Гость

Глава 1

В уездной больнице, что стояла на отшибе, заросшая бурьяном и тоской, доктор Павел Ильич Сомов допивал холодный чай. Было поздно. За окном октябрьская ночь выла ветром и швыряла в стёкла мокрым снегом. В палатах давно стихли стоны, только изредка доносился сдавленный кашель или скрип койки. Тишина здесь была особенная – густая, пропитанная запахом карболки, дешёвой кухни и незримо витавшей над всем смертью.

Павел Ильич чувствовал себя выжатым, как лимон. Третий дежурный день подряд. Фельдшер Спиридон, человек плотный и вечно сонный, уже два часа как почивал в своей каморке, посапывая с присвистом. Сомов потёр виски. Бумаги, которые он пытался разобрать – отчёты, требования, жалобы земской управы на перерасход йода – расплывались перед глазами. Мысли путались. Вспомнился недавний случай с мужиком из Заречья. Умер от гангрены. Перед самым концом, когда сознание уже мутилось, старик вдруг уставился куда-то за плечо доктора, в угол палаты, где темнела лишь тень от шкафа с перевязочным материалом, и прошептал сипло, с каким-то странным облегчением:

«А… пришёл… Ну что ж… Добро пожаловать, гость… Сейчас, сейчас освобожу место…»

Сомов тогда обернулся. Никого. Только пыльная паутина колыхалась в сквозняке под потолком. Мужик умер через минуту. Доктор списал видение на предсмертный бред, на действие жара и токсинов. Такое бывало. Но фраза «гость» и тот тон, каким она была сказана – не испуганный, а почти… примирившийся, – засела в голове, как заноза. И почему именно «гость»? Не «ангел», не «чёрт», не «смерть» – «гость». Будто ждали.

Дверь в коридор скрипнула. Вошла сиделка Аграфена, женщина лет шестидесяти, с лицом, как высохшая груша, и вечно недовольным выражением глаз.

– Доктор, там старуха Маркелова… опять своё. Бредит. Просит вас.

– Что она там бормочет? – спросил Сомов, неохотно поднимаясь. Колени ныли от усталости.

– Да всё про того же… – Аграфена махнула рукой. – «Пришёл, говорит, пришёл… в углу стоит… смотрит». Блажь старческая. Ишь, место ей выбрала – умирать в больнице, а не дома. Бога нету у людей.

Сомов вздрогнул. «Пришёл… в углу стоит…» Почти те же слова. Он молча направился в палату для неизлечимых.

Старуха Маркелова лежала, уткнувшись в подушку, вся ссохшаяся, как осенний лист. Глаза её, обычно мутные, сейчас горели лихорадочным, нездоровым блеском. Она не стонала, а быстро, быстро шептала, глядя в тёмный угол за печкой.

– …пришёл… я знала… видела… вчера у Прокофия… в сенях стоял… за дверью… а теперь вот… ко мне… не спешит… ждёт… гость он такой… терпеливый…

– Анна Семёновна? – тихо позвал доктор, садясь на табурет у койки. – Кто пришёл? Кого вы видите?

Старуха медленно повернула к нему голову. Взгляд её был странным: испуганным и в то же время… узнающим.

– Кто?.. – она хрипло рассмеялась, точнее, кашлянула смехом. – Да он самый… Гость… В чёрном… Вон стоит… в углу… не видишь? Ослеп, доктор?.. Он ко всем приходит… рано ли, поздно ли… Посмотрит… подождёт… и возьмёт… – Она вдруг зашевелилась, пытаясь приподняться, её пальцы судорожно вцепились в рукав халата Сомова. – Доктор!.. Скажи ему… скажи, что я готова… только бы не мучил… пусть уж сразу… Гость!.. Слышишь? Я готова! Забери!

Сомов резко обернулся. Угол за печкой тонул в глубокой тени. Ничего. Ни малейшего движения. Только на полу лежал отблеск тусклого ночника, похожий на лужу грязного масла.

– Там никого нет, Анна Семёновна, – сказал он твёрдо, но голос звучал глуше, чем хотелось. – Вам померещилось. Успокойтесь. Я дам вам капель.

– Нету?.. – старуха удивлённо прищурилась, всматриваясь в угол. – Как же нету?.. Вот же он… – Её голос ослабел, рука разжала халат и упала на одеяло. Блеск в глазах начал меркнуть. – Ушёл?.. Или спрятался?.. Хитрый… всегда так… Покажется и… спрячется… – Она закрыла глаза. – Придёт… ещё придёт… когда захочет… Гость…

Через час старуха Маркелова умерла тихо, во сне. Сомов констатировал смерть. Когда он выходил из палаты, Аграфена, зажигая лампадку перед киотом в коридоре, многозначительно вздохнула:

– Вот и отгостилась. Царствие ей небесное. А Гость-то… он теперь, поди, свободен. Пойдёт к другому. К кому бы? – Она испытующе посмотрела на доктора. Он отвернулся.

