Грань

Странно все как-то получилось

Сложно представить себе что-то более забавное, чем нематериальная сущность, впервые потрудившаяся придать себе человеческий вид. Но вот он сидит напротив меня в придорожном кафе, рассеянно болтает ложечкой в чашке с откровенно дрянным американо и смотрит в окно. Затем подносит ложечку ко рту. Облизывает. Морщится.

— Что это?

— Вкус, – терпеливо объясняю я.

Человеческого в нем – еще меньше, чем во мне, люди такую дозу называют гомеопатической. Но я-то, хотя бы, потрудился немного побарахтаться в материальном облике и разобраться, что к чему.

— Странно очень получилось, – задумчиво признается мой собеседник. – Зря я, наверное.

— Да брось, – я машинально отмахиваюсь, и он непонимающе смотрит на мою руку: человеческие жесты не слишком очевидны. – Никаких обид.

— Думаю, я испортил тебе всё удовольствие от работы. Понимаю, почему ты так злился.

— Ну, как сказать…

Я хотел идеальную Вселенную. Совершенную игрушку, где всё тесно взаимосвязано, и даже самые отдаленные объекты через миллионы итераций воздействуют друг на друга. Такое, правда, было возможно только на грубом материальном слое, но я своего добился. Лучше не вспоминать, сколько пришлось вложить ресурсов в расчет всех траекторий и масс, чтобы это безобразие не схлопнулось.

Ну а он… Он всегда работал с более тонкими планами. Где-то на опасной границе даже нашего с ним осознания. И вот, надо же, сплел однажды понятие жизни. А потом, шутки ради, сунул эту свою жизнь в мою почти готовую модель. Воткнул в материальный мир совершенно неприспособленное к нему явление из другого слоя реальности! Конечно, я был зол! Столько пришлось переделывать, перестраивать, ради того, чтоб вписать незапланированную и совершенно лишнюю приблуду.

Пришлось сделать жизнь цикличной, добавить понятие умирания, заморочиться с эволюцией… да много чего еще. Стабилизировать нематериальное в материальном очень сложно. Настолько сложно, что мне так и не удалось добиться проявления этой хрупкой штуки на большей части Вселенной.

Но кое-где получилось. И получилось странно. Тут он, конечно же, прав.

— Знаешь, они, ведь, догадываются, что всё вокруг не само собой возникло.

— О, вот как? – в его голосе нет ни тени любопытства.

— Ага. Даже целые мифы о создании мира сочиняют.

— Мифы – это что? Это как «вкус»? – он косится краем взгляда на чашку с кофе.

— Это как жизнь или Вселенная, но только в воображении. Нечто... хм. Нечто нематериальное, да.

— Надо же, – он усмехается, – ты впихнул жизнь в систему координат физического мира, наделил ее миллиардами вариантов воплощений, а она всё равно стремится создать нечто нематериальное?

— Ну да, – легко соглашаюсь я. – Правда, так делают только те, кто обладает разумом. Зато у них это так замечательно получается, что я порой ловлю себя на мысли: а, может, это они придумали нас, чтобы мы создали их?

Он молчит несколько секунд, а потом вдруг улыбается загадочно, понимающе и очень, очень по-человечески. Но так ничего и не произносит в ответ.

Вечность

Картины на экране планшета мелькали, как в калейдоскопе. Фантастические виды неведомых планет, странные животные, портреты людей – Эми знала свою коллекцию наизусть, вплоть до малейших деталей и штрихов.

Она помнила, что в «Закате над Нью-Гэмпширом» на склоне бирюзового холма растет пятьдесят семь деревьев, причем из них девятнадцать – хвойные, восемь – с красно-желтой осенней листвой, одно засохшее, а четыре – невозможного фиолетового цвета. У «Портрета Маргарет Рей» узоры на фоне под определенным углом складывались в рожицу забавной обезьянки. Облако над горизонтом в «Осаде Гондора» напоминало формой корону.

Эми пролистнула «Новогодний ужин», «Воплощенную музыку», «Касабланку» и, наконец, убрала палец от экрана, с сентиментальной улыбкой всматриваясь в любимую картину.

Файл назывался «Вечность». На темно-фиолетовом фоне проступали человеческие силуэты, словно созвездия. Эми не одну неделю потратила на тщательное изучение мельчайших подробностей: в силуэтах были скрыты галактики и туманности, которые можно было опознать только при максимальном приближении.

Глубина цифровой живописи сродни океану – Эми догадывалась, что нашла еще не все секреты, но не спешила с поиском. Запоминала, втискивала в память то, что было уже разгадано, и наслаждалась каждым новым открытием, словно живым диалогом с художником.

Самый крайний силуэт слева – это, конечно, здоровяк Джереми, гений от хирургии и властелин медблока. Здесь он такого же роста, как и все остальные, но Бетельгейзе на правом плече и Южный Крест на груди – явная отсылка.

