Городские истории

Птица

Когда все становится хуже некуда, и остается только помереть, когда неведомые враги настигают, а ты не можешь двигаться, когда воздух застревает в горле, ты вдруг просыпаешься и понимаешь, что все иначе. Или не понимаешь — не всем существам свойственно понимать. Впрочем, что мы знаем обо всех существах?

Каждое утро после очередной неприятности Карлос просыпался и понимал, что все ровно так, как было вчера. Что нет работы. Что банк с остатками сбережений лопнул. Что сын устроил в квартире пожар. А жена скончалась от инфаркта. Что ночью над головой было одно небо. И то дождливое. Он поднимался и шел по улице, осенние листья шуршали у него под ногами, и бездомная кошка, преследовавшая его по одной ей известной причине, жалобно заглядывала ему в глаза, всякий раз, когда он оборачивался. Глаза у нее были разного цвета.

Он рвал объявления, или подметал листья носком ботинка, или развлекал детей за мелочь. Задавал дурацкие вопросы прохожим, и подолгу задумчиво разглядывал высокие витражи церкви Санта-Мария-де-ла-Не-Помню-Что, от которой веяло свежестью и покоем. Кошка послушно трусила чуть позади, шипела на воробьев, терлась о чугунные ножки скамеек и мяукала о своей голодной доле. Мяв у нее был скрипучий, как у качелей, которые Карлос очень отчетливо помнил с детства. Когда он был мальчиком, он любил скрипучие качели. Ему казалось, что весь мир должен слышать, как ему весело на них качаться.

Но сегодня все было иначе. Карлос проснулся и понял, что вся прошлая жизнь ему привиделась, и на самом деле он — птица. Маленькая, серая птичка с растопыренными перьями и грязным клювом. Некрасивая, но, несомненно, певчая птичка. Он попрыгал на пружинистых лапках, стряхивая остатки сна, и попробовал свой голос на вкус. Голос оказался чистым и звонким, не чета старой кошке, тут же давшей о себе знать. Карлос привычно приветливо обернулся на ее скрипучий зов, и тут же отпрянул: взгляд кошки показался ему в этот раз зловеще-хищным.

Кошка пригнулась к земле и завиляла хвостом. Кошка любила охотиться на птиц, хотя ни разу за свою жизнь не поймала ни одной. К тому же, она действительно давно уже не ела. Разумеется, сердобольные старушки бросали ей мясо и рыбу, а дети — камни и конфеты. Но разве это еда, когда она поймана не ею самой? Нет, этим утром кошка проснулась и поняла, что она хищница, рожденная для того чтобы самостоятельно брать свое.

Карлос жалобно чирикнул и отчаянно замахал крыльями. Взлететь удалось не сразу, к тому же, неуклюже, и он почти тотчас же уронил свое тело на толстую ветку приземистого дерева, которое как-то называлось, когда он был человеком. Стая напуганных воробьев вспорхнула с ветки, отвлекая внимание кошки. Мимо проехал первый автобус, заставляя внутренности трястись от шума. Из-за старого дома напротив, обшарпанного и косоватого, под крышей которого часто гнездились птицы, выглянуло бледное осеннее солнце. Карлос уселся поудобнее и запел рассветную песнь.

Какой-то мальчишка, в рваных джинсах и мятой рубашке, некстати оказавшийся тут же, крикнул в воздух:

— Видали? Дядька на дерево взлетел, и щебечет!

Невидимка

Диляру никто не замечает. Ее не вызывают к доске на уроках и не ругают, если она уходит, не дождавшись звонка. Никто не ворует ее портфель и не задирает юбку, не лезет драться и не пристает с идиотскими шутками. Старшеклассники не лапают ее за только-только наметившуюся грудь и не пытаются напоить и накурить. К ней не пристают на улице, на нее не ругаются в транспорте. Даже бездомные собаки продолжают заниматься своими делами, когда она проходит мимо.

Из Диляры вышел бы отличный шпион. Она легко может подсматривать за чужими уроками, подслушивать сплетни, в том числе и о себе. Она заходит в туалет для мальчиков и в кабинет директора — и никого это не смущает. Она ходит в кино и театр без билетов. Никому нет никакого дела до Диляры, и ей это нравится. Когда никто не обращает на тебя внимания, ты свободен. И ты в безопасности.

Раньше Диляра была видной девочкой. Тонкой, с большими карими глазами, темно-каштановыми кудрями и широкой улыбкой. Другие дети тянулись к ней — им нравилось, что ее легко рассмешить, нравилось, что она красивая. В детском садике, в школе, во дворе с ней хотели дружить, а она хотела дружить с другими ребятами. Были, конечно, и провалы. В пятом классе появилась новая девочка, Ксеня. Маленькая, с острым носом и белобрысыми косичками, она смотрела волчонком и держалась особняком. Как-то на перемене Диляра подошла к ней и попыталась познакомиться, но Ксеня фыркнула и оттолкнула ее. Уже когда Диляра стала невидимой, она узнала, что у Ксени свои друзья, не в школе. Диляра набрела на них случайно — они курили что-то очень вонючее на пустыре за гаражами. Маленькая хрупкая Ксеня ругалась плохими словами и ржала, как ненормальная.

Учителя тоже раньше замечали Диляру. Математичка постоянно ругала ее за небрежность. Она почему-то думала, что Диляра может считать лучше, хотя это было не так. Она ставила ей тройки за те же ошибки, за которые пацаны получали четверки. Учительница по литературе, напротив, любила Дилю. Она хвалила ее сочинения, отправляла ее на олимпиады. Диляра ни разу не выиграла, но учительница продолжала ее отправлять.

А потом появились парни из девятого «А». Их было трое или четверо, но в голове Диляры они все склеились в одного долговязого монстра с узкими глазками и конскими зубами. Они приметили Диляру еще весной, и стали преследовать ее. Находили ее в пустых коридорах, отлавливали по дороге из школы, вламывались в класс, когда она дежурила. Они называли ее «чуркой», хотя она родилась и всю жизнь жила в Москве, осыпали оскорблениями, вслух рассуждали, что и как бы они с ней сделали. Пытались хватать, не давали ей проходу. Ржали, как кони, дышали ей в лицо сигаретным дымом. Диляре стало страшно ходить в школу, она начала прогуливать занятия. Родителей вызвали к директору — раз, потом второй, третий...

Именно поэтому, когда Диляра встретила на улице доброго волшебника, она попросила его сделать ее невидимой. Чтобы никто из этих парней больше никогда, никогда ее не нашел и не обидел. Волшебник был большой, с добрым круглым лицом и красноватым носом. Вокруг глаз — серых с желтыми прожилками — наметились морщинки, усы и борода напоминали деда Мороза, только они еще не были седыми — скорее соломенного цвета. Дядя Мороз.

Диляра очень просила, и волшебник сделал ее невидимой — для всех вообще. Даже мама с папой больше не замечали Диляру. Ее не будили с утра в школу, не накрывали ей на стол. Не интересовались тем, как прошел ее день, не приходили к ней в спальню, если ей не спалось. Они избегали даже разговоров о ней, как будто решили между собой, что у них нет и никогда не было дочери. Это было обидно, но Диляра знала, что они любят ее.

Мама с папой все еще ходили в ту больницу, где она лежала в сентябре. Это случилось незадолго до встречи с волшебником: те парни подкараулили ее у школы, потащили за гаражи и стали бить. Они ругались, «чуркой» и другими словами, обвиняли ее во всех своих бедах. Их одинаковые лица кривились от злобы, как будто их всех разом хватила какая-то жуткая судорога. Диляра не хотела, чтобы ее били. Она сопротивлялась. Ей удалось врезать одному из них коленом в промежность — он взвыл и согнулся, и она оттолкнула от себя его длинное тело, — и укусить еще одного за руку. Все это только разозлило их. Они бросили ее там, за гаражами, всю разбитую. Это мелкая Ксеня ее нашла и вызвала скорую. Диляра помнит, что от нее пахло чем-то сладковато-липким. Возможно, она курила там со своими друзьями и все видела, но никто из них не пришел на помощь. А может быть, они и не видели ничего.

Диляра провела в больнице месяц. Мама с папой навещали ее каждый день, рассказывали про всякие глупые мелочи — как голуби подрались на карнизе под кухонным окном, что они ели на завтрак и на обед. Приходили и друзья, приносили новости из школы, фантазировали вместе с ней, как будут отмечать, когда она выйдет. Приходила и учительница по литературе, приносила книги, говорила, что очень ждет ее в школе. Она продолжала ставить Диляре пятерки, несмотря на все прогулы и рассеянность, в которую вогнали ее те парни.

Ей вылечили переломы и ссадины, вылечили тело — но не вылечили страх. Во сне к ней приходили девяти-, то есть теперь уже десятиклассники — скалили свои конские зубы, показывали шрам на их общей руке. Говорили: «Ты за это ответишь, чурка», и их общее лицо искажалось в жуткой гримасе. Она стала плохо спать, но наяву было не лучше. В каждой долговязой фигуре ей теперь мерещился злой десятиклассник. Она шарахалась от людей в транспорте и в магазине, стала просить маму с папой провожать ее в школу и домой. Они сначала провожали и успокаивали, а потом как будто устали от нее. Все чаще оказывалось, что они не могут, что она уже взрослая, а все самое страшное уже позади. Сентябрь прогнал август и принес дожди.

Вот тогда, среди кромешной тьмы и страха, она и повстречала волшебника, этого дядю Мороза в потертой джинсовой куртке. Она шла, ежась, домой из школы, и когда ей было особенно мокро и тоскливо, он будто возник из ниоткуда:

— Ты замерзла, девочка? Хочешь согреться?

— Кто ты? — спросила Диляра. Он не был похож на старшеклассников, и это успокаивало.

— Волшебник, — сказал он.

— Значит, ты можешь заколдовать меня? — бледная звездочка надежды зародилась в ее душе.

— Я исполню любое твое желание, — он взял ее за руку. Его ладонь была горячей.

***

Он действительно исполнил ее желание, но сделал это неправильно. Диляра не хотела, чтобы мама и папа ее забыли. Они продолжали ходить в больницу, иногда с цветами и конфетами, но в остальном она как будто исчезла из их жизни. Может, и в больницу они ходят не из-за нее? Может, у них теперь другая дочь? Она не хотела исчезать и для друзей. Ей нравилось быть невидимой — это давало ей чувство неуязвимости. И все же ей хотелось, чтобы ее видели и слышали — те, кому она доверяет.

«Надо найти волшебника и попросить его это исправить», — думала она, глядя на компании, снимающие вечереющую Москву со смотровой площадки в Сити. «Точно надо» — думала она, глядя, как мама накрывает стол на двоих. Но волшебник появился из ниоткуда и исчез в никуда — среди множества лиц, в которые всматривалась Диляра не было одного — доброго лица молодого дяди Мороза с соломенной бородой.

Зато она регулярно видела тех парней, из-за которых она стала невидимой. Они болтались по коридорам школы, выискивая новую жертву среди девочек помладше. Они курили вонючие сигареты на детской площадке. Они обсуждали каких-то своих подруг — так, что от их слов оставался противный осадок. Они пили пиво из алюминиевых банок и бросали камнями в голубей. Они вызывали отвращение и ненависть каждым своим движением, каждым своим словом. И они больше не видели Диляру. Поэтому ей и пришла в голову мысль: она может их проучить! Надо только придумать, как.

***

Был относительно сухой осенний день. Сквозь тонкую сеть облаков пыталось выглянуть солнце. Парни шли куда-то дворами, Диляра шла за ними, размышляя, как именно она их проучит. Ей хотелось просто их побить, но это было опасно — даже при том, что они ее не видят, их больше — и они сильнее. Нет, тут нужно было действовать умнее.

Парни спустились в подвал двухэтажного здания, аляповато разукрашенного рекламой магазинов. Из помещения доносился шум голосов, пахло дешевым алкоголем и сигаретным дымом. Внутри было темно и тесно. Парни нашли столик в углу — грязный белый пластиковый столик, окруженный грязными пластиковыми стульями. Один из них протолкнулся к барной стойке, взял несколько бутылок какой-то бурды. Диляра не пила никакой алкоголь, но тут, в душном подвале, среди липких столов и пьяных людей он казался особенно мерзким. Парни развалились за столом, вытянули свои длинные ноги, уткнулись прыщавыми носами в телефоны.

— Надо сюда Катюху зазвать, она заценит...

— И ту сисястую, как ее... Вика... Ника...

— Вероника. Думаешь, пойдет?

— Давай напишем...

Диляра стояла и слушала, ждала. Сначала они говорили про девочек (которые, очевидно, не собирались присоединяться к пьянке), потом обсуждали футбол и тачку Лехи. Самый прыщавый принес новую порцию бутылок, и пошли сплетни о том, кто с кем и как. Постепенно языки начали заплетаться, стало сложнее понимать, о чем речь. Бутылки сменялись другими бутылками.

— О, смаари, та чу-ик-урка... — один из парней уставился прямо на нее. Диляра вздрогнула — неужели она снова стала видимой? Страх накатил огромной волной, забился в нос и уши. Ей захотелось сейчас же сбежать, но какая-то другая ее часть решила иначе: действовать.

