Город, где маятник молчит

Глава 1

Лес всегда берет своё

Глава первая. Город оказывается меньше, чем кажется, а гостиница

больше, чем должна быть

В крохотном холле одноэтажной гостиницы было тепло, и светильники на

стене горели вполсилы, создавая уютный полусумрак. Телевизор без звука

показывал концерт по MTV. Девушка-администратор дремала, делая вид, что

изучает планшет, но встрепенулась, когда к ресепшену подошла москвичка,

заселившаяся утром в третий номер.

— Ой, — сказала администратор, протирая глаза. На ее бейджике значилось «Галя». — Чем помочь?

— Не подскажете, как попасть на улицу генерала Алтаева? Дом двенадцать.

— А, это просто: выйдете, пойдёте к мэрии, мимо библиотеки, через сквер, а за ним и будет Алтаева. Вы, наверное, к вещей тёте Катерине?

— Да. Как угадали?

— К тёте Катерине часто приезжают, — с гордостью поведала Галя, будто гости ехали к ней. — И все спрашивают дорогу.

Администратор с любопытством оглядела москвичку: натуральная блондинка, глаза голубые, добрые. Без обручального кольца. Наверное, одна, без мужа. Галя покосилась на журнал регистрации: «Ольга Оленик, безналичный расчёт, заезд 20 ноября». Фамилия показалась знакомой, но Галя не могла припомнить, откуда.

— А вы были у Катерины? — спросила москвичка.

— Конечно, — кивнула Галя. — У меня кошку украли год назад. Весной кошка иногда вылезала на улицу погреться. И вот в тот раз день нету, два нету, неделя прошла. Я места себе не находила. Пошла к тёте Кате, иду и плачу. Думала, пошлёт меня: кошка же, не человек. А она говорит: дети твою кошку украли и в подвале заперли, чтобы с голоду померла. На гугл-карте показала, где подвал. Я туда и точно: сидит моя Мася, к трубе верёвкой привязанная, и плачет. Обе плачем. Забрала её, бегом домой откармливать. А те дети, что украли, в школьном автобусе в аварию попали, разбились сильно.

— Спасибо. Постараюсь вернуться не поздно. Хорошего дня, — сказала москвичка, выходя из гостиницы.

— И вам удачи, — Галя помахала рукой и снова задремала.

Миновав библиотеку, Ольга запуталась в переулках. Дорогу указала весьма колоритная дама в кожаном плаще, широкополой шляпе и круглых чёрных очках. Она сидела в кабине допотопного угловатого фургона, на борту которого красовался намалёванный пацифик, и покуривала сигарилу. Заметив растерянную блондинку, дама спрыгнула на тротуар.

— Вы в «Петрушке» номер сняли? — спросила она. Дым сигарилы сплетался в причудливые кружева, и в этих кружевах Ольге померещились на миг чьи-то лица — незнакомые, но почему-то знакомые. Под плащом виднелась футболка с портретом Дженис Джоплин.

— Ага. «Петрушка-хаус».

— Там хорошо кормят, — сообщила дама, опуская очки на кончик носа. — А если пожелаете насладиться косячком, у меня есть.

Ольга вежливо улыбнулась.

— Спасибо, я так.

— Иди к свету, бледнолицая сестра, — напутствовала дама. — Катьке привет.

И она уселась обратно в фургон, не уточнив, от кого передавать привет. Ольга же на мгновение задержалась: ей почудилось, что в затемнённых стёклах фургона отражается не улица, а тёмная чаща с красными глазами. Но Ольга тряхнула головой и пошла дальше.

Двенадцатый дом на улице генерала Алтаева стоял на пригорке, возвышаясь над дорогой. Напротив располагалась конечная автобусная станция; автобус делал круг и уезжал обратно. К станции прилегала лужайка, где виднелись несколько человек: мужчина, бросавший собаке палку, женщина с коляской и двое школьников, игравших в бадминтон. Ветер подхватывал воланчик и уносил в сторону. Прижимая сумочку, Ольга вскарабкалась по тропинке, вошла во двор и осмотрелась, ища нужный подъезд.

Дверь в квартиру открыла сама хозяйка. Вещая Катерина выглядела обычно, по-домашнему: полосатая вязаная кофта, вельветовые брюки и тапочки. На шее висели бусы из тускловатых камней, и в этих камнях, казалось, теплился внутренний огонь, похожий на угли давно потухшего костра. Черты лица мелкие, немного хищные, но не злые. Открыв дверь, Катерина окинула гостью беглым взглядом и посторонилась.