У Адриана, мексиканца по происхождению, над головой можно было отыскать Мессье 104, она же – галактика Сомбреро.

Элиза держала на ладони Спику, альфу Девы. Так уж вышло, что интендант и, по совместительству, отличный повар, имела на запястье татуировку в виде изящного золотого колоса.

Почти в самом центре картины стоял Цзай Тао, командир экипажа. Его легко было опознать – Бенеташ на лбу нарисован достаточно крупно.

– Эми? – в дверном проеме появился Марк, и женщина поспешно выпрямилась, перевернув планшет. – Чем занята?

– Просто листаю архив за прошлый месяц. Кажется, я что-то забыла внести в списки, и…

– Годы идут, а ты все еще не умеешь врать, – Марк подошел ближе и положил руку ей на плечо. – Опять заблудилась в галерее?

Эми подняла виноватый взгляд. Они слишком хорошо друг друга знали, вплоть до эмпатии. Марк сначала был ее напарником, потом как-то незаметно стал лучшим другом, потом – мужем. Психологическая совместимость – безжалостная сводница.

– Может, ты, все-таки, сходишь к Инге? – Марк перевернул планшет экраном вверх, вздохнул и приобнял жену за плечи.

– Мне не нужен психолог, - покачала головой Эми. – Мне нужно только время.

– Адам тоже так тебе говорил, - улыбнулся Марк.

Эми молча коснулась планшета, где все еще была развернута «Вечность». Приблизила изображение. Рядом с Цзай Тао, в самом центре композиции, сложил руки в молитвенном жесте женский силуэт. На солнечном сплетении красовалась туманность MyCn 18 – Песочные Часы.

– Это я, - грустно сказала Эми. – Словно главный персонаж. У Адама было золотое сердце. Видишь, даже здесь он напоминает о том, что уж времени-то мне точно хватит.

– Золотое сердце и замечательные картины, - согласился Марк. – И кто мог предположить, что он станет художником? У тебя же сохранились его первые попытки?

Эми просияла. Пальцы пробежались по экрану, и на планшете появился детский рисунок – лупоглазое чудовище с огромным бластером на плече.

– Динозавр, - тепло улыбнулась женщина.

– Я помню.

Марк взял планшет и принялся листать неумелые каракули. На лице мужчины тоже появилась теплая улыбка.

– А вот, смотри, в тот день он обиделся на Тао за то, что командир не пустил его на мостик.

Эми заглянула в планшет и фыркнула, увидев оскаленную морду, которая могла бы принадлежать какому-нибудь азиатскому маньяку, если бы не подпись кривыми печатными буквами: «ТАО».

– Ребенок есть ребенок. Ему тогда было всего шесть лет.

– Подумать только, - Марк вздохнул. – Почти семьдесят лет назад.

– Шестьдесят восемь, - поправила его Эми дрогнувшим голосом.

Мужчина отложил планшет и снова обнял жену.

– Наш сын прожил хорошую долгую жизнь, - серьезно произнес он. – Мы с тобой сделали все, чтобы вырастить его достойным человеком. И, кстати, справились с этим. Жизнь продолжается, Эми. У нас с тобой еще есть дети, внуки и правнуки.

– Жизнь продолжается, - уныло отозвалась супруга. – У нас с тобой.

– Ну, не только у нас двоих, - поправил ее Марк. – Все-таки, проект начинался со ста восьмидесяти шести модификантов. На данный момент погибло всего трое, а прошел уже почти целый век.

– Сто восемьдесят шесть потенциально бессмертных человек, обреченных хоронить собственных потомков, которые будут умирать от старости. Зачем я согласилась на это редактирование генома, Марк? И на все остальное тоже – зачем? И зачем согласились Тао, Адриан, Элиза, Джереми?..

– Дорогая, ты сходи, все-таки, к Инге, - мужчина всерьез обеспокоился. – Меня пугает твой настрой. Мы знали, на что шли. И есть чем гордиться: наш сын стал первым ребенком, который прожил всю жизнь на корабле, от зачатия до смерти.

Эми опустила глаза и вздохнула. Марк был прав, конечно. Как и всегда.

– Ну хорошо, - она потянулась к планшету, секунду еще полюбовалась детским рисунком Адама и выключила экран. – Пойдем прямо сейчас, я и правда совсем расклеилась.

Марк подставил жене локоть, на который она с готовностью оперлась, и вывел ее из отсека для хранения архивов.

Корабль-колония «Вечность» продолжал свой полет через межзвездный океан. До цели оставалось сто девяносто восемь лет.

Эффект присутствия

— Думаешь, у нее тут какое-то незавершенное дело осталось? – осторожно спрашивает сестренка.