Диляра подошла к столику, схватила одного из парней за воротник рубашки и со всей силы дернула на себя. Тот был уже настолько пьян, что просто обрушился на пол вместе со стулом. Грохот заставил других посетителей забегаловки обернуться. Какой-то человек подошел и попытался поднять упавшего. Один из парней шатко встал и замахнулся, но Диляра толкнула его в грудь, и он тоже потерял равновесие. В падении он задел затылком соседний стол и глухо выругался. Незнакомец бросил попытки поднять первого и принялся за второго. Диляра залезла с ногами на стол, за которым продолжали сидеть еще двое.

— Вот вы зовете меня «чуркой», выкрикиваете непристойности и говорите, что все ваши беды из-за меня. Но посмотрите на себя. Все ваши беды из-за того, что вы такие: пьяные, никчемные, злые. Вы не делаете ничего, что могло бы заслужить уважение, только бьете тех, кто слабее, чтобы почувствовать себя сильными. Вы ищете вокруг плохое и находите плохое. Вы травитесь дешевым пойлом и расшибаетесь об пол в пивной. Вам повезет, если вы доживете хотя бы до тридцати, и то — это будет бестолковая, унылая жизнь, в которой нет смысла!

Один из сидящих поднялся и замахнулся, но потерял равновесие и сам рухнул на стол. Сердобольный незнакомец поднял стул и ушел искать подмогу. Тот, который ушиб голову, попробовал встать и чуть не свернул стул другого посетителя. Незнакомец вернулся с тремя плотными и еще трезвыми мужичками:

— Все ребята, с вас хватит.

Пьяных десятиклассников взвалили на плечи и выволокли наружу. Диляра слезла со стола.

— Эй, девочка! — человек, которого чуть не уронили пьяные хулиганы, окликнул ее, когда она тоже собралась уходить. Надо точно найти волшебника и попросить, чтобы он сделал нормально. Судя по всему, вся забегаловка видела ее и ее выступление.

— Я не такой никчемный, как они, — пьяным голосом продолжал человек. Он был невысокий, средних лет. Нависшие брови и сломанный нос делали его взгляд тяжелым. — У меня... ик... благородная работа, я полицейский. Я каждый день борюсь со злом в этом городе, и каждый день вижу такое, девочка, что не могу не пить. Сегодня убили моего напарника. Он умирал в меня на руках, девочка. Расскажи мне про человека, который сделал это с тобой, который сделал... ик... тебя... ик... такой смелой?

Диляра подошла к его столику.

— Рассказать о волшебнике? Но зачем вам?

— Взрослым тоже иногда нужно... ик... волшебство, девочка. Я хочу... ик... научиться забывать, не держать в голове всю ту боль и жуть, с которой мне приходится сталкиваться лицом к лицу изо дня в день... Ты ведь мне веришь, девочка?

Диляра задумалась.

— Может, и верю, но ведь он плохой волшебник. Я просила сделать меня невидимой, и вот меня видят все в этой пивной — и вы, и те хулиганы...

— Но ведь ты была невидимой?.. Ик... хотя бы недолго? Если он избавит меня от памяти хотя бы на время... Если мне не нужно будет каждый вечер пить, чтобы забыться...

— Если честно, я не знаю, как его найти. Я сама ищу его, чтобы он сделал меня невидимой нормально. Но я могу рассказать, как он выглядит.

***

Диляра ошиблась. Она не стала снова заметной и уязвимой. Невидимость вернулась на следующий день, и жизнь пошла своим чередом: люди сами по себе, Диляра — сама по себе. Дни становились все короче, но темнота не пугала Диляру. Грянули первые заморозки, но она не мерзла. Она была неуязвима. Ее не брали ни дожди, ни слякоть, ни первый снег. Ничто не могло угрожать ей — ни люди, ни болезнь, ни стихия.

В один из морозных предзимних дней она наконец нашла волшебника. Смеркалось, сыпал мелкий снег. На обочине стояла полицейская машина. Два человека в форме пытались запихать в нее крупного мужчину — это был волшебник. Руки его были скованы наручниками, глаза не были добрыми в этот раз. Они налились кровью и злобой. Волшебник вырывался и пытался драться.

— Эй, что вы делаете! — Диляра подскочила к полицейским и попыталась стукнуть одного из них, чтобы помочь волшебнику освободиться. Тот как будто не почувствовал удар, но на короткое мгновение он повернулся лицом к фонарю — нависшие брови, сломанный нос, сердитый профиль. Диляра узнала его — это с ним она разговаривала тогда в пивной. Злоба и отчаяние захлестнули ее: он же просил ее о помощи! Неужели он ее обманул? Или он решил забрать волшебника себе? Но кто же теперь исправит для нее неудачное волшебство?

Наутро мама снова собралась с цветами и конфетами в больницу. Диляра все еще не могла примириться с тем, что волшебника арестовали, и он теперь не сделает ее видимой для родных. Она чувствовала и свою вину в этом, ведь это она выдала тому полицейскому, как выглядит волшебник. Чтобы хотя бы для себя быть рядом с мамой, она пошла за ней. В вестибюле больницы их встретил молодой высокий врач. Мама молча отдала ему подарки. Он молча взял их и пошел сквозь белую дверь на белую лестницу. Мама молча последовала за ним, Диляра — за ней. За белой лестницей был белый коридор второго этажа. Сестра во всем белом провезла мимо них тележку с инструментами.

В палате, в которую они вошли, стояла одна кровать, жужжали приборы. На кровати, окутанная трубками, неподвижно лежала девочка Диляриных лет. Мама села возле нее и замерла. Диляра подошла ближе, и с удивлением и ужасом поняла: это она там лежит. Ее лицо, ее волосы, только щеки впали и кожа неестественно бледная. Диляра протянула руку и с опаской коснулась своей руки. Вспыхнул яркий свет, а затем настала тьма.

***

Когда она пришла в себя, она увидела белый потолок и еще более белую лампу. Она зажмурилась от избытка белизны. Где-то справа двигались люди, но она не могла повернуть голову. Тело было непослушное, в нем было много боли. Кто-то справа плачущим маминым голосом прошептал:

— Она очнулась. Дилечка...

И чуть позже, тверже:

— Дилечка, его вчера поймали. Того, кто сделал это с тобой...

— Я знаю, я видела, — еле слышно сказала Диляра. Собственный голос показался ей оглушительно громким.

Весна

Вообще, Владе нравилось жить одной. Самой наводить уют, который никто без спросу не нарушит. Всегда иметь под рукой пространство для уединения. Но не сегодня. Сегодня Влада заболела. И уют за один день превратился в полную разруху. Из раковины выглядывала гора посуды, холодильник зиял пустотой, а сама Влада, обложившись подушками, пребывала в горячечном полусне. В довершение всего, за окном с шумом и звоном грохнулся пакет с бутылками — сосед сверху опять поленился дойти до мусоропровода. Влада постоянно убирала его пакеты с газона и несколько раз приходила к нему ругаться, но только нервы попортила. Избавившись от мусора, сосед решил, что слишком тихо и скучно: воздух наполнился примитивным ритмом русской попсы.

Надо хотя бы купить еды.

Влада открыла приложение магазина и принялась выбирать, что ей нужно. Мысли о еде немного подняли настроение, ведь можно было побаловать себя вкусненьким. Но когда дело дошло до заказа, выяснилось, что «функциональность временно недоступна».

Влада открыла другое приложение, еще раз пережила это сладкое предвкушение хорошего ужина — и узнала, что ближайшая доставка завтра.

На третьем приложении телефон сел.

«Ну его», — решила Влада и выкарабкалась из-под одеяла. Она вытащила из шкафа самые теплые и мягкие вещи — темно-зеленые теплые колготки, дутые штаны, свитер крупной вязки, огромный шарф-шаль и толстые носки с оленями. Мельком выглянула за окно: там было темно и красиво. Шел снег.

Высокая температура делала окружающий мир немного нереальным — в чем-то даже волшебным. Близился Новый год, и заснеженная улица сама собой просилась в сказку. Влада вышла из дома и попала в метель.

На мгновение ей почудилось, что сейчас ее унесет куда-нибудь в другой мир, к волшебнику Изумрудного города. Снег кружился вокруг нее, набивался в складки одежды, под рукава и за шиворот. Влада поймала себя на том, что дрожит.

Кто-то окликнул ее из заснеженной тьмы. Влада осмотрелась, но не увидела ни души — только темные фигуры деревьев, да снег искрится в свете фонарей. Она пошла своей дорогой, но ее окликнули снова. И тогда она увидела маленького бородатого человечка в сугробе — только голова и торчит.

Дрожа от озноба, Влада подошла к нему и стала руками разгребать снег, как вдруг человечек без усилий вылез из сугроба и стал на дорогу:

— Хочешь, я покажу тебе теплый путь?

Влада удивилась, но кивнула.

— Значит, вот он, перед тобой. — Человечек махнул рукой, и там, куда он указал, метель и впрямь расступилась, снег растаял, а на островке газона начала пробиваться на свет молодая зелень.

— Ух ты! — удивилась Влада. — Кто вы, Дед Мороз?

— Я Городовой, — сказал человечек.

— То есть... полицейский?

— Нет, — человечек рассмеялся. — Это как домовой, только Городовой. Дух города.

— Ух ты! — повторила Влада — и ступила на теплую дорожку. Городовой пошел рядом.

Дорожка привела их к самым дверям магазина. Прежде чем войти, Влада поблагодарила Городового и спросила:

— Что я могу дать тебе за твою услугу?

— Ничего. Я и так перед тобой в долгу, — отвечал Городовой. — Помнишь, как летом ты убирала мусор с газона, который кто-то выбросил из окон? А как поливала цветы у подъезда? А как заставила коммунальные службы убрать снег с реагентом с лавок во дворе?.. Ты каждый день делаешь городу маленькое добро — отчего бы и не помочь тебе?

— Да это же все ничего особенного, — отмахнулась Влада — Спасибо тебе! — И она пошла выбирать себе самое вкусное: яблоки и апельсины, мед и имбирь, красную рыбу и обязательно тортик — чтобы болеть было не так грустно.

Когда она поднималась по лестнице домой, на площадке курил сосед, тот самый свинтус из квартиры сверху.

— Ты что же это, получается, ведьма? — спросил он, ухмыляясь.

— Почему? — не поняла Влада.

— Да вот я сам только что видел: везде метель, а вокруг тебя снег тает. Как ты это делаешь?

— Аа, это... — вяло улыбнулась Влада — это все температура. Шучу. Просто я не ведьма, я Весна.

— Весна, значит? — сосед бросил окурок под ноги и потянулся к ней руками, — а можно Весну поцеловать?

— Еще чего, — Влада отмахнулась от соседа и торопливо поднялась к себе.

***

Настя терпеть не могла жить одна. Неделя прошла с тех пор, как бывший съехал из ее квартиры, а дома уже стало уныло и неуютно. Обои, мебель, цветы на окне и картина над кроватью в спальне — все выглядело как-то удручающе и напоминало о ее сокрушительном фиаско в личной жизни: он был такой непритязательный, самый непритязательный из всех, и все же они поругались.

Чтобы не думать об этом и поменьше смотреть на опостылевший интерьер, Настя стала много гулять, вспомнила всех своих старых подруг и пригласила — кого на каток, кого в кино, кого в кафе посидеть. Расписала себе все оставшиеся дни до Нового года, только с кем встречать — не нашла. Но напиваться в одиночку в обнимку с елкой она точно не желала. Наверное, поэтому ей в голову пришла идея развесить по подъезду объявления:

«Симпатичная одинокая девушка готова украсить ваш праздник. С меня хорошее настроение, новогодние песни и вкуснейший домашний торт».

Чтобы не быть голословной, Настя нарисовала на листовке тортик со свечами. Получилось очень даже ничего.

***

Простуда отступила за день до Нового года, и Влада принялась ускоренно готовиться к празднику. Разослала приглашения друзьям, наскоро прибрала квартиру, чтобы не праздновать в пыли и грязи. Побежала за продуктами и подарками.

На лестнице возле двери висела листовка: неизвестная предлагала соседям свою компанию. Никаких контактов она не оставила, только обещание испечь вкуснейший торт с иллюстрацией. Влада секунду поразмыслила и приписала внизу: «заходи, квартира 105». И смайлик.

На улице лежал снег и стояла предпраздничная суета. Влада была далеко не единственная, кто оставил все самое важное на последний момент: люди несли коробки и пакеты, в магазинах было не протолкнуться. Влада любила выбирать подарки — особенно любила то чувство, когда видишь на полке вещь, и сразу понимаешь, кого она обрадует. Катя недавно проколола уши — ей пойдут новые сережки. А Петька утопил свои аирподсы на днях. Вика собирает фигурки лошадей, а Леха постоянно говорит, что хотел бы прыгнуть с парашютом...

Весь день Влада пробегала по магазинам и пунктам доставки, возвращалась домой поздно. Двор опустел, только на одной лавке сидели два пьяницы и на русском матерном обсуждали Новый год и своих жен. У самого подъезда Владу снова поджидал тот самый сосед — подшофе и в сопровождении двоих дружков.

