Горы грез

Глава 1

Горы, эти чудовищные великаны, что владычествовали нашим миром ещё с тех времен, как ни одной живой души не знала Земля. Никто не знает, какими чудовищными фазами природы их склоны возвысились над долинами и какими сточатся через бесконечные эоны. Их истинная природа сокрыта от людей и лишь редкие животные, вроде райских птиц и быстроногих ланей, что скрываются среди бесконечных пиков, способны познать и обуздать её. Кому ведомо, чьими исполинскими руками на их склонах выбиты из изумруда и яшмы деревья? Чьи слезы замерзли на вершинах, порождая ледники? И наконец какие боги укрывают пики облаками, дабы разнести свой глас в безудержном ветре среди обычных созданий? Пожалуй, то и хорошо, что горы не намерены открывать людям своих секретов, ибо ничто иное так не побуждает человеческое существо к познанию, как намеренная утайка знаний.

С каждым годом люди взбираются все выше по отвислым склонам в попытке найти свое счастье, но и среди них всегда найдутся те, кто не возжелает остановиться до тех пор, пока скалы не будут петь посмертные гимны в честь разбившегося пилигрима. Они, истинные мечтатели, коих более не сыщешь в наших сферах, верят, что оно, счастье, есть лишь там, где нет их самих, и готовы узреть последний закат ради недостижимой мечты. Большинство же останавливаются ещё в долинах между гор, где вечные снега ни разу не оставили своего отпечатка. И по правде сказать они и вправду нашли то, что искали, ибо даже среди мечтателей доминирующая часть ведает одни только приземленные, не такие непокорные грезы, чьи цены куда меньше человеческой жизни… Однако ведь и те долины, в коих нашел себе пристанище обычный люд, непостижимы в своей красоте. Ибо горы осторожным и почтительным к их природе жителям несут не только страх на каждом шагу, но и пейзажи, с которых умы самых гениальных поэтов и писателей, составляли свои призрачные образы. Ведь что есть прекраснее горных рек, чьи воды — напоминание о древней грусти богов, опечаленных вещами, недоступными нам в познании. О, эти бездонные пропасти, что ведут в места, где свет принято считать выдумкой! Из них поднимаются туманы нижних пределов бытия, дабы в предрассветные часы навеять младенцам кошмары о тех, кто являлся их создателями. И ведь сам воздух в тех местах отличается, он полнится пророчествами, нашептанными ему мириадами демонов вершин и долин, что с приходом ночи молятся на луну, дабы та открыла им тайны грядущего. В лесах же, этих лабиринтах тупых от старости исполинов, сокрытые ими же от взоров серой массы, веселятся нимфы, выплясывая возле родников танцы, чей смысл понятен им одним. Когда же боги начинают реветь на вершинах, скатывая камни и создавая ветры, их гласу вторят унылые завывания флейт сатиров, живущих в кронах деревьев…

В незапамятные времена с одной деревни, что располагалась ближе положенного к запретной череде покрытых снегом Вильнейских хребтов, чьи жители издревле славились своей отрешенностью от земного бытия, сошла легенда о Счастье, что по слухам обреталось за непоступимым хребтом. В разных поселениях говорили иначе как в других. В ближайшем Тарлери, сложенном из андезита с прожилками кварца, купцы утверждали, с упоением рассказывая, что то счастье имеет плоть; в тавернах Фирри, что оно многолико и каждый сам вправе решить, что увидит, преодолев хребты. Одни говорили о бескрайних дворцах, другие о вечной жизни, но даже самым отпетым глупцам было ясно, что в их словах не стоит искать приюта истины. Никто не знал, что лежит за Вильнейскими горами, ровно так же, откуда пошла эта легенда. Ибо Вильнейские хребты — последнее место, где в окрестности не побывали люди. Их склоны так высоки и неприступны, что вот уже двести лет забирают жизни самых опытных пастухов и охотников.

