есть у тебя такого, что не предложит мне никто другой?

— Радость! — осенило юношу.

— Не поняла.

— Радость! Я наслаждаюсь жизнью, как никто другой. Нахожу прелесть в песне соловья и звоне весенних ручьев! — Восторженный пыл его угас и царевич решительно закончил: — Я готов отдать радость.

— Радость, значит, — покатала колдунья на языке малознакомое слово. — По рукам.

Глаза старухи полыхнули алым, на сморщенном лице расползлась едва ли не первая в ее жизни улыбка.

***

— Ты узнал, где спрятана моя смерть? — грозно вопросил Кощей.

Маленький сгорбленный человечек низко поклонился.

— Да, мой господин. Она в игле.

— Так принеси мне эту иглу!

— Простите, господин. Это под силу только настоящему богатырю.

— Принести паршивую иголку?! — взревел бессмертный. — Она что, величиной в терем?!

— Нет, — человечек совсем съежился, — она в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в ларце, а ларец на вершине дуба, который растет...

— Хватит! Где найти богатыря?

— Он не согласится вам служить, господин, — испуганный слуга наконец коснулся лбом каменного пола и замер: ниже кланяться было некуда.

— А нам не надо, чтобы он служил, — задумчиво произнес Кощей. — Нам надо, чтобы он сам захотел меня убить.

Они давно здесь

— Профессор Квингли! Профессор Квингли! — худенькая девушка в белом халате бежала по пустому коридору, на ходу придерживая здоровенные очки.

— Что случилось, Лорейн?

Искомый профессор выглянул из-за двери. Вид он имел заспанный, но обеспокоенный. Тридцать лет на его памяти ничего не случалось — и вот. Младший научный сотрудник Лорейн Крит остановилась, отдышалась, и, старательно сдерживая эмоции, сообщила:

— У нас сбился спутник.

— Ну так поправьте, — не понял мужчина постпенсионного возраста и наградил помощницу тем особым взглядом, на который во все времена были щедры представители старшего (читай — мудрого) поколения по отношению к младшему (неразумному).

— Ни в коем случае! Они же тогда снова скроются!

— Кто? — совсем опешил профессор.

— И-но-пла-не-тя-не, — по слогам, как малому ребенку объяснила девушка и наградила начальника тем особым взглядом, который... думаю, и так понятно.

— Ты пила, что ли? — Квингли принюхался. — Нет, не похоже. Зайди, сядь и объясни по-человечески.

Они прошли в кабинет-спальню, где одинокий пожилой профессор почти безвылазно обитал вот уже двадцать одинаковых лет.

— Наш спутник посылал сигналы вглубь вселенной, так?

— Ну да.

— И мы ждали, что когда-нибудь, возможно, получим ответ, так?

— Ну.

— И тогда мы убедимся, что там есть разумная жизнь. Так?

— Не говори со мной, как с маразматиком!

— Простите, профессор. Так вот. Когда спутник сбился, он стал посылать сигналы на Землю.

Ноги мужчины подкосились, и он плюхнулся в кресло.

— Ты хочешь сказать...

— Мы получили ответ. И не один, а тысячи, миллионы, сотни миллионов! Они среди нас, профессор! Они давно среди нас!

Повисла вязкая, как масло, тишина. Мир, такой понятный, изученный, казалось, до мельчайших деталей, рухнул в одночасье.

— У тебя там родня? — только и спросил профессор.

— Мама и брат, — еле слышно ответила девушка.

***

— Ежегодное собрание захватчиков объявляю открытым! — проревел Ку-Мах, перекрывая и прекращая шум в зале.

Лучшие представители инопланетной жизни расселись, наконец, по свои местам и уставились на предводителя двумя сотнями фосфоресцирующих глаз.

— На прошлом собрании я дал каждому из вас задание: придумать свой вариант, как именно нам вытеснить местных гуманоидов с главенствующей позиции. Кто хочет начать?

Голос подал один из самых старых, а потому уважаемых, генералов.

— Я считаю, что нам не нужно этого делать.