— Может, все же дашь поцеловать, а, Весна? — ухмыльнулся он.

Троица окружила Владу, сосед схватил ее за руку — так резко, что она уронила пакеты с подарками в снег. Дружок соседа попытался заломить вторую руку ей за спину, кто-то полез руками под одежду. Внезапно с крыши с шумом свалился целый сугроб — куча снега со льдом приземлилась совсем рядом с ними, чуть не задев одного из хулиганов. На мгновение они забыли про Владу — и этого мгновения ей хватило, чтобы вывернуться и отбежать к подъезду. Она подняла голову наверх и заметила на крыше маленькую фигурку Городового.

Человечек подмигнул ей, и от этого Влада как-то растаяла и почувствовала себя спокойной:

— Нечего Весну обижать! — крикнула она соседу. — В другой раз прямо на макушку упадет! Лучше приходите завтра на праздник, познакомитесь с хорошими ребятами.

***

Утром 31 декабря Настя вышла проверить свои объявления, и обнаружила, что в одну квартиру ее все-таки позвали. Настроение как-то само собой улучшилось, и она побежала закупаться продуктами для торта. На улице возле дома она увидела маленького человечка, вокруг которого валялись четыре пакета с чем-то.

— Будь добра, девушка, помоги дедушке отнести в 105 квартиру. — Обратился он к ней.

— Да, конечно. — Настроение у Насти было хорошее, отчего бы и не помочь. К тому же, номер квартиры совпадал с тем, которое неизвестный написал на ее объявлении. — Я туда сегодня на праздник иду, вот и отнесу, — она собрала пакеты.

— Спасибо тебе, девушка. Чую, ждет тебя счастье в Новом году! — поблагодарил человечек — и пропал.

***

Часть подарков вчера все-таки потерялась. Влада вышла с утра их поискать, но на улице ничего не осталось — видимо, кто-то забрал себе. Жалко, конечно. Но в друзей Влада верила: они не обидятся, если она подарит попозже. Если уж переживать — то за дурацкое приглашение, которое она вчера озвучила соседу — вот уж кто может испортить праздник.

От неприятных мыслей Влада отвлекалась, как могла: нарезала салаты, смотрела кино, развешивала по квартире новые и новые украшения.

К вечеру начали подтягиваться гости, комнаты постепенно наполнялись теплом и весельем. Куча подарков под елкой росла.

В дверь позвонили в очередной раз — на пороге стояла незнакомая девушка с огромным блюдом с тортом и пакетами, очень похожими на те, что Влада потеряла вчера.

— Привет! Я Настя, — улыбнулась она.

— Девушка с объявления? — догадалась Влада, — а я Влада, в кухне Петя и Леша, а в комнате Катюха. Заходи, располагайся. Торт можно на кухню.

— Это ты хорошо поешь? — вышел в прихожую Леша.

Настя кивнула и протянула Владе пакеты:

— Еще как хорошо. Вот это меня попросили сюда отнести.

Влада взяла пакеты и заглянула внутрь: там лежали ее потерянные подарки.

— Ух ты! Спасибо! — сказала она.

На антресолях ребята нашли гитару, о которой Влада понятия не имела. Старый инструмент, внутри наклейка с ценой: 20 копеек. Наверное, еще бабушки с дедушкой. Настя устроилась на подоконнике и принялась напевать что-то по-английски. Голос у нее и правда был красивый — не из тех, кто много хвастается, а сам поет, как мартовский кот. В дверь снова позвонили.

— Ну что, Весна, приглашала — принимай, — на пороге стоял сосед со вчерашними дружками, у каждого по бутылке пива в руке.

— А это кто? — в прихожую выглянула Катя.

— Главный свин нашего подъезда, — представила соседа Влада, — а как зовут — не знаю.

Меж тем, сосед не разуваясь проследовал в кухню, оставив за собой мокрый след, как бы в подтверждение своего свинства.

— Классная песня! — Он показал на Настю рукой с бутылкой, — это что?

— Это Beatles, — улыбнулась Настя, — не знаешь, разве?

— Да он только отечественную попсу слушает, — вмешалась Влада, — причем так, что весь подъезд слушает с ним.

— Вот неправда! — возмутился сосед и начал перечислять исполнителей.

***

Часа в два ночи вся компания собралась на улицу, только Настя и сосед-хулиган остались в квартире. Настя давно ни с кем так подробно не говорила про музыку. Оказалось, что он еще и сам ее пишет, и даже публикует треки онлайн. Они раздобыли наушники и слушали теперь вдвоем его творчество.

— Хочешь, я и для тебя песню сочиню? Для твоего голоса?

Настя, конечно, хотела. Такого подарка на Новый год ей еще никто не предлагал.

— Какой же ты классный! — полушепотом сказала она.

— Ты серьезно? — он улыбнулся, — а обычно девчонки только ругаются... Ты тоже классная, и поешь суперски.

***

Когда Влада с компанией вернулись с прогулки, сосед с Настей спали в обнимку, так и не вынув наушники. За окном потихоньку разгорался первый день нового года.

Жара

Они появляются, когда наступает жара. Когда беспощадное летнее солнце нагревает асфальт и бетон так, что в городе становится нечем дышать. Их тела состоят из песка и пыли, а глаза красные, как раскаленные угли — или как стоп-сигнал светофора. Они могут принимать любую форму, но от них за версту веет чем-то древним, пустынным. Лия не знает, кто они и откуда взялись, не знает, куда они деваются в более прохладную погоду. Если честно, она не знает даже, почему видит их, ведь она плохо переносит жару, и в пустыне была всего один раз — когда ездила в Египет с пакетным туром этой весной. Наконец, Лию не интересует эзотерика и прочая магия. Фантастике место в книжках и кино. Никак не на улицах ее города. И все же она их видит, и видит, что они творят.

Первый раз Лия заметила одного из них в июне. Установились жаркие ясные дни — температура в тени доходила до 37 градусов. Этот тип принял облик молодого мужчины. Солнечные очки скрывали его красные глаза. Он болтался во дворе, когда Лия шла к Мане, и все еще был там, когда девушки вышли из дома, чтобы прогуляться. Лия могла бы проигнорировать его, списать все на галлюцинации из-за жары, но этот тип пошел за ними. Когда они переходили улицу, какой-то гонщик попытался проскочить на красный, но вылетел на тротуар и сбил женщину с ребенком. Девушки проводили его взглядом и Лия с ужасом увидела красные глаза песчаного типа. Это он заставил водителя потерять управление, поняла она. Это из-за него пострадали люди.

— Ты это видела? — шепотом спросила Лия.

— Надо вызвать скорую, — ответила Маня и полезла в телефон. Вокруг места аварии собирались люди. Водитель выскочил из машины и тоже куда-то звонил, нервно размахивая руками.

Красноглазый стоял, облокотившись на столб светофора. Его лицо было безмятежно. Он как будто не замечал ни аварию, ни суматоху вокруг. Лия хотела подойти к нему, накричать, ткнуть носом в лежащие на тротуаре тела, но испугалась. Она только прошипела что-то невнятное в его сторону и отвернулась.

— Ты что, ругаешься на светофор? — удивленно спросила Маня, которая закончила разговаривать и вернулась к ней.

Лия хотела ответить ей, но когда она обернулась, песчаного мужчины уже не было, только красный человечек светился зловещим светом, и воздух подрагивал, как будто и светофор, и дорога, и толпа сейчас расплавятся и растекутся разноцветными разводами.

В другой раз они отмечали день рождения Дениса. Стоял невыносимый зной и абсолютный штиль. В воздухе висел тяжелый запах пыли, нагретого асфальта и каких-то душных цветов — Лия не разбиралась в городских растениях. Друзья встретились у Савеловского вокзала — план был поехать за город и устроить пикник.

— В лесу любая погода переносится легче. — Бодро провозгласил Денис. В одной из его сумок Лия увидела мангал. Лия сильно сомневалась, что кто-то кроме Дениса захочет жарить шашлыки. Да и про любую погоду он перегнул. В дождь и холод дома лучше.

Лия единственная из всех приехала налегке, поэтому за билетами отправили ее. По пути к кассам она и увидела их: полноватые взрослые средних лет, две белокурые девочки и собака. Пять красноглазых тварей. Лия беззвучно выругалась. «Надеюсь, они не опрокинут поезд», — подумала она. Когда пустынная семейка села в один вагон с друзьями, Лия поняла, что праздник испорчен. И была права.

Нет, с поездом ничего не случилось. Но когда они сошли, красноглазые последовали за ними. Денис открыл на телефоне карту и бодро пошел в лес, а потом все поплыло. Деревья и тропинки перепутались, картина перед глазами колыхалась и менялась. Друзья не то что не могли найти поляну — они даже в лес войти не могли: всякий раз, пытаясь протиснуться между деревьев, они обнаруживали себя с той или другой стороны от станции. Воздух наполнился песком и пылью. Несмотря на лес кругом, дышать было тяжелее, чем в городе.

— Ребят, мне кажется, я перегрелся. — Денис первый признал, что что-то не так. — Простите, поедем домой, что-то плохо.

Никто не возражал. На горизонте как раз нарисовалась электричка до Москвы.

***

Стоял горячий июньский день. В такие дни Маросейка представляла, что она оказалась где-то на юге, может быть, даже в другой стране. Она сидела в тени и ждала поливальную машину, которая на короткое время защитит ее от зноя. Несмотря на погоду, было людно. Бары и рестораны распахнули окна, из них свешивались голые ноги в сандалиях и кедах. По тротуару спешили яркие летние люди. И не только люди.

Она не сразу заметила чужака. Он принял облик человека, солнечные очки скрывали его глаза. Но он не был человеком. Он состоял из песка и пыли, и от него веяло еще большим жаром, чем от каменно-асфальтового тела улицы. Он шел в толпе по тротуару, как люди идут по своим делам. Но он не шел куда-то. Он шел за кем-то.

Парень в цветастой рубашке, из ушей торчат беспроводные наушники. Улицы не любят таких людей — они не слышат улицу, не замечают других прохожих, урны, машины, опасность. Они доставляют беспокойство, они — одни из тех, за кем нужно присматривать днем. Вот и этот юноша не заставил себя долго ждать: чуть не влетел лбом в столб. Маросейка едва успела подсунуть ему под ногу угол плитки, чтобы он споткнулся и проснулся.

Но что-то пошло не так. Воздух вокруг парня словно искривился, стал горячим и зыбким. Парень зашатался и упал на плечо прохожего, который отпихнул его, сопроводив непечатным словом. Не успело оно прозвучать, как человек закашлялся, губы его пересохли. Песчаный навел на него свои жаркие чары. Маросейка подошла к чужаку и коснулась его плеча:

— Прекрати. Это не твой город и не твои люди.

— Ты не имеешь надо мной власти. — Ответил песчаный. Он отпустил человека и посмотрел ей в глаза. Ей стало жарко и дурно, плитка на тротуаре вздыбилась и треснула в паре мест. И тут приехала поливальная машина.

***

— Ты не первая, кто жалуется на них, Мара. — Аня сидела на подоконнике ресторана и задумчиво пила лимонад. Аня из тех, кто может видеть городских духов. Некоторые называют их Связными, другие — Хранителями. Если городские не могут решить проблему без людей, они идут к ним. — У нас уже в общей сложности четыре жалобы, из четырех разных мест, и связаны они как минимум с четырьмя разными людьми. У нас есть описания и нет имен, единственная общая черта «подопечных» — они все молодые. Вероятнее всего, старшеклассники или студенты.

Маросейка примостилась на подоконнике рядом с Аней. Уже стемнело, а значит порядок в городе перешел в ведение ночных существ. Улицы, как и люди, в темное время предпочитают спать. Если не надо обсудить с Хранителями неожиданную сложность.

— Есть и еще один момент: судя по всему, мы не видим этих песчаных. — Продолжала Аня. — Значит, нам нужно действовать сообща: наблюдать за теми точками попарно, чтобы если кто-то из вас увидит гостя или опознает подопечного, мы могли бы сразу им заняться.

Маросейка кивнула.

— Мою точку найти не сложно. Там плитку немного покорежило, — она залилась краской.

— Да, с тобой наш гость обошелся совсем бесцеремонно. Ничего, плитку переложат, это у нас умеют делать. Дежурить не обязательно каждый день: судя по всему, они приехали из жарких стран и прохладную погоду не жалуют.

Аня включила телефон и принялась там что-то искать. Маросейка не могла видеть, что на экране, но догадывалась, что это про погоду.

— Жаркие дни обещают до воскресенья. Но завтра во второй половине будет дождь, значит гости, скорее всего, попрячутся.

***

Первые дни дежурств ожидаемо не принесли ничего. Ни на Маросейке, ни в парке Горького, ни в Отрадном, ни перед главным зданием МГУ никто подозрительный не появился. Пару человек на глазах у наблюдателей хватил тепловой удар, но это был обычный тепловой удар. Пару раз какие-то люди подрались, но отделались лишь синяками и беседой с полицейским. Один раз машину вынесло на тротуар, но, судя по всему, водитель был просто пьян. Машина врезалась в дерево, никто не пострадал.