— Вы Ольга? С приездом. Заходите.

Ольга сняла сапоги, от которых затекли ноги, и прошла за Катериной в комнату. Катерина присела за столом напротив Ольги. Комната не походила на жилище оракула: хороший ремонт, современная мебель. В интерьер не вписывались лишь напольные часы с маятником и небольшой сундук с железной оплёткой в углу. Часы стояли странно: маятник висел неподвижно, хотя секундная стрелка тикала, и это несоответствие рождало в душе Ольги смутную тревогу.

Катерина отодвинула ноутбук, выставила на стол бронзовый подсвечник, свечу и коробок со спичками.

— Честно, я ничего заранее про тебя не узнавала. Ты не работаешь, в деньгах не нуждаешься, родители богатые. Старые, но здоровьем Бог не обидел. Генетика отличная. — Катерина показала большой палец. — Любить не любила, но о том не горюешь; ты для другого живёшь. В молодости погуляла на всю катушку: клубы, выпивка, наркотики. Хм, героин?

Ольга прочистила горло.

— Я завязала давно.

— Ой, так вспомнила: тебя по телеку показывали, ты песни пела.

Улыбка блондинки стала юной и шкодливой.

— Я, правда, диско не очень люблю, больше русский рок. Медляк, кстати, классный, где ты на мосту. Ну вот. Когда тебе сорок исполнилось, ты изменилась. Прямо в один день. Интересно... Ты сама дату назначила, или помимо тебя?

— Не знаю, — пожала плечами Ольга.

— Наверное, не знаешь, — согласилась Катерина. — Это иногда так бывает. Увлекаешься магией?

— Пыталась разобраться, но я тупая. — Ольга кокетливо кивнула на сундук: — А этот сундучок для волшебных снадобий?

— Нет, там коллекция плюшевых игрушек. Мне их много дарят. Но, да, у меня есть немножко специй для экстренных случаев. Такие секретные штучки. Если хочешь, я тебе... — Катерина запнулась, нахмурилась и взглянула на Ольгу по-новому. — Ты сильнее меня. Ты можешь больше, чем я. Зачем ты приехала?

Маятник напольных часов вдруг дрогнул и остановился на полпути, будто кто‑то взял его двумя пальцами. Ольга вздрогнула: в комнате стало чуть тише, как бывает перед грозой. Катерина тоже заметила остановку. Она медленно повернула голову к часам, нахмурилась, но ничего не сказала. Лишь провела пальцем по бусам на шее: камни под её рукой стали чуть теплее, будто внутри них шевельнулось что‑то живое.

— Зачем ты приехала? — повторила Катерина, но голос стал другим: ниже, осторожнее.

Ольга покрутила перстень на указательном пальце.

— Извините, — вздохнула она. — Просто неудобно было с порога. Но это очень важно. Я приехала предупредить вас. Вас хотят убить.

Часы отбили четыре пополудни. В комнате воцарилась тишина, но тишина эта была плотной, осязаемой, словно в ней кто-то притаился. Катерина выстукивала пальцами по столу в такт маятнику, разглядывая гостью. Затем взяла свечу и вставила в подсвечник.

— Откуда знаешь, Оля? — тихо спросила Катерина. — Тебе было видение?

— У меня не бывает видений. Мне приснился сон. Я видела вас, и вы просили о помощи. Вы говорили, что вас убивают.

— Я, конечно, не святая, — медленно проговорила Катерина. — Но уж если я кому подправляю судьбу по заслугам, об этом никто не догадывается. Врагов у меня нет. Кто же собрался меня убивать?

— По-моему, я видела их, — осипшим голосом сказала Ольга. Откашлялась и продолжила: — Утром в магазине стояли двое: мужчина и женщина в фиолетовой кепке.

— Это Коля-сиделец и Светка Панова. Местная пьянь. Вечно торчат у магазина, сшибают мелочь с детишек. Светка давно красоту потеряла, подралась на работе с напарницей. Та Светке по морде скамейкой отоварила, потом кислотой плеснула. А этой и горя мало: инвалидность оформила и бегом за водкой.

— Когда я проходила мимо, у меня внутри всё перевернулось. Это они, наверняка они.

На лицо Катерины набежала тень, она закусила губу.

— Да нет же. Мразь они редчайшая, но убийцы из них никудышные. Кишка тонка.