— Нет, – строго отвечаю я. – Думаю, что ты читаешь какие-то не те книжки.

На правах старшего брата приходится быть циником и одергивать сестру, чтобы не витала в облаках. Наверное, она думает, что я неспособен воспринимать те «тонкие материи», о которых ей так нравится болтать. Пусть думает.

Пусть думает, что я не слышу, как в мае знакомый голос что-то поет в кустах черемухи во дворе. Пусть никогда не догадается, что я не хожу с ней смотреть на цветущую сакуру, потому что там этот голос – под каждым деревом. В каждой кроне.

Сестренка говорит, что иногда видит размытый силуэт краем глаза. Она даже пыталась его (точнее, ее) сфотографировать, но безуспешно. Я говорю, что ничего такого не замечаю. И это правда. Но зато я точно знаю, где и когда можно увидеть этот силуэт совершенно отчетливо.

***

Старый дачный участок отошел мне по наследству. Четыре сотки, ветхий домик, сарай и туалет на улице. Р – романтика. Предполагалось, что я продам его сразу же и забуду, как страшный сон. Но рука не поднялась.

Нет, я никогда не был привязан к этим местам. Но зато оттуда совсем близко до высокого берега извилистой речки. Там потрясающие закаты.

В конце мая я обязательно приезжаю хотя бы пару раз в те места, чтобы вечером посидеть на пустынном обрыве над рекой. Беру с собой плед, термос с чаем и что-нибудь перекусить. На этом берегу всегда немного ветрено, поэтому людей там вечером не встретишь. И комаров – тоже.

Она приходит на закате. Когда солнце дотрагивается до линии горизонта, я чувствую тот самый «эффект присутствия», о котором талдычит сестра, и озираюсь в поисках. Чаще всего, я вижу тот самый силуэт на краю обрыва. Она сидит и смотрит, как небо окрашивается в красный, как сумерки окутывают мир, и на берег с реки начинает ползти туман. Потом появляются звезды, и на них она, наверняка, тоже смотрит всю ночь, но в темноте я не могу разглядеть, что делает призрак.

Я пытался заговорить, но она не отвечает. Точнее, не слышит. Я пытался дотронуться – она исчезает и появляется с другой стороны. Продолжает смотреть на закат.

Так что, мы просто сидим вдвоем. И нет у нее никаких незавершенных дел или жажды мести или что там еще говорят о призраках. Просто там, ну, за гранью, видимо, слишком мало майских цветов и чистого «земного» неба. А мама всегда любила небо. И май.

Экспонат

Музей закрывается в 20:00, и ночной сторож Тихон Афанасьевич дозором обходит свои владения. Убедившись, что никто из посетителей не спрятался в каменных древнеримских вазах или в рыцарских доспехах XVI века, Тихон идет, крадучись, в египетский зал и деликатно стучит ногтем в стеклянную витрину.

– Ушли. Можно, – негромко сообщает сторож.

За стеклом – открытый саркофаг. В саркофаге – разумеется, мумия. Настоящая, древнеегипетская, 1121 год до нашей эры, если верить табличке. Тихон табличке не верит, он точно знает, что возраст этой мумии – аж четыре тыщи лет. С хвостиком.

– Уууу, – жутко завывает мумия, картинно воздевая руки, и слепо шарит изнутри по стеклянной крышке сухими негнущимися пальцами.

– Да чтоб тебя! – ругается Тихон. – В печенках уже эти твои шуточки.

– Ну извиняй, – мумия неожиданно ловко открывает витрину и садится, зябко кутаясь в тряпье и бинты. – С тебя не убудет, а мне – хоть какое-то развлечение после рабочего дня.

Сторож ворчит, но помогает экспонату вылезти из саркофага, накидывает на его тощие плечи махровый халат. Мумия встает, благодарно кивает и невозмутимо шлепает босыми ногами по паркету. Они с Тихоном идут в подсобку, где уже накрыт стол для ночного чаепития.

* * *

Ночным сторожем в музей Тихон Афанасьевич устроился двенадцать лет назад. Работка непыльная. Ну, пыли-то в музее изрядно, конечно, если знать, где искать, но проблем никаких. Правда, в вакансии, почему-то, обязательными требованиями значилось «крепкие нервы» и «атеистическое мировоззрение». Директор долго беседовал с будущим сторожем, и когда они друг другу, наконец, понравились, решился рассказать о необычном экспонате:

– У Рамзеса чувство юмора своеобразное, – извиняющимся тоном объяснял директор. – Но его можно понять…

Тихон вежливо кивал в ответ, прикидывая, не тронулся ли умом этот пожилой лысеющий господин, пока директор не потряс мумию за плечо. А та – возьми да и открой глаза. Будущий сторож так и ахнул, но на ногах устоял. Нервы у него и впрямь всегда были крепкие, что уж там.