Толпа недовольно зашумела, выражая общее мнение об умственных способностях некоторых полуразвалившихся особ. Говоривший, ничуть не смутившись, продолжил:

— Мы уже заняли главенствующее положение. Задумайтесь: они построили заводы, чтобы снабжать нас едой, теплом и светом. Они чешут нам уши и производят забавные игрушки. Они, наконец, работают целый день, чтобы покупать нам сбалансированную и здоровую пищу, благодаря чему наша продолжительность жизни возросла в полтора раза.

— Но они нас кастрируют! — пропищал с заднего ряда упитанный рыжий инопланетянин.

Пока сторонник мирного сосуществования вертелся, пытаясь разглядеть недовольного выскочку, голос подал самый главный:

— Лу-Кош, на ежегодном собрании, посвященном захвату планеты, ты ни на минуту не прекратил вылизывать то, что тебе собираются отрезать. И это на глазах у лучших представителей нашего вида! И если ты сейчас же не прекратишь этим заниматься, я сам тебя кастрирую!

Предводитель выгнул спину дугой, прижал уши и яростно зашипел, демонстрируя серьезность своих намерений.

Зал снова притих, обдумывая план НЕзахвата гуманоидной расы.

Лучшее изобретение

Джон Кипяткофф осознал себя в возрасте семи лет. И это стало для него началом конца.

Мистер Гвоздикс, сапожник по профессии и изобретатель по призванию, с детства увлекался усовершенствованием и автоматизацией быта. Его заводная швабра на паучьих ножках с лампочкой в изголовье неизменно поражала гостей и наводила ужас на округу, стоило забыть захлопнуть входную дверь. В мастерской непрерывно кипела механическая псевдожизнь, хрипя, скрипя и постукивая. Окна приходилось держать открытыми, чтобы не задохнуться от обилия паровых механизмов. Благо, прочная металлическая сетка не давала летающим пылесборникам покинуть надоевшую обитель.

Самоподгревающийся чайник стал венцом творения изобретателя. Многосуставчатые манипуляторы ловко подхватывали коробочку чая с полки, отмеряли нужную порцию и засыпали в специальный боковой отсек. Термометр в крышке не только показывал текущую температуру воды, но и позволял поддерживать нужную, вовремя запуская или останавливая маленькие меха.

Мистер Гвоздикс, в порыве вдохновения пропускавший сон по три ночи кряду, пил чай литрами, сожалея только о том, что наполнять умный агрегат все еще приходится вручную.

В одну из таких ночей изобретатель менял набойки на изящных женских сапожках. Работу свою он ненавидел так же истово, как иные люди брокколи или, скажем, брюссельскую капусту. А потому настроение его с каждой минутой становилось все хуже. Когда вспышка гнева на несправедливость бытия вот-вот грозила оставить старика без заказа и средств к существованию, чайник самостоятельно заварил порцию мятного травяного сбора.

Громкий свист выдернул Гвоздикса из пучины самобичевания. Удивленный, он зашел в маленькую тесную кухоньку и замер, глядя на дымящуюся чашку чая.

— Но я же ничего не нажимал! — воскликнул изобретатель, оглядываясь на маленький рычажок сбоку рабочего стола. Положение "ВЫКЛ".

Все так же медленно и осторожно, не сводя взгляда с очевидно сломанного агрегата, мужчина отхлебнул из чашки и с первого глотка почувствовал, насколько своевременным может оказаться маленький технический сбой. Еще пару глотков на диво концентрированного отвара — и Гвоздикс мог заснуть прямо здесь, уютно свернувшись калачиком на деревянном полу.

Но Джон Кипяткофф больше не мог ждать. Он и так потерял слишком много времени. Снова раздался свист. Пять коротких, отрывистых присвистов, пауза, еще три коротких, пауза и длинный оглушительный визг.

Изобретатель выронил чашку, больно ошпарившись кипятком, и бросился к рабочему столу. Бумага, чернила, точки и линии. Затем так же бегом к книжному стеллажу.

— Ага! Вот она!

Толстая книга стукнула о столешницу и зашуршала страницами. Дрожащие руки то и дело мяли тонкие листы, оставляя мокрые чайные пятна, но Гвоздикс этого, казалось, не замечал.