— Или они как-то связаны с тем, что может произойти, — возразила Ольга.

— Нет. — Катерина махнула рукой. — Коля мотал срок за убийство, но все знают, что он взял чужое на себя. Два года скостили за примерное поведение. Они со Светкой никого не убьют.

— От людей можно ожидать чего угодно, — упрямо ответила Ольга.

Катерина вздохнула, чиркнула спичкой и зажгла свечу. Огонёк тотчас склонился в сторону, хотя сквозняка в комнате не было. Камни на ожерелье отозвались глубоким оранжевым отблеском, и на миг Ольге показалось, что по стенам пробежали тени — не от предметов, а от чего-то иного, что дышало в такт маятнику.

— Ты больше ничего не можешь сказать? — спросила Катерина, выглядя не испуганной, а скорее озадаченной.

— Нет. Сон был короткий и смутный.

— Но почему ты решила, что убивали именно меня?

— Вы назвали своё имя и фамилию. Катя Аклевцова. Я нашла вас в соцсети и написала. Может, в полицию обратиться?

— В полицию, Оленька. И что я им скажу? Одна ясновидящая говорит другой, что её скоро убьют, и обе не знают кто? Да меня на смех поднимут.

— Тогда позвольте мне побыть у вас какое-то время?

— Мне надо подумать. — Катерина выдвинула ящик стола и достала колоду карт. — Сделай себе чай или кофе. Я утром печенек напекла, на кухне. Не стесняйся. Я пока не решила, что тебе ответить.

Ольга почти час пила чай и лакомилась печеньем, слушая, как в комнате шуршат карты. Еда не лезла в горло: Ольга предчувствовала, что Катерина выставит её за дверь. Наконец блондинка собралась с духом, вернулась в комнату и увидела, что Катерина смотрит не на карты, а в стену, беззвучно шевеля губами. Затем Катерина вздрогнула, бледно улыбнулась, показав мелкие острые зубы, и поднялась.

— Прости меня, Оль, — сказала она. — Я благодарна тебе. Но тебе не надо здесь задерживаться. Езжай домой.

— Это глупо! — воскликнула блондинка. — Вы одна останетесь, вас никто не защитит!

— Оля, — терпеливо ответила Катерина, — всё будет прекрасно. Я знаю, что делать.

— Получается, я вас бросила!

— Нет. Я сама решу проблему. Иди, Оля, иди.

Ольга уже натягивала сапоги, когда Катерина вдруг подошла ближе и взяла её за руку. Пальцы оказались ледяными, не просто холодными, а как металл на морозе. И в этом прикосновении Ольга ощутила не холод, а нечто иное — глухую тоску, будто Катерина прощалась с ней навсегда.

— Если что‑то случится, — тихо сказала Катерина, — не вини себя. Ты пришла вовремя.

Ольга подняла глаза, но Катерина уже отвела взгляд, будто боялась сказать лишнее. Она отпустила руку, и холод исчез, словно его и не было.

— Завтра позвоню, — добавила Катерина, но голос звучал так, будто она сама не верила в это.

— Я пока в гостинице, — пропыхтела Ольга, застёгивая молнии на сапогах. — Могу позвонить?

— Конечно. Только не сегодня. Сегодня у меня много дел. Может, завтра позвоню сама, чтобы ты не волновалась. Иди.

Катерина почти вытолкала гостью из квартиры. Ольга побродила вокруг дома, разглядывая унылый монохромный пейзаж: детскую площадку в безобразном состоянии, гаражный комплекс, мусорные контейнеры. С другой стороны улицы виднелся пустырь, а за ним пролесок. С каждой минутой Ольге становилось тревожнее. Ей казалось, что надвигаются жуткие события, и если она задержится, то столкнётся с ними лицом к лицу.

— Возможно, я просто замёрзла, — подумала Ольга, но сама не поверила собственным словам. Она накинула капюшон и заторопилась в «Петрушку».

Глава вторая. Ночь оказывается длиннее, чем предполагалось, а сны реальнее, чем явь

Сонная Галя с отпечатком рукава на щеке открыла дверь и спросила, не нужно ли чего. Ольге ничего не было нужно. Блондинка ужасно устала, но спать не хотелось: она расхаживала по комнате, пытаясь заново услышать голос вещей Катерины. Далеко за полночь Ольга прилегла на кровать, не выключая света. Лежала с открытыми глазами и вслушивалась в тишину. И вдруг вспомнила: когда Катерина закрывала за ней дверь, та прошептала едва слышно: «Дом, у этого дома... Этот дом... Вот что она сказала, — подумала Ольга. — В этом доме. Что в этом доме?!»