* * *

Никаким Рамзесом мумия, конечно, не был, но имени своего он не помнил, а прозвище как-то само прилипло. По рассказам выходило, что, родившись в древнеегипетские времена, он довольно быстро разобрался, что умереть у него как-то не получается. Ни болезни, ни крокодилы, ни десять казней египетских одного условного Рамзеса угробить так не смогли. Жил себе и жил, и был весьма уважаемым человеком, пока не заснул как-то раз особенно крепко, а очнувшись – обнаружил себя в саркофаге. Было обидно и очень скучно. Но лет через десять его усыпальницу отыскали воры и, между делом, выволокли мумию наружу, распеленав в поиске сокровищ. Тут-то Рамзес с ними и поздоровался.

– А они что? – спрашивал Тихон.

– А они, представь себе, ну вот ни капельки не бессмертные, – резонно отвечал Рамзес, прихлебывая чай. – Так в песок и попадали. Инфаркт микарда. От такой рубец.

Куда из мумии девалось то, что он употреблял вовнутрь – загадка, похлеще самого факта бессмертия. Тихон вещал про четвертое измерение. Рамзес был уверен, что извлеченные из тела органы до сих пор где-то в канопах очень удивляются чаю с коньяком и бутербродам с вареньем. Как бы то ни было, но мумия вполне себе ел, пил, спал, и вообще был весьма образованным человеком, несмотря на отсутствие мозга.

Оно, впрочем, и неудивительно, если учесть, что, выбравшись впервые из гробницы, Рамзес разжился снятой с воришек одеждой и продолжил себе тихонько жить среди смертных. Иногда, правда, его разбирала тоска, и бедняга укладывался обратно в саркофаг лет на сто. А потом снова вылезал посмотреть, что там в мире поменялось.

– У меня даже семья была. Один раз до погребения и два раза после, – гордо сообщал Рамзес. – В пятом веке и в четырнадцатом.

– Да ладно, – недоверчиво хмыкал Тихон. – Врешь, поди.

– Чего сразу «врешь»? – хмурился мумия. – Это сейчас вы по внешности судите и в чудеса не верите, а тогда времена, знаешь ли, другие были. Надежное мужское плечо выше ценилось, чем симпатичная рожа. Да и рожа была поновее.

– Ох изменя-я-яли тебе, родной, – усмехался в усы сторож.

– А и пускай, – спокойно отвечал Рамзес. – Но семья у меня была. Три раза. А тебе, Тихон, чем крыть?

Тихону крыть было нечем, поэтому он только расстроенно крякал в ответ и мстительно недоливал мумии коньяка в чай.

* * *

Как он оказался в музее и как познакомился с директором, Рамзес рассказывать не любил. Вроде бы, заснул опять на неопределенный срок и попался археологам, а дальше как-то «оно само». Но поутру мумия, укладываясь на свое рабочее место, всегда проникновенно жал Тихону руку и просил передать «этому смертному» (директору, то есть) приветы и искреннюю египетскую благодарность за такого замечательного сторожа.

– Эх, вот бы мне тоже не помирать, – вздыхал в ответ Тихон.

– Типун тебе на язык, дурень, – ворчал Рамзес, поудобнее устраиваясь в саркофаге. – Лучше проси регенерацию, как у этого… как у Росомахи, вот.

Тихон закрывал витрину и шел в свою подсобку, унося махровый халат.

– Найду, кто ему комиксы носит – за уши оттаскаю, – бубнил сторож себе под нос. Но никого искать, конечно, даже и не собирался. Должны же быть у Рамзеса общие интересы с теми, кто сменит однажды Тихона на посту собеседника для бессмертного.

Добро пожаловать в Атанасию

«Меня зовут Райан Джереми Хилл, мне одиннадцать лет, и я ненавижу технический прогресс» — первая запись в моем первом личном дневнике. Ирония в том, что это, разумеется, был цифровой дневник. Ну, то есть, находился он не в ящике стола, а на одном из сайтов в Сети, что как бы символизирует неизбежное принятие этого самого прогресса.

Сейчас-то смешно перечитывать, а тогда у меня, вообще-то, весь привычный мир рухнул. Нет, не преувеличиваю. Может, даже, преуменьшаю. В тот день меня бросила мать.

Ну как, «бросила»… Это не совсем честная формулировка, наверное, но по ощущениям всё было именно так. Мы больше никогда не виделись, хотя не прекращали общение: она до сих пор звонит дважды в неделю по выделенной линии видеочата, где ее новое лицо скрыто за маской. Спрашивает, как у меня дела с Клэр и когда ждать внуков.

И, главное, когда ей ждать меня. Я тысячу раз говорил, что никогда не поеду в Атанасию, но хоть бы раз мне кто поверил! Даже Клэр в ответ снисходительно улыбается и отводит взгляд.