Знойные дни, казалось, установились навечно. Во вторник после обеда прошла большая гроза, но сразу после нее воздух снова иссох и нагрелся. В четверг прогнозы на следующую неделю поменялись: теперь жару обещали как минимум до среды. К воскресенью Аня и ее товарищи умаялись дежурить на солнцепеке. Очередным вечером, когда они собрались все вместе на квартире у Влада, чтобы обсудить успехи, хозяин не выдержал:

— Может быть, нам стоит сменить стратегию? Мы ищем четырех студентов и одного из них видели возле МГУ — может быть, нам стоит больше внимания уделить МГУ?

— А может быть, он оказался там случайно. — Покачала головой Аня. — К тому же улицы, которые видели этих ребят, не смогут пойти с нами, если мы сменим точки наблюдения.

— Другие улицы тоже увидят гостей. — Влад почесал затылок. — И вообще, ты преподаешь в вузе — придумай что-нибудь, вспомни, не подходит ли кто-то из твоих студентов под эти описания, или кто-то из поступающих, ты же как раз сейчас сидишь на экзаменах... Не можем же мы вечно ждать у моря погоды.

— Действительно... — поддержали Влада несколько неуверенных голосов.

Аня сделала это в первую очередь — сопоставила своих студентов с описаниями «подопечных»: кудрявая полноватая девушка в круглых очках, стильно одевается, накрашенные губы и ресницы, на левой щеке выпуклая родинка; худощавый парень в свободной цветастой рубашке, русые волосы, серые глаза, голубые беспроводные наушники; интеллигентный кареглазый юноша с темными волосами до плеч, носит рубашки и брюки, круглое лицо, жидкие усики; блондинка в свободном платье и розовой панаме, стрижка каре, зеленые глаза, видно ключицу, шрам на плече... Ни одного совпадения. Возможно, Аня и видела кого-то из них в коридорах, но с уверенностью сказать, что именно этого студента заметили в сопровождении песчаной твари, она не могла.

— Хорошо, я подумаю, — пообещала она. — Но завтра мы по-прежнему дежурим.

***

— Вот он, — Отрадная вскочила и указала на пешеходный переход, — у светофора!

«Его» Влад, конечно же, не увидел, но увидел ее — блондинку, прикурившую в ожидании зеленого сигнала. Он неспешно подошел к перекрестку и встал рядом. Отрадная последовала за ним.

— Вот тут. — Она указала на голый столб. Влад проследил за ее движением, и краем глаза увидел, что девушка тоже повернулась. Во взгляде ее читалось любопытство — похоже, она тоже не видела песчаного.

— Кто-то пролетел перед самым носом, — пояснил Влад девушке, — то ли жук, то ли стрекоза.

— Бывает, — пожала плечами блондинка. — Терпеть не могу насекомых.

Загорелся зеленый.

— Вы спешите? — Спросил Влад. Судя по походке, девушка не спешила.

— Да не особо. Я иду в гости. Кстати, Маня будет не против симпатичного парня.

— А если мне понравитесь вы, а не Маня? — Слегка кокетливо улыбнулся Влад, но, конечно же, пошел с ней. Когда для дела требовалось знакомиться с женщинами, внешность играла ему на руку.

Маня жила на пятом этаже панельной девятиэтажки. Когда Влад с блондинкой вышли из лифта, она уже ждала гостей у распахнутой двери, из-за которой приятно тянуло сдобой.

— У меня для тебя сюрприз! — широко улыбнулась гостья и бросилась к подруге на шею, а Влад понял, что убил двух зайцев одним ударом: Маня была точно такой, как в описании Отрадной — стильная, округлая, с рыжеватыми кудрями, круглыми очками и родинкой на левой щеке.

***

Аня отпустила последнего абитуриента, собрала бумаги, закрыла кабинет и чуть не налетела на Лию Усманову. Знатная прогульщица и бездельница, в прошлом году эта студентка писала курсовую под началом Ани. Точнее, не писала курсовую. На защите она рассказала какую-то чушь, текст скачала из интернета, а тройку получила только потому, что училась на платном. Усманова накрутила на палец черный локон и напряженно улыбнулась:

— Анна Валерьевна, я ухожу в академ.

«Ну и хорошо», подумала Аня, но вслух говорить не стала, только строго посмотрела на Лию.

— Мне надо подлечить нервы, я стала видеть галлюцинации. — Чуть более бодрым тоном пояснила Усманова. Вероятно, она гордилась этим объяснением.

— Конечно, воспаление хитрости требует тщательного лечения. — Ухмыльнулась Аня. — Но я вас не держу.

— Я серьезно, между прочим. Вы когда-нибудь видели людей, целиком состоящих из песка и пыли? Которые обжигают взглядом, путают дорогу и переворачивают машины?! А я все лето их вижу!

Аня насторожилась. Описание было подозрительно похожим на гостей с юга. Но Усмановой точно не было среди «подопечных», о которых знали Связные.

— Верю, верю. — Аня подняла руки. — Кстати, я прямо сейчас иду в гости к доктору, который занимается подобным. Если вы не свободны, я могла бы вас познакомить.

Теперь насторожилась Усманова. По ее лицу было видно, что она пытается вычислить, в чем подстава.

— Я тоже совершенно серьезно, — спокойным голосом сказала Аня, — вы меня обеспокоили своим криком. А специалист действительно хороший...

***

«Ну не маньячка же она», думала Лия, пока они шли с Анной Валерьевной через незнакомые дворы. «Проведет нравоучительную беседу и отпустит». Перемена в настроении научницы была такой резкой, что любопытство победило недоверие. «А может, она сама тоже видит этих красноглазых?»

Доктор — или кто бы это ни был — жил на четвертом этаже сталинского дома. Анна Валерьевна явно встречалась с ним не одна — прихожая была завалена обувью, из гостиной доносились голоса.

Когда они вошли, гости высыпали посмотреть на пришедших, и Лия с удивлением обнаружила среди них знакомых. Маня с Кристиной выглядели не менее ошарашенными, чем она.

В гостиной собралась довольно разношерстная компания. Пожилая пара, несколько человек средних лет, незнакомая молодежь.

— У них тут какая-то секта, или что-то по типу охотников за привидениями. — Шепнула Маня. — Хотят знать про все странное, что с нами было. С нами, а еще с Денисом и Веней.

«Теперь ясно, зачем она меня сюда притащила».

— А мне сказали, что тут лечат галлюцинации, — прищурившись, Лия посмотрела на Анну Валерьевну. О том, что преподавательница состоит в секте, она подумает потом.

— Это Лия Усманова, моя студентка, — кивнула Анна Валерьевна. — И ей есть что сказать про гостей с юга.

***

— Значит, ты купила у араба каких-то кукол и подарила пятерым своим друзьям? — переспросил Влад.

— Он сам мне их всучил, и еще настаивал, чтобы я их взяла. Я и подумала, чем не сувенир?

— Если они подаренные, нельзя просто взять и прогнать их. Придется тебе, Лия, с ними поговорить.

— О чем?

— Обо всем. Что тут не их территория, чтобы бесчинствовать. Что с городскими надо дружить. В конце концов, цель у них общая — защищать. А если не будут сговорчивыми, пригрози, что твои друзья от них откажутся и ты отвезешь их туда, где взяла.

— А они не могут...

— С тобой они ничего не сделают. Почему-то они именно тебя считают своей хозяйкой. Ты единственная из людей, кто видит их и у кого есть над ними власть.

— А я-то думала,

у меня крыша потекла, — задумчиво сказала Лия, все еще не уверенная, что это не так.

***

Стоял знойный августовский день, камень и асфальт дышали жаром. Маросейка по своему обыкновению сидела на тротуаре и ждала поливальную машину, когда снова увидела мрачную фигуру песчаного гостя. На этот раз он следовал за худенькой блондинкой в бесформенном платье и розовой панамке. Заметив Маросейку, он остановился и протянул свою песчаную руку:

— Прости за грубость, мы не враги тебе.

В гостях у Яны

— ...У города тоже есть любимчики. Для них всегда горит зеленый, когда они подходят к перекрестку. Их пускают в магазины и кафе после закрытия. Они точно знают, в каком подъезде открыт выход на крышу, а полицейские и хулиганы обходят их стороной, не замечают... — Полушепотом рассказывала Нюра. Вся в коконе из флисового пледа, который в полумраке комнаты выглядит серо-коричневым, но на самом деле то ли оранжевый, то ли красный. На лице волнуется свет от свечи — ярче всего подбородок, с родинкой справа.

С Нюрой мы едва знакомы, встречались раза три за всю жизнь. Когда-то она была вместе с рыжим Петькой, моим одноклассником. Потом они расстались, но сохранили теплые отношения. Поэтому она здесь, в полутемной комнате, со свечой в руках, среди полузнакомых людей и невероятных историй. Чертовы истории. Когда Петька позвал меня сюда («Одна моя подруга устраивает вечер историй, должно быть очень классно, не хочешь?»), я думал, что это будет что-то вроде похода в театр. Кто-то будет рассказывать сказки, а я — потягивать глинтвейн из щербатой кружки и слушать. Только когда мы уже поднимались по лестнице, он спросил:

— Ну что, приготовил историю? Это вместо платы за вход: каждый что-то рассказывает.

Петьке легко говорить. Он с детства фантазер и краснобай. Сколько я его помню, он всегда что-то выдумывал, а если не выдумывал, то влипал в какие-то истории. Он из тех людей, которые не взрослеют, не обрастают работой, семьей, скучным бытом. А даже если и обрастают — то чем-то таким же неожиданным, как они сами. Я же был обычным ребенком и вырос обычным взрослым, живущим обычной жизнью: офис с понедельника по пятницу, посиделки в баре в выходные, иногда театр или концерт. У меня никогда не было склонности что-то выдумывать, искать параллельные миры. А тут на тебе: история за вход.

Я, как это услышал, хотел тут же развернуться и уйти, но побоялся, что один не найду дорогу до метро. Дом — старое трехэтажное здание с лепниной над центральной парадной, кружевными перилами и витражами на лестничных площадках — находился на отшибе мира, среди лабиринта гаражей и строек, в котором я запутался уже после второго поворота. Затерявшийся в квартале будущего кусочек прошлого. Истории.

Теперь я сидел на пуфике в самом темном углу, слушал, как другие гости по очереди делятся своими фантазиями, и тихо надеялся, что до меня очередь не дойдет. Что все разойдутся спать или просто забудут, что я тут есть.

— ...Если в полнолуние пройти под этим мостом не с запада на восток, а с востока на запад, можно поменяться телом со случайным встречным. Именно поэтому теперь я кот. — Вещал очкастый парень с хипстерской щетиной на подбородке. — И если человеком я был никудышным, то кот из меня получился очень даже неплохой...

Все, что я умел рассказывать — это истории из жизни, анекдоты про себя и своих знакомых. Но этой богемной публике, в этом странном старом потерянном доме — вот уж где наверняка живет привидение, а то и не одно — все они казались глупыми и неуместными. Этот дом вряд ли захочет слышать про то, как Колян бегал по снегу в одном ботинке после пьянки. Ему нужно что-то другое, утонченное, загадочное, про оживших горгулий и ангелов, наблюдающих за своими подопечными из подворотни. Слишком нездешний, аристократический характер у этого дома и у маленькой белобрысой хозяйки Яны, которая сама как будто пришла из прошлого века с ее бледной кожей и поэтической речью.

Кто-то слева сунул мне в руку свечу. Я растерянно оглядел комнату, в надежде, что мне все же не надо будет сейчас на ходу что-то сочинять, и увидел уставленные на меня искорки глаз. Деваться некуда, надо что-то говорить.

— Признаться, рассказчик из меня не очень, — начал я с того, о чем думал все это время. — В другом месте я бы рассказал вам какой-нибудь анекдот, но в этом доме как-то неудобно. У него характер не тот, не про анекдоты. Вы знаете, я об этом никогда не задумывался, но у каждого дома правда есть свой характер. Наверное, он зависит от того, кто в доме живет. Или жил. От истории. А может, у каждого дома есть своя душа, и она растет, как человек — взрослеет, потом стареет, становится мудрой и грустной...

Рассказ получился похожим на откровения на встрече анонимных алкоголиков. Или на приеме у психотерапевта. Как будто меня так тревожила душа старых домов, что я стал комплексовать на эту тему, и тут вдруг выговорился. Я чувствовал себя глупо и надеялся, что никто не станет со мной обсуждать это выступление. А потом мы все разойдемся, Петька доведет меня до метро, и я больше никогда, никогда-никогда не пойду ни на какие богемные встречи. Уши у меня горели, ноги затекли. Не чувствуя их, но стараясь не шуметь, я выбрался в кухню и налил полную кружку глинтвейна. Надо было запить стресс.

При свете электрической лампочки характер дома ощущался меньше, и все мои рассуждения казались еще более глупыми и детскими. Я радовался, что оказался в кухне один. Впрочем, мое уединение длилось недолго: из комнаты вышла хозяйка.