Однако среди жителей отдаленной от вертикальных склонов деревни нашелся человек, что отважился взобраться на места, неизведанные людской цивилизации по явному миру. Он был мечтателем с темными, густыми, как смоль волосами, и уже никто не помнит его имени. В свое детство он часто пускался в рассказы о местах, кои тот посещал во сне, и были среди них и такие, от одного упоминания о которых могут пойти мурашки. Он мало проводил времени с друзьями, которых у него в общем то и не было, предпочитая прогулки по альпийским садам, в сопровождении миллионов цветов. Он спал в их пледу и пил из их рудников, пока нимфы заботились о его безопасности. Он был той малочисленной породой людей, которой чуждо общение. Они нуждались только в мечтах и одиночестве, и этим ставили себя выше всего человечества. Когда же до ума уже повзрослевшего, но все же молодого, странника средь грез дошли слухи об истинном счастье, ему уже наскучили мечты, приютившие его в детстве. Он желал большего, того непостижимого, о чем ему только говорили сатиры и демоны долин, но никогда не показывали. Мечтатель возжелал подняться по отвислым уступам гор в сопровождении сил природы, дабы остаться там навсегда, растворившись в пелене истиной красы.

Многие качали головой и сулили ему смерть, но едва ли тот обращал на них внимание. Он миновал Тарлери, взобравшись по усеянному желтой азалией склону, и уже вскоре добрался до деревни, откуда и пошла легенда. В последнем форпосте человечества мечтатель не остался надолго, лишь заслышав недовольное лопотание встревоженной толпы. Он шел все выше, когда тропа сменилась девственным склоном горы, на котором ещё росли приземистые кусты. Он взбирался все выше и с каждым шагом все меньше понимал, властны ли чары грез над ним, или же видимое им — реальность. Ибо виды, окружающие его, точь-в-точь отражали места, о которых тот рассказывал в детстве. И чем выше он поднимался, тем реальнее становилось окружающая мечтателя пелена. Но ещё с каждым шагом идти дальше становилось все тяжелее, и дошло до того, что каждый шаг мечтателя ему подсказывали демоны гор, указывая нужный выступ. Уже давно внизу осталось высшее место, на которое когда либо поднимались люди, а руки странника уже охлаждал вечный снег. Он видел вершину, столь приближенную к нему, что тот не обращал внимания на холод и усталость, ибо виды вокруг стали нетерпимо прекрасными, а что самое главное, другими. Мечтатель ускорился глядя по сторонам, впитывая невиданное никем счастье, счастье, едва ли не истинное, и чтобы оно таковым стало человеку надо было сделать последние шаги. Та красота о которой он грезил всю жизнь, та новая жизнь после хребта, та сущность, что таилась глубоко в нем, все то было в трех шагах от него. Раз… Два… Три…. Человек в эйфории высокого вскинул голову над вершиной хребта уставив взгляд за его стену в надежде увидеть там истину и…

Безмолвную округу Вильнейских гор лишь на миг поразил вскрик, окончившийся так же быстро и неожиданно, как и начался. За ним ничего не последовало, ни грома, ни дождя, ни порывов ветра. Лишь один крик, отдавшийся гулким эхом в горах, дойдя до лугов, где прошло детство издавшего его. На утро жители деревни, ставшей родиной легенде о счастье, нашли тело поседевшего старика, по чьим глазам опознали путника, возжелавшего узреть тайну хребтов. Его похоронили в тот же день, а легенду о счастье в одночасье перестали упоминать. Никто толком не знает почему так произошло. Ведь спроси у обычных людей, что произошло с мечтателем, то те скажут, что он, подобно десяткам таких же самоуверенных, соскользнул с одного из уступов, так и не узрев истину. Этим и объясняют его гримасу предсмертного ужаса. «А волосы поседели от холода тех мест, что неясного?» говорили они. Но ведь лишь старожилы той деревни у подножья Вильнейских хребтов, что сами застали то время, говорят, что его волосы не оттаяли со временем, а в его глазах отразилось таки счастье, что и заставило их как можно быстрее придать тело несчастного путника земле…