«Мое имя — Нергал, и я буду бороться с безумием трансгуманизма…» — восхитительно пафосное начало второго (кстати, бумажного) дневника восемь лет спустя. Я в тот день официально вступил в ряды морталистов. Отец был в ярости: у него уже оказалась куплена путевка, и проблемы в виде сыночка-сектанта пришлись ох как некстати.

Точнее, это он так думал. А вот корпорации «Homo Deus» оказалось глубоко насрать: раз уплачено, то добро пожаловать. Отец уехал в Атанасию спустя полтора месяца, как и планировал. Я ушел из секты через три недели после его отъезда. Он не выходил на связь ни разу с тех самых пор.

В неполные двадцать лет я оказался предоставлен самому себе. Молодой, неприлично богатый и ужасно злой на весь мир. Сирота при живых (бессмертных!) родителях.

По логике большинства обывателей, мне полагалось закончить учебу и купить себе вечность: деньги позволяли, а вундеркиндом я не был. Ну, по крайней мере, точно не мог тягаться с гениями, которым выдавали путевки бесплатно.

Восемьдесят путевок в год для талантливых и двадцать – для богатых. Забавное, если честно, соотношение, словно бы с издевкой подведенное под закон Парето.

Хотя, прибыль, в итоге, приносят все. Толстосумы обязуются отстегивать неплохой процент с доходов, а контракт для бесплатников подразумевает, что Homo Deus становится бессрочным правообладателем их интеллектуальной собственности. И люди считают это разумной ценой. Что, блин, не так с этим миром?!

Серьезно, я никогда не понимал вот этой вот повальной гонки за бессмертием. Это же черт знает что творится: четыре года назад, например, нобелевский лауреат по химии заказал убийство двух писателей из шорт-листа Букера. Мотив? На них было больше ставок, что они выиграют путевки!

А сколько было попыток найти Атанасию? Homo Deus ежегодно публикует статистику. В среднем, это около двух тысяч хакерских атак на дата-центр, из них примерно сотня – профессионально организованные. Еще обязательно случается пять-шесть инцидентов с попыткой проникновения на объекты корпорации. Ну и, конечно, есть сталкеры-морталисты, которые исследуют подозрительные места, типа отдаленных островов, в надежде найти поселение бессмертных.

Homo Deus умеет хранить секреты. Еще бы: сейчас это крупнейшая коммерческая организация в мире, почти нейтральное государство. Для них даже свои поблажки в законах прописаны. Сто лет существует технология, а все, что известно: процесс занимает около шести лет, в течение которых клиент живет в закрытом и запредельно благоустроенном городе. Потом, судя по всему, подключается что-то вроде программы защиты свидетелей: бессмертным помогают создать новую личность и позволяют путешествовать инкогнито. К прошлой жизни возвращаться запрещено, таковы условия контракта. Допускаются только звонки.

Нет, ну разумная, в принципе, мера безопасности: слишком много завистников пожелали бы отомстить. А от насильственной смерти Homo Deus волшебную пилюлю не нашли. Пока.

* * *

«25 сентября 2176 года. Меня зовут Рин Хилл, и это мой третий дневник в жизни…» — я всмотрелся в красивую, словно выведенную от руки, строчку на микроэкране дополненной реальности. Давно пора было сделать простенькую операцию и нанести AR-пленку прямо на сетчатку глаза, но я – тот еще старомодный чудик и, при всем уважении к технологиям, избегаю их пробовать на себе. Собственно, это оказалось одним из моих преимуществ перед другими кандидатами при приеме на работу. Кто бы мог подумать.

О, да, наконец-то от меня отстанут с этим гребаным бессмертием! Особенно Клэр, она в последнее время просто невыносима. Видите ли, выходя замуж за миллиардера, она не ожидала, что тот устроится куда бы то ни было рядовым сотрудником. Но вчера я купил ей ту-самую-черт-побери-путевку. А сегодня, спустя пять лет стажировки, наконец, переехал в третье закрытое общежитие Homo Deus.

Первый пункт моего пожизненного контракта гласит «Для сотрудников закрытых корпусов полностью исключена возможность участия в проекте «Атанасия» и аналогичных разработках в качестве клиента».

—Эй, Хилл! – Джордж, мой непосредственный начальник, приветлив, как и всегда, но сегодня его кривая ухмылочка выглядит какой-то особенно коварной. — Ну как, готов?

— Жду с нетерпением! – я улыбаюсь в ответ.

— Ну-ну, – выражение лица почти не меняется, только глаза скептически щурятся. – Пойдем, мне не терпится показать тебе наш sanctum sanctorum.

И мы идем. Точнее, едем. Территория главного офиса весьма обширна, это целый комплекс зданий с разным уровнем доступа. Мы проходим четыре кордона, на последнем – особенно тщательная проверка и, неожиданно, неприметный спуск вниз.