— Мне понравилась твоя история. — Тихо сказала она, застав меня врасплох. — Больше других.

Я не ответил, потому что не знал, что. Яна подошла к окну, из-за которого холодно смотрели на дом красные глаза башенных кранов.

— А у новостроек тоже есть душа? — Спросила она, глядя в темноту.

— Наверное... — Я тоже подошел к окну, отхлебнул из кружки. — Маленькая и глупая, как младенец.

Она улыбнулась. Улыбка смотрелась очень хрупкой на ее тонком фарфоровом лице с большими грустными глазами. Мудрыми и грустными. Я попытался угадать, сколько ей лет, и понял, что не могу. От двадцати — до бесконечности.

— Ты красивая, — сказал я, не зная, что еще сказать. Она смахнула пепельную прядь со лба:

— Ты тоже красивый.

Ближайший башенный кран за окном моргнул, словно подмигивая нам. Я осторожно коснулся пальцами фарфоровой щеки. Она оказалась мягкой и теплой.

***

Мы договорились встретиться в субботу. Где? — У нее. «Я не езжу в город». Почему? «Не знаю, не хочу». Чтобы я не заблудился, она обещала встретить меня у метро.

Я не сразу узнал ее — маленькую, закутанную настолько, что ее тонкие черты потонули в складках шарфа. Она стояла в стороне от муравьиной тропы пассажиров метро, зябко сложив руки на груди, наполовину сливаясь с серым строительным забором. Насколько величественной, несмотря на всю свою неземную хрупкость, она была дома, настолько же робкой и потерянной она выглядела сейчас, при свете морозного дня. Я подошел и протянул ей завернутый в газету цветок — большую бордовую розу на длинной ножке. Она улыбнулась, и улыбка эта была тонкой, как первая корка льда на ноябрьской луже.

До дома мы шли в полной тишине, глядя себе под ноги. Поднимались по парадной лестнице, слушая звук собственных шагов — звонкий, от каблучков Яны и чуть более глухой — от моих ботинок. В прихожей я молча помог ей снять пальто и размотать бесконечный шарф, и только потом, разоблачившись, почувствовав себя дома, она спросила?

— Чаю?

— Чаю...

Мы прошли на кухню. Яна занялась чайником, а я нашел на полке стеклянную вазу, освободил из газеты и поставил в нее цветок. Запах розы смешался с запахом многовековой истории дома.

— Ты совсем-совсем никуда не ходишь? — спросил я, не придумав ничего лучше.

— Иногда гуляю тут, сама. — Она махнула рукой на окно, за которым простиралась запорошенная снегом стройка. Я подумал, что она, должно быть, невероятно одинока.

— Тебе ни разу не хотелось просто взять и куда-нибудь поехать? Сходить на концерт? Познакомиться с кем-нибудь?

— Я познакомилась — она улыбнулась. — С тобой, например.

— С Петькой, с другими гостями... Но что ты делаешь, когда тут никого нет?

— Читаю, созерцаю, вспоминаю. У меня огромная библиотека — хочешь, покажу?

Мы взяли горячие дымящиеся кружки и пошли вглубь квартиры, в самую дальнюю комнату, которая оказалась целиком уставлена стеллажами. Со всех сторон на меня смотрели корешки книг, каждая из которых почти наверняка была старше меня. Ни одной современной глянцевой обложки — сплошь солидные бордовые, зеленые, темно-синие корешки с золотыми и серебряными буквами. История. Истории.

— Какие книги тебе нравятся? — Она с нежностью обвела взглядом полки и достала с ближайшей увесистый том. — Я люблю немецкие. Это «Фауст», издание XIX века, не помню, какой год.

— Мне скучно, бес. — Процитировал я. Она посмотрела на меня с недоумением:

— Это же не Гете, это Пушкин.

Она открыла книгу, выпустив из нее запах пыли, старой бумаги и почти выветрившегося парфюма.

— Вот Гете. — Она начала вдохновенно читать на немецком, невероятно музыкально и совершенно непонятно:

O sähst du, voller Mondenschein, Zum letzenmal auf meine Pein, Den ich so manche Mitternacht An diesem Pult herangewacht: Dann über Büchern und Papier, Trübsel'ger Freund, erschienst du mir!..

Я внимательно слушал, пытаясь выхватить из декламации хоть что-то, что можно было бы прокомментировать и не выглядеть глупо. Когда она закрыла вековой том и взглянула на меня, я смог извлечь из себя только:

— Это очень красиво.

Не в силах признаться в своей необразованности, по крайней мере, что касается поэзии, опасаясь окончательно испортить свидание, я приблизился к ней и осторожно обнял ее за талию. На мгновение я подумал, что она сейчас отстранится, спрячется от меня за очередным столетним корешком, скажет, что я совсем не тот, кем показался ей на первый взгляд, что она больше не хочет меня видеть. Но вместо этого она вдруг прильнула ко мне всем телом — маленькая, горячая, жаркая.

— Как же я соскучилась по человеческому теплу... — выдохнула она.

***

Не успел я войти в метро, как зазвонил телефон. Анжела. Женщина, которая появляется и исчезает, когда ей вздумается. В последний раз мы с ней виделись почти год назад — она рассталась с очередным парнем и решила заполнить перерыв мной. Я не был против. Когда-то в прошлой жизни я был в нее влюблен, дарил ей цветы и конфеты, ходил на все ее тусовки и отчаянно изображал из себя клоуна в попытках выглядеть остроумным. Я жаждал ее внимания и даже чуть не начал писать стихи, чтобы его заполучить.

Сначала она просто не замечала меня, потом решила, что я могу быть ей полезен. Некоторое время мы даже встречались — по крайней мере, я так думал. Потом оказалось, что у нее всегда был еще кто-то, и вот с ним все было серьезно, а со мной — так, для отдохновения души. Позже она перестала скрывать то, что на роль первой скрипки я не годился: приводила своих парней на наши встречи, знакомила нас, как будто я был ее мамой.

Конечно, я очень злился. В какой-то момент я позвал ее тогдашнего парня прогуляться по пустырю недалеко от моего дома, чтобы показать ему, кто из нас достойнее Анжелы. Я не рассчитал. Через несколько секунд махания кулаками он выбил землю у меня из-под ног, и я сначала больно ударился пятой точкой о щербатый асфальт, а затем получил от асфальта по затылку. В следующий момент мой соперник уже сидел на мне верхом и, держа меня за горло одной рукой, рассказывал, что со мной будет, если я еще раз полезу к нему или к его женщине.

После этого я пытался разорвать всякие отношения с Анжелой, причем делал это неоднократно. Но никакие мои инициативы она не брала в расчет. Мы виделись, если это надо было ей, и не виделись, если ей было не надо. В какой-то момент я просто понял, что это так, и перестал злиться. Я нашел себе другую женщину, пробыл с ней без малого четыре года. В периоды, когда Анжелы долго не было, я успевал забыть о ее существовании, чтобы вспомнить о нем, только когда она позвонит в следующий раз. Так было и сейчас. Я снял трубку.

— Привет! Давно не виделись, как ты? — голос Анжелы звучал так, как будто давно — это не больше недели.

— Да ничего. А ты как?

— Я соскучилась ужасно, столько всего нужно тебе рассказать. Не хочешь на днях пересечься? Я тут, кстати, нашла неплохой бар, называется «Забытый дом». Но там внутри не заброшенно, наоборот уютненько, и более-менее бюджетно, как раз для тебя. Мы могли бы посидеть, расслабиться — как смотришь? Завтра у меня свободный вечер...

— Опять с кем-то рассталась? — улыбнулся я.

— И не говори. Так что, я забронирую нам столик?

— Если я скажу «нет», это на что-то повлияет?

— Да ладно тебе, я уже забронировала. Завтра в восемь...

«Забытый дом» располагался в полуподвальном помещении. Темно-зеленые стены, деревянные столы, над барной стойкой реклама акции: два пива по цене одного. Для Анжелы место выглядело даже слишком бюджетно — я ожидал чего-то более шикарного. Хотя когда-то мы учились с Анжелой в одном вузе, ее семья была куда состоятельнее моей. Отец — крупная шишка в строительной фирме, мать занималась каким-то прибыльным бизнесом. Сама Анжела до последнего училась: сначала вместе со мной на экономическом, затем на юридическом, а когда мы виделись в последний раз, она собиралась на курсы модельеров.

— Мы с Антоном тут частенько отдыхали, — пояснила она свой выбор, как только мы уселись за столик. — Он тоже не очень богатый. Но милый, по крайней мере, я так думала.

— Антон — это с которым ты рассталась?

— Да, представляешь, он сам от меня ушел, причем было бы к кому — к какой-то лохушке. — Она начала кипятиться. — Первый раз у меня такое. Ты бы видел, на кого он меня променял. Кретин.

Все отношения, о которых я так или иначе слышал от Анжелы, она разрывала сама. Как и со мной, с любовниками посерьезней действовало правило: как Анжела хочет, так оно и будет. Мне было сложно себе представить, насколько глубоко этот Антон уязвил ее, взяв инициативу на себя. Кем бы ни была эта «лохушка».

— Ну и дурак. — Выразил я свое сочувствие. — А я вот, кажется, нашел. Может быть, даже ту самую.

— И ты мне не рассказал? — Она удивленно вскинула брови. — Тоже умник.

— Да мы виделись-то всего пару раз. Но я никогда не чувствовал себя с женщиной так. Ее Яна зовут.

***

Признаться я сам точно не знал, что именно в Яне меня увлекло. Мы с самого начала были как будто с разных планет, но в этом ее хрупком образе, одинокой, замкнутой жизни, в ее оторванности от реального мира и нежелании путешествовать дальше, чем до ближайшей станции метро, было что-то щемяще-трогательное, скрывалась какая-то глубокая тайна, которую я должен был разгадать. Мы виделись эпизодически, всегда у нее — и каждый раз она показывала мне какой-то новый уголок своего дома, новую грань себя — будь то библиотека, коллекция картин, старые антресоли, на которых хранилось что-то, о чем не помнила даже она сама.

Когда мы исследовали все уголки ее огромной квартиры, мы пошли на чердак. Он был закрыт, но у нее были ключи. Чердак оказался просторным и обжитым: в пыли валялись матрасы, было даже одно побитое временем раскладное кресло. Как будто это была большая — еще больше, чем у Яны — но давно пустующая квартира. В которой пахло тленов и запустением: пылью, плесенью, влажным подгнившим деревом.

— Здесь кто-то живет? Или жил? — Спросил я.

— Раньше, еще до всего этого, — Яна махнула рукой в сторону стройки, — здесь собирались молодые ребята, слушали музыку, веселились. Мне не нравилась их музыка. Но иногда они приносили гитару, и некоторые даже неплохо пели.

— Я когда-то тоже неплохо пел. Ну, так говорили. — Признался я.

— У меня есть гитара...

— Не надо. — Я отмахнулся от невысказанного предложения спеть для нее. — Я давно забыл, как на ней играть.

— Как знаешь. — Она прошлась по шатким доскам к открытой двери, сквозь которую пробивался вечерний свет. — Еще они постоянно ходили по крыше и гремели так, что было слышно на весь район. Звука было не меньше, чем от всей этой стройки. В квартире напротив моей жила старушка, которая не переносила этот звук, выходила на лестницу и кричала, чтобы они перестали. Но шуму от этого только больше получалось.

Она высунула голову наружу и вернулась.

— Сейчас скучно гулять по крыше, даже страшно — везде эти краны.

— Да, наверное, сложно жить рядом со стройкой. Ни видов, ни покоя. Я как-то снимал квартиру напротив стройплощадки — иногда казалось, что они работают круглосуточно.

Мы оба молча прошлись по чердаку. В попытках придумать новую тему для разговора, я тоже выглянул на крышу. Подъемные краны и пустоглазые остовы будущих домов составляли весь вид.

— Интересно, много квартир они уже продали?

Она пожала плечами. Ей не хотелось говорить про стройку. Затем, видимо, поняв, что я не справился с этой задачей, она сама перевела тему:

— А еще они любили друг друга, прямо на этих матрасах. Те молодые ребята.

— Я тоже хочу любить тебя на этих матрасах. — Я почувствовал большое облегчение от того, что неловкий разговор миновал.

***

— Слушай, тут такое событие: папе наконец-то разрешили застроить участок. — Мы с Анжелой сидели в ресторане, смотреть в меню которого мне не хотелось — слишком дорого. При этом платить, конечно же буду я.

— Я рад за него. — Я мысленно прикидывал, во сколько обойдется мне Анжелин праздник, и насколько красиво будет самому обойтись чаем. — Там были какие-то проблемы? Только не говори, что кто-то будет жить на месте радиоактивных захоронений или какой-то подобной жути.

— Нет, все не так плохо. Всего лишь старый дом: чиновники не могли определиться, хотят его сносить или восстанавливать. Типа чья-то усадьба, объект культурного наследия. Вот, наконец-то разрешили снести. И правильно, он сам уже почти развалился. Папа обещает мне квартиру в новом комплексе.