Слова «Гость» и этот взгляд преследовали его всю ночь. Разум твердил: «Бред! Совпадение! Старческие галлюцинации!» Но подспудно, где-то в самой глубине усталого сознания, копошилось что-то холодное и неприятное. Почему именно «Гость»? Почему в углу? Почему этот странный, не пугающий, а принимающий тон умирающих?

Прошла неделя. Сомов пытался забыть тот разговор и ночные мысли. Дела в больнице не убавлялось: тиф, воспаления лёгких, травмы. Усталость копилась, как снег за окном. Иногда, проходя мимо пустого угла в коридоре или заглядывая в полутемную палату, он невольно замедлял шаг, краем глаза выискивая… что? Тень? Движение? Ничего. Только пыль да сквозняк.

Однажды поздно вечером, когда он засиделся над вскрытием трупа мужика, задавленного бревном, его накрыла волна непонятной тоски. Воздух в прозекторской был тяжёлый, пропитанный формалином и смертью. Он вышел в маленький дворик больницы подышать. Ночь была ясная, морозная. Звёзды холодно сверкали. Вдруг ему показалось, что кто-то стоит у глухой кирпичной стены сарая, в глубокой тени. Неясный силуэт, темнее окружающей темноты. Сердце Сомова ёкнуло. Он напряг зрение. Силуэт не шевелился. «Палка? Старый мешок?» – подумал он. Но почему тогда ощущение пристального взгляда? Он сделал шаг вперёд. Тень не двигалась. Ещё шаг. И вдруг… ничего. Там, где ему чудилась фигура, теперь явственно виднелся лишь неровный выступ стены и наваленная куча старых досок. Сомов подошёл вплотную. Никого. Ни малейшего признака присутствия. Только его собственное дыхание, превращавшееся в пар на морозном воздухе.

«Нервы, – строго сказал он себе. – Переутомление. Пора в отпуск». Но отпуск в земской больнице был понятием абстрактным. Кто его отпустит?

Случай со старухой Маркеловой стал известен в больнице. Фельдшер Спиридон, человек практичный и не склонный к рефлексии, посмеивался:

– Эх, доктор, не слушайте вы этих баб! Старый мир отживает – вот они и чураются. Кому ж охота помирать? Вот и выдумывают себе гостей разных. Умер – и ладно. Душа, говорят, бессмертна. Ну, если она есть… – Он многозначительно постучал пальцем по лбу. – А если нет? Тьма и тлен. Так чего бояться-то? И гостей этих придумывать?

Сомов не спорил. Но мысль о «Госте» не отпускала. Он стал невольно прислушиваться к предсмертным словам больных. И странное дело: теперь ему казалось, что упоминания о «пришедшем», о «том, кто ждёт», о «чёрной фигуре в углу» звучали гораздо чаще. Может, он просто стал обращать внимание? Или…? Однажды умирающий от чахотки семинарист, юноша с горящими глазами, прошептал ему, цепляясь за руку:

– Батюшка… он здесь… Я вижу… за занавеской… не страшно… он… добрый… скажите… я готов… принять Гостя…

Сомов взглянул на сидевшую у постели мать семинариста. Женщина плакала, но кивнула:

– Он всё про какого-то Гостя… с вечера… говорит, пришёл, ждёт… добрый такой…

Доктор молча подошёл к окну, задернутому старой ситцевой занавеской. Резко отдернул её. За окном валил густой снег. Никого. Когда он обернулся, семинарист был мёртв. На лице его застыло выражение не то умиротворения, не то ожидания.

Сомов чувствовал, что сходит с ума. Он стал бояться пустых углов, полутемных помещений. Вечерами, когда больница затихала, ему казалось, что за его спиной кто-то стоит. Он резко оборачивался – никого. Но ощущение не исчезало. Оно висело в воздухе, как тяжёлый запах. Он стал пить на ночь бромистый калий, но сон был тревожным, прерывистым. В снах он блуждал по бесконечным коридорам больницы, заглядывал в палаты, где лежали молчаливые фигуры под простынями, и знал, что в самом дальнем, тёмном углу самого дальнего коридора его ждёт… Гость. Но дойти туда он не мог, просыпаясь в холодном поту.