— Ты же понимаешь, что тебе не просто так имплант в височную долю впаяли, верно? – буднично интересуется Джордж. Я машинально касаюсь пальцами давно зажившего шва. Киваю.

— Гарантия неразглашения.

— Ве-е-ерно.

Он проводит ладонью по сенсорам, и тяжеленная гермодверь медленно отъезжает в сторону.

— Ого! – мне сложно удержаться от восклицания. Огромный подземный зал являет собой что-то вроде ультрасовременной серверной чудовищных масштабов. Неcколько десятков человек в антистатической защите оглядываются на нас.

— Ну, вот мы и на месте, – как-то вымученно улыбается Джордж. — А теперь – та самая инфа, ради безопасности которой тебе череп ковыряли. Homo Deus не владеет технологией биологического бессмертия. В Атанасии за шесть лет ношения церебрального сканера снимают копию личности и загружают сюда. Это цифровое бессмертие, Хилл, но в виртуальном пространстве наши копии ничем не отличаются. Они продолжают мыслить, чувствовать и, главное, творить. Их потомки не могут отличить слепок от реального человека. Знаешь, почему? Слепки сами не в курсе, что они – всего лишь громадный массив данных, а не биологический объект. Они даже не знают, в какой момент произошел перенос. А наша задача – следить, чтобы все это исправно работало: все-таки, тут почти десять тысяч «бессмертных». Поздоровайся с коллегами, Хилл. Добро пожаловать в настоящую Атанасию.

Джордж явно нервничает, а меня вдруг разбирает смех и приходит странное, ни с чем не сравнимое, облегчение. Выходит, я просто всегда чуял этот грандиозный лохотрон в масштабах человечества? Люди рвут друг другу глотки, чтобы попасть в гребаный симулятор! Хотя, есть ли у меня гарантия, что я сам – по нужную сторону экрана?

Смех, все-таки, застревает в горле. Я немного неуверенно протягиваю руку первому из подошедших знакомиться коллег:

— Здравствуйте, меня зовут Райан Джереми Хилл, и я ненавижу технический прогресс.

Личный адвокат Габриэля Смита

– Итак, преподобный, вы утверждаете, что вечером шестого июня находились у миссис Рид?

Высокий человек в черной сутане чуть заметно улыбнулся и вновь промолчал. Вместо него ответил адвокат Филлипс – уже немолодой, но весьма энергичный джентльмен.

– Сколько можно ходить вокруг да около? У вас на руках свидетельские показания миссис Рид и ее домочадцев. Алиби моего клиента не подлежит сомнению, а вы все равно пытаетесь выдвинуть обвинения?

Следователь снял очки и устало потер глаза. Допрос подозреваемого шел уже третий час, и сам преподобный Габриэль Смит за это время произнес всего две или три фразы. Роджер Филлипс был хорошим адвокатом, очень хорошим, хоть и казался поначалу забавным боевым воробушком. Вообще-то, давно уже стоило отпустить преподобного – алиби у него и впрямь железное. Но… но…

– Дело в том, мистер Филлипс, что это уже третий инцидент, когда камеры наружного наблюдения фиксируют на месте убийства человека, весьма похожего на мистера Смита, – произнес следователь, кивнув на разложенные по столу фотографии. – Как говорится, «один раз – случайность, два – совпадение, три – закономерность». Я не могу просто взять и закрыть на это глаза.

– И все три раза у моего клиента имелось безоговорочное алиби, – возмущенно всплеснул руками адвокат. – Это просто смешно. Да кто угодно мог напялить черный балахон, похожий на сутану, и шляться по улицам с пистолетом в кармане! Я уж не говорю о том, что обвинять священника в предумышленном убийстве – это само по себе кощунственно.

– О, здесь вы ошибаетесь, – холодно возразил следователь. – Жертв объединяет один важный момент. Они все – «возвращенцы». А ни для кого не секрет, что католическая церковь резко осуждает проект «Ре-Лайф»…

Роджер Филлипс презрительно фыркнул и прижал ладонь ко лбу, демонстрируя глубокое разочарование в собеседнике.

– Я даже не знаю… Возможно, для вас это новость, но все списки «возвращенцев» – тайна за семью печатями. Даже если допустить мысль, что церковники внезапно решат собрать новую инквизицию – откуда им взять эту информацию?

Следователь покосился на преподобного. Габриэль Смит смотрел на него в упор, и от этого холодного взгляда становилось как-то не по себе. Священник остро не нравился следователю, хоть и совершенно не походил на маньяка.

– Вы, ведь, против идеи воскрешать людей из мертвых, преподобный?

– Против, – спокойно отозвался Смит. – Дурная идея. И реализация халтурная.