— Ну, я рад за вас. — Повторился я. «Может быть, ты тогда сегодня проставишься?» — спросил я про себя, но вслух не осмелился. Если Анжела начнет возмущаться, ничто ее не утихомирит.

Официант спросил, чего мы желаем. Анжела назвала несколько блюд и неприлично дорогое вино. Я выбрал чай. Когда официант удалился, она выразительно посмотрела на меня:

— Ну ты придурок. Сегодня я плачу, у меня ж почти новоселье. Возьми хотя бы что-нибудь выпить за меня.

Я почувствовал себя ужасно неловко. Примерно так же, как в детстве, когда мать застала меня за разграблением нашей с братом копилки. Анжела упоминала мою несостоятельность почти каждую встречу, но в этот раз вышло чересчур. Мне захотелось никогда больше не общаться с Анжелой, и вообще ни с какими богачами. Но когда официант вернулся с вином и чаем, я заказал бокал и себе. Сегодня я еще побуду твоим верным псом, так уж и быть. Но с завтрашнего дня все.

— А как твоя подруга? — Она обняла пальцами бокал, кокетливо оттопырив мизинчик. — Все еще та самая?

— Отлично. Думаю жениться. — Соврал я просто, чтобы поддержать разговор. Делиться с Анжелой своими настоящими переживаниями мне не хотелось. Между тем, я очень сильно сомневался, что когда-нибудь женюсь на Яне. Что она согласится на мне жениться. За все время, что мы были знакомы, я ни разу не приблизился к ее тайне, не знал, почему она не хочет надолго оставлять свой дом, не знал, кто у нее был до меня, чего она ждет от отношений.

— Вот это новость! — Анжела комически вздернула брови. — Не похоже на тебя. Наверное, она и вправду исключительная. Слушай, а познакомишь меня с ней?

Последнее, что я хотел делать в этой жизни — это знакомить Яну с Анжелой.

— Может быть, как-нибудь потом. Пока мы слишком наслаждаемся временем наедине.

— Ловлю на слове!

Принесли мое вино. Я поднял бокал:

— Ну что же! За тебя и твою будущую квартиру! Надеюсь, твой папа строит серьезные дома, а не карточные домики.

— Эй, не смей обижать моего папу! — Воскликнула Анжела без злобы, и засмеялась. Пожалуй, впервые за все время нашего знакомства, она смеялась при мне так искренне.

***

Обычно мы договаривались о новой встрече, перед тем как разойтись: у Яны не было ни компьютера, ни телефона, и на мое предложение подарить ей последний, она вежливо отмахнулась. Она как будто не хотела жить в современном мире, боялась увидеть то, какой он огромный. В последний раз, когда мы сидели на крыше в обнимку, вбирая в себя теплый июльский вечер, я снова поднял тему ее затворничества:

— Неужели ты никогда-никогда не хотела увидеть другие города? Страны? Хотя бы съездить в центр?

Она напряглась и отстранилась:

— Нет, не хотела. — Сказала она. И после небольшой паузы: — не заставляй меня, пожалуйста.

В этот раз я не услышал ее. Не знаю, что на меня нашло, но вместо того, чтобы просто оставить эту тему, я вдруг разразился длинной речью о том, как же здорово путешествовать по миру, как я однажды свожу ее в Париж, и в Лондон, и в Таиланд. Наверное, я все-таки слишком много думал о ее затворничестве и слишком желал ее освободить. Как бы то ни было, я ее напугал. Она вскочила и убежала, и заперлась в квартире, а я еще некоторое время стучал в тяжелую дубовую дверь и просил простить мне мою глупость, но ни малейшего движения не прозвучало в ответ с той стороны, и я вынужден был уйти, не договорившись с ней о новой встрече.

На другой день после посиделок с Анжелой я решился исправить ошибку. Я купил огромный букет, ее любимые пирожные и поехал к ней. Я уже научился ориентироваться в ее районе и без труда нашел нужный дом — и обомлел. Вместо распахнутой двери меня встретил строительный забор, обещающий, что «скоро на этом месте появится экологичный и эргономичный жилой комплекс нового поколения». Из-за забора выглядывало трехэтажное здание. Крыша в одном месте провалилась, выбитые окна зияли чернотой. Лепнина с фасада частично обрушилась, а штукатурка продолжала осыпаться прямо в тот момент, когда я посмотрел на дом. Здание выглядело так, как будто в нем уже очень много лет никто не жил, кроме бомжей и наркоманов.

Я не понимал, как так могло получиться. Вот еще несколько дней назад я обнимал хозяйку одной из квартир на последнем этаже. Дом был, конечно, старый, доски на чердаке подгнили, но ни намека на такую степень разрухи не было. И вот теперь, как по мановению волшебной палочки, он превратился в разваливающуюся заброшку, которая скоро станет очередной стройкой в этом море строек. Я присмотрелся к забору: название компании на нем было мне знакомо. Анжелин папа.

Нехорошая мысль возникла у меня в голове: что, если строители выселили жильцов неизвестно куда и специально повредили дом? Нет, это было бы глупо. Проще тогда уже сразу сломать. И неужели такая убежденная домашняя девушка, как Яна, позволила бы себя так просто выселить? В поисках ответа на множество своих вопросов, я растерянно озирался по сторонам, когда мой взгляд поймал случайный прохожий.

— Простите, вы не знаете, этот дом... — начал я.

— Это усадьба князей Ч... — Поведал мне мужчина. — Владельцы отказывались ее реставрировать, а сейчас, говорят, им дали разрешение сносить. Что ж, одним памятником меньше...

Я снова посмотрел на дом. Если он действительно нежилой, как так получилось, что я бывал там в гостях? Петька? Другие сказочники? Словно в ответ на мой невысказанный вопрос, дом чуть слышно выдохнул, и я с удивлением узнал голос Яны:

— Спаси... меня...

***

В последующие дни я был сам не свой. Я облазал весь интернет в поисках информации о доме и его владельцах. Когда в сети почти ничего не нашлось, я вспомнил, что один из моих богом забытых одноклассников стал историком. Я нашел его контакты, убедил поискать мой дом в архивах. Он согласился в обмен на пиво.

От него я узнал, что дом был построен в первой половине 19 века как загородная усадьба зажиточной дворянской семьи. Хозяева были меценатами, в разное время у них гостили художники и писатели, правда, по большей части неизвестные мне. После того, как в конце 19 века умер последний владелец, здание отошло государству, и в нем сделали приют для сирот. В таком качестве оно функционировало и при советах, но после войны его снова переквалифицировали: в жилой многоквартирный дом.

Впрочем, этого статуса здание тоже уже лишилось: пять лет назад его признали аварийным и выселили оттуда последних жильцов. После этого землю под домом купила известная мне строительная компания и начались затяжные дебаты о его судьбе. Как выяснилось, его дважды раньше пытались разрешить снести, но оба раза находились чиновники, которые по каким-то своим причинам отменяли это решение. Я поискал в интернете их имена. Все ушли в отставку.

Получив подробный отчет и расплатившись с одноклассником, я завел петицию о том, что здание является объектом исторического наследия. Одновременно с этим я создал в соцсетях сообщества, посвященные спасению несчастного дома. К моему удивлению, за неделю активного постинга ко мне примкнуло несколько десятков человек. Более того, мои творения стали рекламировать в более старых и крупных градозащитных сообществах.

Последним моим жестом стал иск в суд, который поддержали мои сторонники. На следующий день после того, как его зарегистрировали, ко мне домой ворвалась Анжела.

— Придурок! Конченный дебил! Мудила недоделанный! — Она влетела в комнату и начала крушить мебель, а я стоял и смотрел на нее, как на стихийное бедствие, которое нужно просто переждать. — Я ему как другу открылась, а он что сделал?! Градозащитник хренов! Ты знаешь, чего стоил папе этот проект? А моя квартира тебя совсем не волнует? Это все подружка твоя, да? Она тебе мозги промыла?

Перевернув все, что можно было перевернуть в комнате, Анжела прошествовала на кухню и опрокинула сушилку для посуды. Миллионы черепков разлетелись по всему полу.

— На тебе, деятель хренов! На тебе, паскуда! Да я твой дом тоже снесу, если ты этот чертов иск не заберешь!

Она пнула ножку кухонного стола, от души стукнула кулаком по стене, взвыла от боли и так же стремительно удалилась, как и появилась. Я остался один посреди полнейшей разрухи. Как хорошо, что у меня нет семьи, особенно детей, думал я, глядя на последствия Анжелиного буйства. И как хорошо, что у меня нет животных. И как хорошо, что я хотя бы не ее Антон. Вздохнув, я принялся подметать осколки на кухне. Удивительным образом кое-что из посуды даже выжило.

***

Накануне первого заседания по моему иску, я решил снова сходить к Яниному дому, точнее, к дому-Яне. Был пасмурный осенний день, мелко моросил дождик. Дорога под ногами наполовину состояла из грязи. Забор фирмы Анжелиного отца тоже был весь заляпан, и капли продолжали рисовать на фасаде нарисованного «жилья будущего» буроватые полосы. Дома за забором видно не было.

— Снесли. — Возник за моей спиной голос Петьки. — Специально до суда снесли. Восстанавливать сложнее заставить, и вряд ли кто-то будет этим заниматься.

Я обернулся — он стоял и смотрел на место, где раньше был трехэтажный дом, и ежился под зонтом. Одет он был во все серое, даже рыжие его волосы слегка поблекли.

— Ты знал, что она — это дом?

— И да, и нет. Я ведь тут вырос, в этом доме. Где-то год назад я решил навестить места своего детства, шел и думал: хоть бы он был жилым, этот дом. Вот она и вышла ко мне. Мысль материальна, все такое.

— А меня ты к ней зачем привел? — Мне почему-то захотелось его стукнуть.

— Она просила, чтобы люди к ней приходили, рассказывали истории. Я всех к ней звал, кого знаю. Трудно быть заброшенным домом. Одиноко.

— Придурок ты, Петька. И фантазер. — Бросил я, и пошел к метро.

Последняя копейка

Тоня неспешно шла домой с работы, размахивала сумкой, смотрела по сторонам, — и тут в грязи под ногами что-то блеснуло. Тоня наклонилась: монета. Мелкая — копейка или пять, но Тоня ее все равно взяла: денежка лишней не бывает. Не глядя, сунула в кошелек. Копейка, как говорится, рубль бережет.

Был влажный ноябрьский вечер. Настроение было хорошее. Тоня зашла в магазин, набрала полную корзину продуктов: тут тебе и колбаса сырокопченая, и молоко, и яйца, и хлеб «Дарницкий», и даже икра заморская баклажанная, сделанная, правда, в подмосковной деревне Шульгино. Неспешно прошла на кассу самообслуживания, пробила все это богатство, насвистывая под нос мотивчик неизвестного происхождения, приложила карточку к терминалу. Оплата не прошла. Тоня вздернула бровь, сбросила терминал, повторила попытку. Не прошло.

Настроение подпортилось. Тоня достала телефон и попыталась войти в приложение Попкорнбанка, но оно в ответ на пин-код выдало: «Мы заметили подозрительные операции по вашим счетам и временно заблокировали их. Свяжитесь с нами по телефону 100500».

Выругавшись себе под нос, Тоня сгребла продукты обратно в корзину и пошла на человеческую кассу, платить наличными. Прослушала перебранку продавщицы с женщиной, которой пробили не по ценнику, проследила за рассеянным юношей, которого отправили взвешивать фрукты. Когда подошла ее очередь, Тоня открыла кошелек и увидела, что в нем ничего нет. Только несколько скидочных карточек и та самая копейка с улицы. А ведь она точно сегодня снимала две тысячи с банкомата — и куда делись? Тоня выругалась почти вслух и пошла домой ни с чем. Настроение окончательно испортилось.

Дома Тоня открыла холодильник, но оттуда на нее глянула лишь немытая пустота, прикрывающаяся маленьким сморщенным яблоком и половинкой лимона. Сжевав яблоко, Тоня набрала 100500. Ей ответил вежливый робот. Тоня попросила оператора, но робот только уточнил, чем он может ей помочь. Тоня вспомнила мастер-класс по ораторскому мастерству и попросила оператора громко и четко, широко открывая рот, — робот настаивал, что решать Тонину проблему должен именно он. Тогда Тоня сказала матом, и ее все-таки перевели на человека. Когда гудки в трубке прокашлялись и далекий голос представился Кристиной, Тоня накатила на собеседницу, как волна на прибрежные камни:

— Вы с какой это радости мне все заблокировали? Что за подозрительные операции такие? Вам мои покупки в «Розовом кролике» не понравились, или что?

Кристина профессионально проигнорировала Тонин тон и лишь уточнила, как Тоню зовут и когда у нее день рождения. Когда Тоня представилась, как положено, и подождала несколько секунд, Кристина, наконец, перешла к сути:

— Вам приходило СМС-сообщение?

— Не было никаких СМС, — резко ответила Тоня. — Вы мне толком скажите, какие такие подозрительные операции?

— К сожалению, по телефону мы ничего сказать не можем. Ожидайте СМС-сообщения. Если оно еще не приходило, скоро должно прийти.