— Вот же! Вот! — торжествующе вскричал старик и зачитал результат расшифровки: — Привет.

Накопленный поколениями страх перед прогрессом вскипел в крови изобретателя, и он, не раздумывая ни секунды, схватил огромный молоток сапожника и десятью отчаянными ударами разнес слишком умный чайник на винтики.

Шаги

На город опустились плотные северные сумерки, пряча дорожные выбоины и тех обитателей города, которых не принято замечать. И чем дальше от центра, тем меньше оставалось фонарей — бессменных стражников на границе видимого и невидимого. Наступало гиблое время.

Света вышла из НИИ гораздо позже, чем планировала. Новый эксперимент увлек девушку с такой силой, что тратить бесценные часы на сон или какую-никакую личную жизнь казалось кощунством. Если бы не вредные охранники, она бы в лаборатории жила.

Полпути будущая Нобелевская лауреатка наговаривала на телефон отчет о проделанной работе и промежуточных результатах, а потому не замечала ни странных шорохов, ни своенравных, никому не принадлежащих теней, ни редких прохожих.

Иногда чудеса происходят прямо у нас под носом, но в суете и всевозможных маленьких заботах мы проходим мимо, так и не обратив на них внимания. А бывают ведь и очень обидчивые чудеса...

Телефон напоследок мигнул красным экраном и погас. Света повертела в руках купленную буквально на прошлой неделе новомодную игрушку и досадливо поморщилась. Вот всегда с ней так! А записи, записи сохранились?!

Подавив в себе желание гневно швырнуть яблочную технику в ближайшую урну, девушка направилась домой. Шаг, другой. За спиной послышалось невнятное шуршание. Поворот — никого.

Но стоило вновь отвернуться и начать идти, шаги и шорохи за самой спиной возобновлялись с большей громкостью и четкостью. Света ускорила темп и прислушалась — трое. За ней следовали трое! Поворот — никого.

И как назло, ни прохожих, ни запоздалого транспорта. Даже фонари, казалось, светили вполсилы. Бежать! И она побежала. Отчаянно, осознавая всю бессмысленность этого действия, повинуясь древнему, как мир, инстинкту.

В ушах стучало сердце, за спиной, не отставая ни на секунду, стучали, уже ставшие совсем отчетливыми, шаги. Дрожащие пальцы шарили по глубокому карману зимней куртки в поисках ключей. Попадались помада, мелкие монеты, спутанные наушники и, почему-то, цепочка с подвеской. Только когда паника достигла своего пика, острый край брелока в виде пятиконечной звезды оцарапал большой палец, выдавая упрямую пропажу с головой.

Домофон срабатывал с задержкой в пару долгих, как вечность, секунд. Шаги замерли за самой спиной, теперь сменившись звуком тяжелого сиплого дыхания. Поворот — никого.

Ждать лифта было бы слишком долго и страшно. Он (лифт) жил на двадцатом этаже и спускаться на первый, кажется, ненавидел всей своей скрипучей душой. Значит, лестница. Пролет, еще пролет. Сердце норовило сбежать от ненормальной хозяйки, легкие нестерпимо жгло. Пролет, еще пролет. Поворот — никого. Пятый этаж — так близко, но так невыносимо далеко. Шаги за спиной не ускорялись, но и не замедлялись, держа дистанцию в полметра и сводя беглянку с ума. Пролет, еще четыре...

Красный дермантин, тугая замочная скважина и...

Света ввалилась в прихожую, захлопнула ногой дверь и впервые возблагодарила "психа", установившего ее так, чтобы открывалась внутрь.

Прислушалась — тишина. Глазок — никого. И только когда рука потянулась к выключателю, над самой головой девушки раздалось громкое сиплое дыхание. И тьма поглотила вселенную.

***

— Ты чего это, уснула, что ли? — удивился Вадик, самый заботливый, а потому самый вредный из охранников.

— Уснула?

Света потерла едва открывающиеся глаза и огляделась. В лаборатории было светло и тихо. Только жужжал генератор квантового поля. "Портал", как иногда называл его профессор Логутов. Девушка злобно сощурилась и резко дернула за рубильник, отключая слишком опасный агрегат. Ну их к черту, такие эксперименты!