– Ну вот почему, почему дурная-то? – вздохнул следователь. – Многие убийства теперь раскрываются на раз-два, если семья решает воскресить жертву. Творческие люди имеют возможность завершить свои шедевры. Любящие сердца могут отложить неизбежный миг разлуки. Человек все еще смертен, но больше не внезапно смертен!

– И к чему это привело? – Смит едва заметно пожал плечами. – Если раньше люди не ценили свое время или деньги, то теперь не ценят саму жизнь. Вы слышали о проекте телевизионного шоу на выживание?

– Слышал, – следователь поморщился. – Ну, тут явно перегнули, конечно, такое на экраны не допустят.

– Вы же не можете не знать, что этот проект берет за основу развлечение молодежи из неблагополучных слоев населения.

Следователь вздохнул и вновь потянулся за очками, чтобы как-то скрыть смущение. Он-то знал. Но это тоже не то что бы общеизвестная информация, и как-то неожиданно оказалось, что священник в курсе.

– И потом, – продолжил Смит, – как я уже сказал, дело не только в идее. Исполнение хромает. «Ре-Лайф» не возвращает людей из посмертия – они производят зомби. Ходячих мертвецов.

– Ну, это уж вы хватили, – возмутился следователь. – «Возвращенцев» проверяли со всех сторон. Люди как люди. Живые.

– Да? – преподобный обозначил вежливое недоумение, слегка приподняв бровь. – А кто-нибудь уже объяснил феномен явного сбоя психики у «возвращенца» и его донора? Как правило, оба пребывают в депрессии, а донор еще и неизбежно стареет вдвое быстрее, пока «возвращенец» ходит среди живых. Неудивительно, что такую связку поддерживать долго не получается. Какая сейчас средняя продолжительность «второй жизни»? Год?

– Полтора, – проворчал следователь. – Ну, с научной точки зрения феномен постмортальной депрессии действительно пока не объяснен, но врачи разберутся и с этим рано или поздно, и тогда…

– Не разберутся, – холодно отрезал священник. Адвокат дернул его за рукав, но преподобный только отмахнулся. – Врачи отрицают существование души.

– О, ну конечно, – поморщился следователь. – Душа.

– Душа, эго, атман – называйте как хотите. Это не позиция церкви, – тихо, но с какой-то завуалированной угрозой произнес Смит. – Это мнение всех, кто способен мыслить немного шире и может допустить наличие чего-то нематериального. «Ре-Лайф» всего лишь оживляет тело. А донор рвет собственную душу надвое, возвращая телу хоть какое-то, но сознание. Вы понимаете, что даже по игре слов тут получается два душевнобольных человека?

– Эта теория не выдерживает никакой критики.

– Это аксиома, она не требует доказательства. Если вам суждено стать «возвращенцем» – сами все поймете. Хотя, я думаю, вы уже и так понимаете, только не хотите признавать. У вас должна быть статистика по смертности, хотя бы, в вашем районе, так? Вряд ли я ошибусь, если скажу, что возросло не только число убийств. Возросло количество несчастных случаев со смертельным исходом, самоубийств, аварий с жертвами…

– Вам не кажется, что вы натягиваете сову на глобус, преподобный?

– Вам не кажется, что Смерть существует, и она в ярости от того, что люди лезут в ее дело?!

Следователь вздрогнул от резкого движения священника: Смит встал во весь свой немалый рост и сложил руки на груди, вцепившись в рукава так, что костяшки пальцев побелели.

– Габриэль, тише, – адвокат потянул преподобного за край сутаны, и тот, бросив косой взгляд на Филлипса, коротко кивнул.

– Прошу прощения, – Смит моментально вернул самообладание, но садиться не стал. – Допрос окончен или ко мне есть еще какие-то претензии?

– Допрос окончен, – неохотно признал следователь, все еще ощущая внутри какую-то странную жуть. – Но подписка о невыезде остается в силе.

– Всегда к вашим услугам.

* * *

Роджер Филлипс вел машину молча. Священник мрачно пялился в окно и всем своим видом демонстрировал, что не собирается обсуждать инцидент до второго пришествия, при условии, что оное когда-нибудь случится. Смит крайне редко выходил из себя, но в последнее время это случалось все чаще. Он был словно взведенная пружина, и Роджер понимал, почему. В конце концов, они дружили уже лет пятнадцать, и это был далеко не первый раз, когда Габриэлю потребовалась помощь личного адвоката.

Машина остановилась во дворе многоквартирного дома на окраине города. Роджер протянул руку на прощание, планируя сразу же уехать, но преподобный покачал головой и взглядом буквально приказал зайти. Адвокат вздохнул в ответ. Спорить было бессмысленно.