Тоня бросила трубку — и с банком, и на диван. Выругалась в голос и съела лимон. Прошлась по комнате из конца в конец, передразнила Кристину и ее СМС детским голосом, потом включила компьютер и написала длинный гневный пост во «ВКонтакте», предусмотрительно тегнув в нем Попкорнбанк, как звезду сюжета.

«По их милости у меня теперь последняя копейка осталась, и ту я сегодня на улице нашла», — посетовала она.

Отправив свой гнев в свободное плавание по сети, Тоня пошла и легла лицом в подушку — думать о бренности бытия, зловредных банкирах, аренде, которую не из чего платить, и зарплате, которую некуда получать.

Разбудил Тоню звонок в дверь. Она хотела было пойти и от души нахамить незваному гостю, но тут же подумала: а вдруг полиция? Логичное продолжение истории с подозрительными операциями: сначала счета заблокировали, теперь расследовать явились. А может быть, и арестовать сразу. Тоня представила, как хранители правопорядка переворачивают ее квартиру, забирают телефон, компьютер и последнюю копейку впридачу, а потом надевают на нее наручники и пинками ведут к автозаку, — и решила не открывать. А потом представила, как стражи порядка высаживают ей дверь, не дождавшись ответа, и, скрепя сердце, все же пошла в прихожую.

Полиции за дверью не оказалось, незваных гостей тоже. За дверью стоял курьер из продуктового.

— Вам доставочка, — улыбнулся он и протянул Тоне два больших пакета. Она открыла было рот ответить, что ничего не заказывала, и, вероятно, курьер ошибся адресом, и вообще у нее все деньги заблокировали, — но тот уже убежал. От пакетов приятно пахло едой, поэтому Тоня не удержалась и заглянула внутрь. И обомлела: тут тебе и колбаса сырокопченая, и молоко, и яйца, и хлеб «Дарницкий», и даже икра заморская баклажанная из подмосковной деревни Шульгино. А еще тортик — маленький и очень шоколадный. Тоня порадовалась, что хотя бы одна проблема временно решилась, и пошла на кухню — заедать свое раздражение.

Прожужжал телефон: пришла какая-то «эсэмэска». Правда, разъяснений от банка в ней не оказалось, зато было уведомление о том, что кто-то пополнил Тоне мобильный счет. Настроение еще немного улучшилось, и она снова полезла во «ВКонтакте», морально готовая встретить реакцию на свой гнев. А встретить было что: пока она спала, пост оброс сочувственными комментариями, жалобами на Попкорнбанк от других пользователей и даже приглашением в ресторан (полностью за счет приглашающего). Парень был незнакомый, но с симпатичной аватаркой, поэтому Тоня ответила уклончиво.

Наутро перед работой она зашла в банк. Просидев полчаса в очереди, она набросилась на молодого клерка, как голодный кот на свежий корм.

— Объясните мне, мил человек, с какой это стати вы мне заблокировали вчера все счета?!

Клерк долго рылся в своем компьютере, после чего сообщил Тоне то, что она и так уже знала:

— Были подозрительные операции по вашим счетам. Вам должны были прислать СМС-сообщение.

— А без СМС вы мне словами сказать не можете, что за операции такие, раз я уже ногами до вас дошла?! — вскинулась Тоня.

— А без СМС мы сами ничего не видим, — развел руками клерк. Опустил глаза и добавил:

— Политика безопасности.

Тоня в сердцах треснула кулаком по столу, и хотела сказать что-нибудь решительное, но краем глаза увидела, как напрягся охранник у входа. Увидела она и электронные часы, показывающие, что она опаздывает на утреннюю встречу с клиентом, поэтому она шумно выдохнула и молча ушла.

Рабочий день прошел вяло. Хотя пять минут опоздания ей простили, у Тони не было запала продавать, зная, что сама она ничего теперь купить не может. На картинки в презентации даже смотреть не хотелось, так там все было соблазнительно — и недоступно. Конечно, Тоне, как частному лицу, не нужны были услуги по управлению IT-инфраструктурой, но все равно было как-то обидно. Беседы с клиентами вышли скучными и сухими: Тоня говорила коротко и по делу, спрашивала и отвечала, как будто по инструкции, без души. Даже удивительно, что несколько человек все же заинтересовались предложением и назначили ей новую встречу.

Вечером Тоня сидела на диване и старалась не думать о своих невзгодах. Задача эта оказалась сложная, настроение было паршивое, и, чтобы отвлечься, она принялась изучать профиль незнакомца, пригласившего ее на свидание. По правде сказать, кроме стильных аватарок и имени без фамилии — Михаил Иванович — в этом профиле мало что было, поэтому в какой-то момент Тоня поймала себя на том, что не знает, согласиться на встречу или все же послать его лесом. С одной стороны, выглядел он действительно хорошо. С другой — кто сказал, что в жизни он похож на фото. С одной стороны, ей очень хотелось развеяться. С другой — во «ВКонтакте» знакомится обычно всякий сброд. С одной стороны, послать она и после ресторана может, с другой — а вдруг он повесит счет на нее, а у нее только одна копейка и есть? Вспомнив про копейку, она достала кошелек. В конце концов, не можешь решиться — кинь монетку. «Решка — иду на свидание, орел — ну его», — сказала себе Тоня и подбросила копейку. Та упала на пол. Тоня наклонилась: решка. И тут она наконец рассмотрела лицевую сторону монеты: вместо обычного «одна копейка» на ней красовалось «последняя копейка».

— Это издевательство какое-то! — вслух сказала Тоня и сунула копейку в кошелек, кошелек в сумочку, а сумочку с глаз долой под стол. Потом включила компьютер и написала незнакомцу: «Я свободна завтра после 18:30».

Предстоящее свидание взбодрило Тоню. С утра она встала пораньше, сделала легкий макияж и уложила волосы, полчаса выбирала платье — чтобы и для дела подходило, и подчеркивало ее достоинства. Вечером, сложив бумаги в стол, она поспешила на улицу, где ее ждала заказанная незнакомцем машина. Падал первый, пухлый мягкий снег, по городу зажглись золотистые огни, и, сидя в теплом салоне, Тоня почти поверила, что попала в сказку.

Михаил Иванович оказался похож на свою аватарку, только старше лет на тридцать — с морщинами на лбу и благородной сединой в волосах. Когда Тоня подошла к столику, он встретил ее поцелуем в щеку, пахнущим вином и больным желудком. Тоня подумала о том, чтобы уйти сейчас же, но решила все-таки дать ухажеру шанс — и заодно поесть. Она уселась в кресло, которое он любезно отодвинул для нее, и принялась изучать меню. Пока она решала, хочет ли попробовать запеченных улиток или салат с морским гребешком, стояла тишина. Только ненавязчиво играла музыка в зале — очень похожая на мотивчик, который она напевала в супермаркете, но с французскими словами. Какое-то «пателегуадефлю» и «панеренуапартье», что бы это ни значило. Выбрав блюдо, Тоня вызвала официанта и наконец нарушила затянувшееся молчание:

— Вы будете смеяться, но на моей единственной несчастной копейке так и написано: «последняя».

Михаил Иванович прокашлялся:

— Можешь называть меня на «ты».

Голос его был чуть более мягким и бескостным, чем Тоня ожидала услышать от солидного мужчины.

— Хорошо, — обезоруживающе улыбнулась она, — я просто...

— Да-да, возраст, знаю, — с ноткой обиды в голосе перебил ее Михаил Иванович. — Если честно, я специально поставил молодые фото в профиль, потому что иначе я вообще никому не интересен. А ведь я неплохо выгляжу, согласись, даже сейчас. Удивительное дело: вроде лицом вышел, а с женщинами не везет...

— А кем вы... ты работаешь? — Тоня попыталась сменить тему.

— Мы с женой — владельцы этого ресторанчика. Точнее, конечно, больше она владелец...

Тоня поняла, что не выдерживает, глубоко вдохнула, схватила уличную одежду и направилась к выходу. Только она отошла достаточно, чтобы рассмеяться в кулак, как ее догнал оклик неудавшегося ухажера:

— Ты, кстати, знаешь, что Иванович — это не отчество, а фамилия?

Тоня, не оборачиваясь, вышла вон. Жутко хотелось запить неудавшееся свидание. Она осмотрелась, увидела на углу вывеску «Пропейка», срифмовала ее со своей копейкой и решила, что это судьба. Войдя в бар, уселась за стойку рядом с каким-то лохматым типом.

— Не угостишь меня пивом? — подмигнула она.

Тип оценивающе осмотрел прическу, макияж, платье.

— Ну как же не угостить, такую красоту? — ухмыльнулся он, — Леха, плесни барышне вашего фирменного. Ну, рассказывай, что случилось? Бывший оставил без копейки в кармане?

— Ну, одна-то копейка у меня есть, — усмехнулась Тоня, — последняя, на ней так и написано.

Она полезла в сумочку, выудила кошелек, а оттуда — злосчастную монету.

— Смешно, — лохматый повертел копейку в пальцах и вернул Тоне, — а я тут как раз зарплату отмечаю. Кстати, я Игорь.

— Тоня, — представилась Тоня.

— Ну, за знакомство, Тоня!

Когда поздно вечером она подшофе возвращалась домой, размахивая сумочкой и любуясь светом фонарей в паутине ветвей, к ней притерся какой-то прыщавый хмырь. Пока она игриво отшучивалась от него, он мельтешил вокруг да около, а потом отвалил так же внезапно, как и привалил. Уже дома Тоня обнаружила, что сумка открыта, а кошелька внутри — как не бывало. «Ну вот, последнюю копейку украли», — подумала она, и рассмеялась. А потом заплакала. А потом телефон зажужжал — пришло уведомление от Попкорнбанка о поступлении зарплаты. Не веря в свое счастье, Тоня полезла в приложение и обнаружила, что ничего не заблокировано. Она прошерстила историю операций и не нашла ни одной подозрительной. Правда, никаких извинений или объяснений она тоже нигде не нашла, поэтому пост из «ВКонтакте» решила не удалять.

***

У гаражей Гогу встретил Мутный:

— Чего сияешь, как брильянт? Хороший улов? Вываливай.

Гога полез в карманы куртки, которые до отказа набил чужими кошельками, картами и купюрами, и... ничего не обнаружил, кроме одного единственного кошелька. Кошелек был кожаный, какого-то девчачьего цвета. На ум пришло слово «лавандовый». Гога протянул его Мутному.

— И че, и все? — Мутный недовольно цыкнул, и Гога принялся снова проверять карманы, но нашел только две сквозные дыры — через подкладку на улицу.

— Дай помогу, — Мутный, не дожидаясь ответа, тоже принялся ощупывать Гогу. Когда досмотр окончился, Мутный снова цыкнул:

— Не дело это, Гога, — медленно проговорил он, — будешь должен, значит.

Гогу передернуло, но отвечать он не стал. Мутный тем временем открыл кошелек и выудил оттуда одну единственную копейку.

— Ишь ты, последнюю копейку у кого-то угнал, — он подбросил монету в воздух и поймал снова, — вишь, так и написано: «Последняя копейка».

Мутный сунул монету Гоге за шиворот и пошел прочь, на прощание бросив:

— Должок за тобой, не забудь.

Падал пушистый мягкий снег.

Волшебный желудь

Мы сидим на втором этаже недостроенного дома. Вокруг валяются желуди и сухие листья: стройкой так давно никто не занимается, что корявый дуб, по которому мы сюда забрались, протянул свои лапы-ветви прямо в зияющую дыру, что так и не стала стеной. Вечернее сентябрьское солнце роняет мягкий свет на бетонный пол и наши коленки. Настя грызет фисташки, а я верчу в пальцах веточку с желудями, прислонившись к несущей колонне. Вечер спокойный и теплый — кажется, мы можем вечность просидеть вот так вот, молча.

Эта стройка — наше тайное местечко, еще с незапамятных времен. После того как полгода назад мы разъехались — я остался с отцом, а Настя перебралась в новый район с мамой, — мы только тут и видимся. По идее, мы должны ходить друг к другу в гости, но родителям это не очень интересно, поэтому они не торопятся организовывать официальные визиты.

— Мама все время ругается, — задумчиво говорит Настя.

— Наверное, она очень устает? — то ли спрашиваю, то ли утверждаю я, — наверное, трудно, когда все одна — и работу, и дом, и ипотеку?

— Зачем же она тогда ушла от папы? — Настя смотрит разочарованно: она ждала, что я вместе с ней поругаюсь на маму.

— Не знаю, — пожимаю плечами я, — наверное, вдвоем тоже трудно.

Мы замолкаем и еще какое-то время смотрим на солнечный узор на полу, каждый в своих мыслях. Настя дуется, потом пересиливает себя и показывает на маленький круглый желудь в плоской шляпке на моей веточке:

— Смешной, — она улыбается. Я тоже улыбаюсь, потому что рад, что она не обиделась. Про маму с папой разговаривать сложно — всегда все не так. Наверное, от этой радости, и еще от того, что мне хочется как-то загладить свою черствость, я, сам того не ожидая, выдаю:

— Это волшебный желудь. Если закопать его в землю и загадать свое самое заветное желание, то, когда он прорастет, оно обязательно сбудется. Только желание должно быть настоящим...