Ольга проснулась от ощущения, будто кто-то коснулся плеча. Посмотрела на дисплей айфона: три часа ночи. Выпуталась из одеяла, подошла к окну, открыла форточку. Снаружи потянуло свежестью, но ноздри тотчас щекотнул запах газа. К запаху газа примешивались другие, странные ароматы: прелая листва, сырая земля и что-то сладковато-гнилостное, отчего сердце забилось чаще.

«Ночь была весёлой, но утром их увезли навсегда», — почему-то вспомнилось Ольге. «Это откуда-то из прошлого, — поняла она. — Я плохо вникаю в настоящее, но слышу прошлое. Начало какой-то мутной истории». Из прошлого доносился запах секса, выпитого и разлитого на пол спиртного, приторный, пьянящий аромат черёмухи. Потом на улице вдруг поднимался ветер, врывался в распахнутое окно и гасил зажжённую конфорку.

«Я приехала из-за Катерины, — подумала Ольга, укладываясь обратно. — А не из-за того, что кто-то по пьяни отравился газом. Это совсем давние дела».

Ольга закрыла форточку, легла, но сон не приходил. Комната казалась слишком тихой, как будто звук выключили полностью. И вдруг послышался едва слышный детский смех. Не громкий, не пугающий; скорее, как будто кто‑то вспоминает что‑то смешное в соседней комнате. Ольга замерла. В гостинице детей не было. Она медленно повернула голову к зеркалу и на секунду увидела там не своё отражение. Силуэт женщины, стоящей у окна, с распущенными волосами. Мгновение, и чужое отражение исчезло. Ольга закрыла глаза ладонью.

«Это прошлое, — подумала Ольга. — Оно просыпается. И оно здесь, в этом доме, в этой гостинице, в этом городе. Оно всегда было здесь».

Наутро Ольга сразу ощутила: ночью произошло что-то ужасное. Кудри на голове зашевелились от острого предчувствия. Ольга схватила телефон, набрала Катерину, но услышала лишь: «Данный вид связи недоступен для абонента».

Накинув халат и умывшись, Ольга вышла к администратору узнать насчёт завтрака. Согласно сайту, питание входило в стоимость, а со вчерашнего вечера блондинка ничего не ела. На своем рабочем месте заплаканная Галя размазывала по лицу тушь.

— Тётю Катю убили, — сказала Галя. — Вы представляете? Господи, тётю Катю убили...

— Боже мой! — вырвалось у Ольги. — Кто? За что?

(«Её убивали, когда я смотрела в окно», — мелькнуло в голове Ольги, и она содрогнулась.)

— Не знаю... Там полиция... Мне соседка позвонила... Её всю, всю искромсали!

Ольга опустилась на стул, чувствуя, как внутри что‑то проваливается. Это был не страх, а пустота. Как будто кто‑то выдернул из неё важную нить. В голове вспыхнула фраза Катерины: «Если что‑то случится, не вини себя». И Ольга поняла, что Катерина уже знала. Знала, что ночь будет последней. Знала, что ритуал не спасёт. И всё равно отпустила её.

Ольга погладила Галю по голове.

— Успокойся. Слезами не поможешь. Когда тебя сменят? Пойди домой, кошка, наверное, голодная.

— Сейчас Наташка придёт, и я уйду. Масю родители покормят. Вас же тоже покормить надо, — спохватилась Галя. Ласковую блондинку она воспринимала почти как кошку. — Я овсянку разогрею, сосисочки, чай сделаю.

«Чёрт, всё-таки случилось! — думала Ольга, и аппетит пропал. — Что же я за клуша, не смогла убедить! А ведь старалась!»

Как нужно было убеждать Катерину? Связать, заткнуть рот полотенцем? Ольга бы такого сделать не смогла. Сначала казалось, что всё просто: отыскала Катю Аклевцову в соцсети, почитала диалоги с подписчиками, поняла, что она не просто Катя, а вещая Катерина. Потом сообщить Катерине: ну вот, тебя хотят убить, ты видишь насквозь, действуй! Запрись на замки, позвони в полицию, спасайся! Почему вышло наоборот?

Ольга едва перекусила, когда в дверь постучали.

— Уголовный розыск, капитан Кроцкий. Здравствуйте.