Он пытался говорить об этом с единственным интеллигентным человеком в округе – учителем местной школы, Николаем Петровичем, приезжавшим лечить застарелый ревматизм. Учитель, человек начитанный, но скептичный, выслушал его и покачал головой:

– Павел Ильич, дорогой мой! Классический случай нервного истощения. Вы же сами медик! Работа адская, ответственность, бессонные ночи, вид смерти… Психика защищается, порождая навязчивые идеи. Этот ваш «Гость» – проекция страха смерти, коллективного бессознательного, если угодно. Умирающие видят то, что ожидают увидеть или о чём слышали. А вы, как впечатлительный человек, на этой почве… – Он многозначительно постучал себя по виску. – Вам бы отдых, смена обстановки! В театр съездить, в люди посмотреть!

Сомов кивал, но в душе сомневался. Слишком уж конкретными были эти видения умирающих, слишком похожими в своей основе – приход, ожидание, фигура в углу или за дверью, именование «Гостем». И этот леденящий холодок между лопаток, когда он оставался один в пустом кабинете…

Наступил канун Рождества. Больница опустела – кого смогли, разобрали родственники. Остались только безнадёжные да пара срочных больных. Погода стояла отвратительная – метель, настоящая пурга. Ветер выл в трубах, как голодный зверь, снег залеплял окна сплошной белой пеленой. Вечером привезли старика-странника, найденного замерзающим у околицы. Старик был слаб, обморожен, говорил путано и тихо. Его уложили в палату. Сомов осмотрел его, велел дать горячего бульона и растирать ноги. Прогноз был неблагоприятным – старость, истощение, обморожение третьей степени.

Ночь выдалась тревожной. Метель не утихала, казалось, она хочет сорвать с земли саму больницу. Сомов сидел в своём кабинете, пытаясь читать. Но слова не шли в голову. Мысли путались. Он встал, подошёл к окну. За стёклами бушевала белая тьма. Ничего не было видно. Вдруг ему показалось, что в этом бешеном мельтешении снега проступило… лицо? Тёмное, неясное, смотрящее прямо на него. Он отшатнулся. Ветер с воем ударил в ставень. «Галлюцинация, – подумал он с отчаянием. – Или просто игра света и тени?»

Раздался стук в дверь. Вошёл Спиридон, выглядевший встревоженным.

– Доктор, старик-то… странник… кончается, что ли. Что-то неладное.

Сомов схватил фонендоскоп и пошёл за фельдшером. В палате горела одна керосиновая лампа, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены. Старик лежал неподвижно. Дыхание было поверхностным, прерывистым. Но глаза… глаза были широко открыты и смотрели не на доктора, не на фельдшера, а в самый дальний, глухой угол палаты, заваленный старыми тюфяками. В глазах этих не было страха. Было… узнавание? Или даже… облегчение? Губы старика шевелились. Сомов наклонился.

– …пришёл… – прошептал старик еле слышно. – …наконец-то… в такую-то погоду… не побоялся… добрый… гость… добрый…

Сомов выпрямился. Ледяная волна прокатилась по его спине. Он медленно, с усилием повернул голову, следуя взгляду умирающего.

Угол. Глубокая тень от тюфяков. Ничего. Только тень.

– Видишь? – спросил Спиридон шёпотом, глядя на доктора. – Говорит, пришёл… Гость…

– Никого там нет, – глухо произнёс Сомов. Голос его звучал хрипло, чужим. – Бред.

Но сам он не был в этом уверен. В этом углу, в этой густой, непроглядной тени, ему почудилось… присутствие. Не движение, не очертания – именно присутствие. Тяжёлое, безмолвное, выжидающее. Как будто сама тьма сгустилась и обрела сознание.

Старик вздохнул в последний раз. Ровно, глубоко. И затих. Глаза его остались открытыми, по-прежнему смотрящими в угол.

– Вот и всё, – констатировал Спиридон, перекрестился. – Отошёл. Царствие небесное. Гость, видно, управился.

Сомов молчал. Он не мог оторвать взгляда от того угла. Там было пусто. Совершенно пусто. Но ощущение, что кто-то только что был там, не покидало его. И ещё одно, новое, страшное ощущение: взгляд этого невидимого присутствия теперь был направлен на него. Павла Ильича Сомова.

– Пойду… запись сделаю, – пробормотал он и, шатаясь, вышел из палаты.