— А если не прорастет? — спрашивает Настя.

— Не может не прорасти, если желание настоящее.

Я отрываю желудь от ветки и протягиваю сестренке. Она крутит его в пальцах и прячет в карман. Из-за колонн доносится металлический лязг — кто-то открывает ворота участка. Мы переглядываемся, быстро спускаемся и бежим между забором и неуклюжим скелетом дома к нашему лазу. Выбравшись на улицу, мы прислоняемся спиной к бетонному блоку и от души смеемся.

***

— А он что здесь делает? — сердито спрашивает мама, не глядя на меня. — Выбрал жить с отцом, так нечего у меня нахлебничать.

— Мам, это я пригласила Володю в гости... — объясняет Настя, и краснеет.

— А меня не спросила, — мама поджимает губы, заваривает чай и удаляется, напоследок бросив: — пусть уходит и без моего разрешения чтобы ноги его здесь не было.

В неловком молчании мы встаем и идем в прихожую.

— Я тебя провожу, — шепчет Настя.

— Не надо, — говорю я, — она ведь будет только больше злиться...

— Наверное, и правда не надо... — задумчиво говорит Настя, достает из кармана желудь и с минуту смотрит на него, потом снова убирает.

Я выхожу в сумеречную серость. Фонари на подъездной дорожке уже мерцают тусклым желтым светом. Перед домом пожилая женщина кормит дворовых кошек и о чем-то вполголоса разговаривает с ними. Она видит меня и произносит, громко и четко:

— Они все тут, кто нас покинул. Они становятся кошечками, собачками становятся, чтобы оставаться рядом...

Я теряюсь. Я не знаю, что отвечать на такое. Женщина в черном — возможно, кто-то совсем недавно ее покинул.

— Соболезную, — говорю невпопад и поспешно ухожу, не дожидаясь ответа.

***

Мы сидим на втором этаже недостроенного дома. Накрапывает дождик, пахнет прелыми листьями и грибами. Мы жуем пирожки из школьной столовой — я с курицей, а Настя с говядиной. Она отирает рот от крошек, наклоняется ко мне и шепчет:

— Я посадила.

Я не сразу соображаю, о чем она, и чуть не совершаю фатальную глупость. Уже открыв рот, чтобы спросить, что же она посадила, я вспоминаю про волшебный желудь, который сам и выдумал.

— Ну все, теперь остается ждать, когда он взойдет, — бодро отвечаю я, — правда, это, наверное, только весной уже.

Мы сидим и считаем в уме дни до весны — долго ждать, когда на кону самое сокровенное желание.

— Не скоро... — констатирует Настя.

— Не скоро... — отвечаю я, — но и не совсем вечность.

— Пойдем ко мне в гости? — вдруг спрашивает она, — чтобы ждать не скучно было...

— Мама же будет опять ругаться...

— Она придет поздно. Она все время теперь приходит поздно, и ничем не интересуется. Ей даже все равно, что у меня двойка по географии за контурные карты. Ты любишь контурные карты?

— Терпеть не могу, — честно признаюсь я.

— И я, — соглашается Настя, — так пойдем в гости?

По дороге я на остаток карманных денег покупаю пачку дешевого печенья — чтобы не объедать маму. Дома Настя заваривает чай в пакетиках, мы пьем и греемся, обсуждаем школу и самую противную погоду на свете.

— А тебе нравится кто-нибудь из девочек? — спрашивает Настя, — ну, так, чтобы жениться?

Я не знаю, что ей ответить. Многие девочки в классе так одеваются и так смотрят иногда, что невольно становится горячо и в голову лезут скабрезные мысли. Но что надо чувствовать, чтобы жениться — чтобы решить, что ты хочешь прожить с этой девочкой всю жизнь — этого я не знал. Может, и вовсе нет такого чувства, поэтому мамы с папами и расходятся в итоге. У всех моих друзей родители разошлись.

— Да ну тебя, — говорю, — я еще школу не закончил, куда жениться?

— А я бы хотела большой любви, — вздыхает Настя, — настоящей. Только я не знаю, как это — настоящая любовь...

— И я не знаю. И мама с папой, наверное, тоже.

Я не спрашиваю ее, это ли желание она загадала, когда сажала желудь. В конце концов, нельзя рассказывать желание, пока оно не сбылось.

Когда мы собираемся расходиться, я смотрю на кружки в раковине:

— Надо, наверное, помыть? Чтобы мама не ругалась?

— Я помою, потом, — отмахивается Настя.

— Нет, давай я, сейчас...

— Давай вместе.

И мы берем и моем кружки, затем грязь, скопившуюся на ободке раковины, и полы на кухне. Потом мы идем и наводим порядок в комнате Насти — так, чтобы было красиво. Когда мы отрываемся от этого неожиданно увлекательного занятия, на часах уже девять. Скоро придет мама. Мы прощаемся и я ухожу в серо-лиловую ночь.

***

Я неделю живу один: папа попал в аварию — машину занесло на гололеде, — и из больницы его выпишут только завтра. Повезло, что я откладывал понемногу из карманных денег: по крайней мере, не пришлось голодать.

За эту неделю я освоил с десяток рецептов с YouTube и понял, что мне нравится делать еду — к тому же, куда вкуснее есть, когда сам приготовил. Правда, некоторые продукты пришлось заменить на более дешевые. Но это небольшая беда, учитывая, что с дорогими я эти блюда не пробовал.

Мы с Настей катаемся с горки неподалеку от ее школы. Лазать на стройку зимой опасно — можно поскользнуться и больно упасть. Вокруг много маленьких детей с родителями — в основном с мамами. Мы смеемся и набираем полные сапоги снега, а в перерывах между катаниями я рассказываю про свои кулинарные опыты.

— У меня с собой немного запеканки с мясом, хочешь попробовать?

Настя кивает и кубарем катится со склона. Я качусь за ней, получаю пригоршню снега в лицо, плююсь и смеюсь. Когда мы уже совсем мокрые и уставшие, я достаю из рюкзака контейнер и протягиваю Насте. Она прячет запеканку в свой рюкзак, обнимает меня на прощание.

— И с мамой тоже поделись, — запоздало вспоминаю я.

— А маме там хватит?

— Всем хватит, — уверяю я.

***

— Придешь к нам на Новый год? — из-под Настиного пуховика выглядывает юбка вечернего платья. Сегодня последний учебный день перед каникулами, и в школе праздник. Рассматривая сестренку в этом платье я внезапно понимаю, какая она уже взрослая.

— Вы приглашаете? Тогда конечно! — вообще, я уже договорился отмечать с друзьями, но Насте я этого не говорю, а прокручиваю в голове, как буду объяснять приятелям внезапную смену планов. Она радуется и бросается меня обнимать, и пока мы так стоим на виду у всех — как влюбленная парочка — она шепчет мне в ухо:

— Мама разрешила тебя приглашать. Ей очень понравилась твоя запеканка. Спрашивает, поможешь ли ты приготовить праздничный стол.

Конечно, я помогу. Ведь в этот момент как будто исчезает какое-то напряжение, бывшее между нами все это время. Мама разрешила меня приглашать. Маме что-то понравилось. Мама больше не злится.

***

— Вот он, — Настя нежно смотрит на маленький зеленый росток: стебелек с двумя овальными листиками — и не скажешь, что это дуб. Снег уже сошел, с облачного неба сыплет мелкий дождик, но воздух по-весеннему теплый.

— Я буду за ним смотреть, чтобы вырос большой и крепкий, — говорит она. И я понимаю, что что бы она ни загадала, ее желание исполнилось. Меня разбирает любопытство, но я долго собираюсь с мыслями, прежде чем спрашиваю об этом.

— Я попросила его сделать так, чтобы мама была добрее к тебе, — говорит Настя, и рдеет. — С папой она уже не помирится, да он и не хочет. А без тебя все не то.

Я тоже краснею. Я даже подумать не мог, что самое сокровенное желание Насти — про меня. Не про любовь, не про маму с папой, не про школьные оценки, — а про меня. Мне становится даже немного неловко от этого знания, но последнее, что я хочу — это испортить сказку. Поэтому я не спорю, не задаю глупых вопросов. Я просто говорю:

— Спасибо, — и мы обнимаемся, как брат и сестра, которым ничто больше не мешает любить друг друга.

Домой мы идем мимо недостроенного здания, на втором этаже которого мы провели столько времени. Я не сразу понимаю, что с ним не так: над бетонным скелетом возвышается башенный кран, слышны голоса. Стройку возобновили. Теперь тут не посидишь, зато я могу ходить к Насте в гости. Что-то уходит, что-то другое приходит взамен.

Уже подходя к Настиному дому, я вижу старушку, кормящую кошек. В этот раз она не одна: рядом стоит пожилой мужчина в очках, и они оживленно о чем-то беседуют. Взгляд у нее ясный, совсем не сумасшедший. Я здороваюсь с ней, и она улыбается в ответ.

Контракт

Есть у меня подруга Мадина. Не то чтобы мы с ней близки, всяко не как мужчина с женщиной, но иногда с ней интересно пить: под настроение она может нести отборнейшую чушь так, что ты непременно веришь каждому ее слову, может выдумать на лету увлекательнейший квест по заброшкам, промзонам и закрытым на ночь магазинам. Она знает секретные местечки в городе, о которых я сам бы ни за что не догадался, и поет абсолютно фальшиво, но таким чарующе сочным контральто, что атональность звучит как художественный прием.

Как-то пасмурным летним днем мы ехали с Мадиной на день рождения к одному общему приятелю, и, когда я приложил проездной и на турникете высветилось «Остался 21 день», Мадина с ноткой тревоги в голосе выдала:

— Ты знаешь, что покупая безлимитную карточку, ты подписываешь контракт с дьяволом, и через 21 день он заберет твою душу?

Я обернулся: лицо ее было серьезным, ни намека на улыбку. Накладные ресницы, темно-зеленая помада, декольтированное платье, заставляющее отдельных прохожих спотыкаться, — натуральная ведьма. Конечно же, она дурачилась: это было очень в ее стиле — рассказывать совершенно неправдоподобные вещи так, как будто это всем известный факт. Но с того момента всякий раз, когда я видел на экране турникета злосчастные цифры, я немного напрягался.

Сначала я просто вспоминал, в какой именно день истечет мой проездной — дело, в общем-то, полезное, ведь куда удобнее, когда неизбежные расходы распланированы заранее. Затем я дома обвел в кружок нужную дату на календаре — чисто так, для порядка, все равно никто не увидит.

Когда турникет показал 14 дней, я выписал все дела, которые были запланированы у меня на день Х, и пришпилил их магнитом к дверце холодильника. Чуть позже я добавил к ним список дел, запланированных на следующий день, на всякий случай. Получилось не так чтобы много, зато именно в это время должна была приехать сестра, с которой мы не виделись два года.

Когда осталось 10 дней, я решился и взял отпуск на последние два дня перед истечением контракта, написал сестре, чтобы приехала чуть раньше, договорился встретиться с лучшим другом, назначил свидание случайной девице с сайта знакомств, написал объявление о том, что ищу новый дом для кота.

За пять дней я купил на себя и новую знакомую билеты в Таиланд на следующую неделю. За три — опомнился и написал еще одно заявление на отпуск. Последние дни моего контракта я провел, встречаясь с людьми, бесконтрольно растрачивая свои накопления, пробуя вещи, на которые никогда бы не решился просто так — спеть на улице, покататься на подножке трамвая, нарисовать похабное (и не очень художественное) граффити на двери соседнего подъезда... За полчаса до наступления дня Х я даже подал заявку на ипотеку в десяток банков сразу. Когда часы перевалили за полночь и ничего особенного не произошло, я вдруг почувствовал дикую усталость и, не раздеваясь, свалился на кровать.

Снился мне дьявол. Только выглядел он вовсе не как чудовище с рогами и козлиными копытами, и даже не как смазливый красавчик с перепончатыми крыльями за спиной. Дьявол из моего сна был похож на Мадину, только усталую и одетую в униформу службы безопасности метрополитена — вот этих вот людей, которые все время просят просветить рюкзаки и гитары.

— Дурень ты, Валера. — Говорил мне дьявол. — Переполошился, ерунды какой-то понаделал. Никто же тебя не обязывает закрывать сделку сегодня. Хочешь — можешь продлить контракт. Просто купи еще один проездной, и все. Мы компания технологичная, клиентоориентированная, все делаем для вашего удобства. А расплатиться ты всегда успеешь. Как помрешь — так расплатишься. Ипотеку тебе одобрили, кстати.

На следующее утро я проснулся и первым делом пошел в метро покупать проездной. В автоматы стояла очередь — видать, не только у меня контракт истек. Когда билет на карточку наконец записался, я почувствовал дикое облегчение: как будто не мне предстояло разгребать последствия собственных решений последних дней. Я вышел на улицу, вдохнул полной грудью пыльный городской воздух и улыбнулся яркому летнему солнцу.