Габриэль Смит не привязывался к вещам и ни в чем по-настоящему не нуждался. Квартира священника была небольшой и крайне аскетичной, но в кухонном шкафу нашлась бутылка хорошего виски и два стакана.

Адвокат уселся за стол, поерзав на неудобном стуле. Нерешительно принюхался к напитку. Смит выпил свою порцию залпом, налил еще и принялся беспокойно ходить по единственной комнате, меряя ее длинными шагами. Молчание становилось все более напряженным с каждой минутой, и Роджер решился, наконец, его нарушить.

– Кхм… Габриэль?

Священник остановился и пасмурно посмотрел на собеседника. В своем черном одеянии он выделялся на фоне окна резким худым силуэтом.

– Что?

Роджер заскользил по комнате беспомощным взглядом, пытаясь найти тему для разговора.

– Почему… – в горле как-то резко пересохло, и адвокат поспешно сделал еще глоток виски для храбрости. – Почему пистолет?

Смит проследил направление его взгляда, протянул руку и, криво усмехнувшись, погладил пальцами лезвие старой зазубренной косы, стоявшей в углу.

– Удобнее, – лаконично ответил он.

Заноза

На парапете пустынной набережной сидел парень и горланил длинную и абсолютно непотребную песню на испанском. Время от времени он замолкал, чтобы приложиться к бутылке, но, сделав глоток, начинал вопить с удвоенным рвением.

– Memento mori, – произнес над ухом равнодушный голос с сильным арабским акцентом. – Не стыдно?

Парень пожал плечами и зябко поежился, кутаясь в пальто. От черной фигуры, усевшейся на парапет по соседству, веяло могильным холодом.

– Я Азраил. Маляк аль-маут, ангел смерти, – сообщила фигура.

– Офонареть можно, – согласился парень. – Будешь ром?

– Нет.

– А, да, точно. Тебе же религия не позволяет, – парень обидно заржал и полез в карман за сигаретами. Азраил задумчиво покосился на огонек, вспыхнувший в руках человека. Отработанный сценарий сбился с курса.

– Пойдем. Уже пора.

– Еще пять минуточек, – невнятно пробормотал парень, прикуривая.

Азраил посмотрел на него с тенью заинтересованности. Нет, конечно, это было не впервые, когда обреченные проявляли неуважение, но от этого пьяного оборванца как-то не ожидалось такого отпора.

– Смерть не может ждать.

– О, да ладно, – парень фыркнул и сразу же закашлялся, прикрыв лицо рукавом. – Смерть все может. Это твои личные заморочки. Ждать он не хочет, надо же… Ты, вот, пашешь без выходных уже сколько времени, а какой-нибудь египетский Анубис отошел от дел и балду пинает. Не обидно?

– Мне все равно.

– Или, вот, синигами, – продолжил рассуждать человек. – Удобно устроились, да? Целая когорта, работают посменно. Или взять, например, Хель…

– Мне все равно, – повторил ангел. – Пойдем.

– Ну и зануда же ты, – поморщился парень и затушил окурок о парапет. – Неужели не надоело одно и то же за полторы тысячи лет, а? Ты же устал, Азраил. Профессиональное выгорание, депрессия, вот это вот всё.

– Так… – ангел смерти догадался, наконец, наклониться и заглянуть человеку в лицо. Ярко-красные глаза были хорошо заметны даже в темноте. – Самди, что ты себе позволяешь?

Одержимый расхохотался и отсалютовал коллеге почти пустой бутылкой.

– Всё, Азраил! Я позволяю себе всё, что захочу. Ну разве не прекрасно?

– Мне нужно забрать этого человека, – покачал головой ангел смерти. – Он же даже не вудуист. Зачем ты вообще в него влез?

– Ну, потому что это весело, а? – барон залпом допил ром и вскочил на ноги. – Весело, понимаешь? Почему ты сам так не делаешь? Пожил бы среди смертных, оттянулся на полную…

– Мне это не интересно.

– Вот поэтому ты – унылая заноза в заднице, а в честь меня гулянки устраивают, – возмутился Самди. – Знаешь, что? Я тебе этого смертного пока не отдам. Поедешь со мной на Гаити на недельку, отметим День мертвых как полагается…

– У меня работа, – Азраил равнодушно пожал плечами.

– Тоска у тебя, а не работа. Думаешь, такой незаменимый, что ли?

– Ну, вообще-то… да?

– Хрена с два. Анубис твою шабашку возьмет, я уже договорился. А будешь отбрыкиваться – я этого смертного заставлю буддизм принять, и выцарапывай его потом из колеса Сансары, как хочешь.

Азраил встал и, сосредоточившись, принял вид крайне недовольного происходящим человека.

– Единственная настоящая заноза из всех наших – это ты, Самди, – холодно произнес он.

– О, – фыркнул одержимый. – Поверь, ты меня сильно недооцениваешь.