Вернувшись в кабинет, он запер дверь на ключ. Это было глупо, бессмысленно, но он сделал это. Сердце бешено колотилось. Он зажёг все свечи, какие нашёл – на столе, на подоконнике. Свет был неровный, дрожащий, отбрасывающий ещё больше зыбких теней. Он сел за стол, упёрся локтями в столешницу и закрыл лицо руками. В ушах стоял шум. То ли ветра, то ли крови.

«Я схожу с ума. Это профессиональное. Учитель прав. Надо уезжать. Завтра же напишу прошение об отпуске. Уеду в Москву. В театр. К людям».

Он пытался думать о Москве, о ярких огнях, о толпе, о смехе. Но мысли не слушались. Вместо них в голове звучал шёпот старика-странника: «…пришёл… в такую-то погоду… не побоялся… гость… добрый…»

И вдруг… он почувствовал. Не увидел, не услышал – именно почувствовал. За спиной. В самом углу кабинета, где стоял шкаф с книгами и висел старый халат. Там. Оно. Присутствие. То самое. Тяжёлое, безмолвное, выжидающее. Онемев от ужаса, Сомов понял: Он здесь. Гость. Пришёл. За мной.

Он не смел пошевелиться. Не смел обернуться. Казалось, любое движение, любой звук нарушат хрупкое равновесие, и… что? Он не знал. Его охватил парализующий, животный страх. Одновременно с этим, странным образом, сквозь страх пробивалась другая мысль – мысль об облегчении. Как у того мужика с гангреной. Как у старухи Маркеловой. Как у семинариста. Как у странника. Конец. Не надо больше бороться. Не надо уставать. Не надо бояться. «Добрый…» – вспомнилось ему.

Он сидел, не двигаясь, не дыша, уставившись в пламя свечи перед собой. Тени на стене плясали безумно. За спиной стояла Тишина. Не просто отсутствие звука, а нечто большее. Полнота. Окончательность. И взгляд. Он чувствовал этот взгляд на затылке. Пристальный, неотрывный, всевидящий.

Прошли минуты. Или часы? Время потеряло смысл. Страх не уходил, но его острота притупилась, сменилась ледяным, безразличным оцепенением. Мысли текли медленно, как густая патока.

«Почему он не действует? Чего ждёт?» – подумал Сомов. И вдруг понял: Он ждёт моего согласия. Как ждал согласия старухи. Как ждал готовности семинариста. «Гость». Не палач, не насильник. Гость. Которого надо… принять.

Эта мысль показалась ему чудовищной и… освобождающей. Всю жизнь он боролся – с болезнями, с нищетой больницы, с бюрократией, с собственной усталостью. Боролся за каждую жизнь. И проигрывал. Снова и снова. А тут… не надо бороться. Надо просто… принять. Сдаться. Позвать.

Слово «позвать» обожгло его сознание. Он сжал кулаки под столом. Ногти впились в ладони. В горле пересохло.

«Нет! – закричало в нём всё естество врача, бойца. – Это безумие! Это слабость!»

Но другой голос, тихий, усталый, нашептывал: «А если это не безумие? Если Он… настоящий? И если Он… единственный выход?»

Он вспомнил лица всех тех, кто умер у него на глазах, шепча о «Госте». Их покой. Их странное умиротворение в последний миг. Не было в них ужаса перед небытием. Было… принятие.

Тишина за спиной давила. Присутствие в углу ощущалось всё явственнее. Оно наполняло собой весь кабинет, вытесняя воздух. Сомову стало трудно дышать. Страх вернулся, но теперь это был страх перед бесконечностью борьбы, перед бессмысленностью усталости, перед одиночеством этой метельной ночи в глуши.

Он медленно, с неимоверным усилием разжал кулаки. Ладони были влажными. Он поднял голову. Свеча догорала, коптя. Тени на стене стали ещё причудливее, зловещее. Он не оборачивался. Он смотрел прямо перед собой, в потухающее пламя.

И тогда он прошептал. Сначала еле слышно, почти беззвучно. Потом громче. Голос его был хриплым, чужим, но слова звучали отчётливо в гнетущей тишине кабинета:

– Я… готов.

Он замолчал, прислушиваясь. Ничего не изменилось. Тишина. Присутствие. Взгляд.

Он глубоко вздохнул. И добавил, глядя в пустоту перед собой, но обращаясь к тому, кто был за спиной:

– Добро пожаловать… Гость.

Он не услышал шагов. Не почувствовал прикосновения. Он просто… узнал. Узнал тот миг, о котором шептали умирающие. Миг, когда страх растворяется, а на смену ему приходит… что? Покой? Исчезновение? Неведомое?

Последнее, что он видел перед тем, как сознание поглотила мягкая, беззвучная тьма, была догорающая свеча. Её пламя дрогнуло, вытянулось в тонкую нить синего дыма… и погасло.

Утром метель стихла. Солнце, яркое и холодное, ослепительно заливало заснеженные поля. В больнице начинался обычный день. Спиридон, зевая и потягиваясь, шёл будить доктора. Дверь в кабинет была заперта изнутри. Спиридон постучал.

– Доктор? Павел Ильич? Вставайте, на обход пора.

Ответа не было. Стучал громче – тишина. Фельдшер насторожился. Он знал, что доктор плохо спал последние дни. Но запираться и не откликаться…

– Доктор! – крикнул он, нажимая на ручку. Дверь не поддавалась. – Эй, Павел Ильич! Откройте! Не шутите так!

Тревога закралась в душу Спиридона. Он побежал за Аграфеной. Вместе они навалились на дверь. Старый замок поддался с треском.

Кабинет был залит утренним светом. Воздух холодный, спёртый. Павел Ильич Сомов сидел за своим столом, склонив голову на сложенные руки. На столе перед ним стояла оплывшая свеча с застывшим чёрным фитилём. Рядом – стакан с недопитым холодным чаем и раскрытая книга.

– Доктор? – тихо позвал Спиридон, подходя.

Сомов не шевелился. Фельдшер осторожно дотронулся до его плеча. Тело было холодным и негнущимся. Лицо, обращённое вниз, было скрыто. Спиридон осторожно приподнял голову доктора.

Лицо Сомова было спокойным. Совершенно спокойным. Ни тени страдания, гримасы боли или испуга. Оно выражало лишь глубокую, окончательную усталость и… странное, едва уловимое умиротворение. Как у человека, наконец-то заснувшего после долгой, мучительной бессонницы. Глаза были закрыты.

– Господи… – прошептала Аграфена, крестясь. – Усоп…

Спиридон молча ощупал пульс, приложил ухо к груди. Ничего. Доктор Павел Ильич Сомов был мёртв. Смерть наступила, судя по окоченению, несколько часов назад. Вероятно, от остановки сердца. Переутомление.

– Вот так-то… – тяжело вздохнул фельдшер, отходя от стола. – Не выдержало сердце. Работал, как вол… Ни отдыха, ни покоя…

Он подошёл к окну, распахнул форточку. В кабинет ворвался морозный, свежий воздух и яркий солнечный свет. Свет залил комнату, прогнал остатки ночной таинственности. Всё стало обыденным, понятным: стол, бумаги, книги, холодное тело коллеги в кресле.

Аграфена подошла к столу, взяла огарок свечи.

– Ишь, свечка догорела… до самого конца… – пробормотала она. Потом её взгляд упал на угол комнаты, за шкаф. Она на мгновение замерла, прищурилась. – Странно…

– Что странно? – спросил Спиридон, не оборачиваясь.

– Да вон там… в углу… – Аграфена неопределённо махнула рукой. – Пылища… точно… отпечаток… будто кто большой стоял… А вчера вечером, когда я мыла, чисто было…

Спиридон обернулся, посмотрел в указанный угол. Пол был покрыт тонким слоем пыли. В углу, действительно, виднелось неясное, размазанное пятно, чуть темнее остального. Могло быть всё, что угодно: тень, разлитая когда-то вода, след от перетаскивания мебели.

– Пыль, – буркнул фельдшер. – Чего там только не надумаешь. Иди, Аграфена, скажи в контору, пусть телеграмму в земскую управу шлют. Да попроси кого-нибудь помочь… убрать доктора.

Аграфена ещё раз поколебалась, посмотрела на спокойное лицо покойного доктора, на пыльный угол, перекрестилась и вышла.

Спиридон остался один в кабинете с телом. Солнечный луч, упавший на стол, высветил крошечную каплю воска, застывшую у основания свечи. Фельдшер вздохнул. Жалко доктора. Хороший был человек. Загнал себя.

Он подошёл к телу, поправил воротник пижамы. Взгляд его скользнул по лицу Сомова. И вдруг… ему показалось, что на губах покойного застыла едва заметная тень… улыбки? Нет, наверное, просто складка кожи, игра света. Спиридон отвернулся. Надо было идти – больные ждали. Жизнь, как и метель, ненадолго затихшая, снова набирала обороты.

Он вышел, прикрыв за собой дверь. В кабинете, залитом холодным зимним солнцем, было тихо. Только муха, проснувшаяся от тепла печки, жужжала, бьясь о стекло. И пыльное пятно в углу, в котором теперь, при ярком свете, уже не было ничего таинственного, казалось просто грязью, которую давно пора стереть.