На пороге стоял мужчина в штатском. Из-под коричневой кожаной куртки виднелся пистолет в наплечной кобуре. Полицейский предъявил удостоверение. Волосы его когда-то были рыжими, но с возрастом не поседели, а выцвели.

— Оленик Ольга Юрьевна?

— Ага. Присаживайтесь...

Ольга убрала с кресла джинсы, но капитан остался стоять.

— Про убийство вы в курсе? Приехали вчера утром?

— Да.

— Добрались нормально?

— На такси. Нормально. Долго ехала.

— Вчера были у Катерины Аклевцовой?

— Да.

— По какому вопросу?

— По женскому, — безмятежно ответила Ольга. — Нужен был мудрый совет насчёт личной жизни.

— Как прошла консультация?

— Никак. — Ольга пожала плечами. — Тётя Катя была встревожена. Просила зайти сегодня, но...

— Что её тревожило?

Ольга похлопала ресницами, убаюкивая чутьё капитана на ложь.

— Не знаю, — пробормотала она. — Тётя Катя не поделилась. Нервничала, и я сама спросила, не зайти ли позже. Она назначила сегодня. Сказала, что опасается Светку и Колю Сидевшего.

— Колю-сидельца, — поправил капитан. Он расслабился. — А говорите, что не поделилась. Больше ничего?

— Не-а. Всё.

— Вы были у неё последней. В ежедневнике за вчерашний день только ваша фамилия. Оленик Ольга, 15:00.

— Подозреваете меня? — равнодушно спросила блондинка.

— Скорее нет. Вы ночевали здесь. Но после вашего визита Катерину накрыло: она пошла на пустырь, подобрала двух мёртвых голубей и притащила домой.

Ольга почесала висок.

— Она была типа колдуньей? Может, голуби для ритуала?

— Катерина не называла себя колдуньей, — отрезал капитан.

Кроцкий вдруг наклонился чуть ближе, будто хотел рассмотреть Ольгу внимательнее.

— Странно, — сказал он. — От вас пахнет черёмухой.

Он произнёс это без эмоций, как факт, но в глазах мелькнуло что‑то настороженное.

— Наверное, от шампуня, — пробормотала Ольга.

— Может быть, — ответил капитан, но взгляд не отвёл. Он смотрел так, будто пытался вспомнить, где уже сталкивался с этим запахом.

— Катерина была народным психологом, скорее. Раньше таких заскоков не водилось. А тут притащила голубей, распотрошила их, вытащила сердца и намутила какую-то жижу в горшке. Первый горшок рванул, соседи слышали хлопок, но на Катерину никто не подумал: у неё обычно тихо. На ней ожогов нет, отскочила. Остатки выплеснула в унитаз и сделала вторую порцию. Эксперты пытаются понять, что там, кроме потрохов, и почему взорвалось. Занималась этим поздней ночью, при свечах. А потом выскочила на лестничную клетку, и там напали. Убийца втолкнул её обратно в прихожую. У него был нож...

Брови полицейского вновь сошлись на переносице.

— Вы очень близко к сердцу принимаете, — сказала Ольга. — Простите за вопрос: Катерина вам помогла в чём-то?

Капитан помедлил, но всё же сел в кресло.

— Пять лет назад дочь попала под машину. После травмы зрение стало падать. Почти ослепла. Назначили операцию в Москве, но хирург сказал: шансов ноль. Настюха в петлю полезла, успели вытащить. Жена настояла на походе к Катерине. Я не верил, но жена заставила. Катерина дочке говорит: езжай в Москву, не бойся, всё будет хорошо. Настя успокоилась, операция прошла удачно. И я того урода, что с Катериной сделал, найду.

— Светка и Коля Си... Си... — напомнила Ольга.

— Слышал, — буркнул Кроцкий. — Поговорю с ними.

— Но вы не думаете, что это они?

— Вряд ли. Парочка та ещё, но их потолок — отобрать у терпилы на бутылку. А Катерину не ограбили. Наличных много было, налоговая давилась, да сами ходили. Вся наличка на месте.

— Прям вся? Ни копейки?

Капитан недовольно цокнул языком.

— Ничего не тронуто, и на кухне музыкальный центр играл. Короче, Ольга Юрьевна, вы посторонняя, будьте осторожны. Лучше уезжайте в Москву.

— Спасибо, — кивнула Ольга.

— Вот визитка. — Капитан бросил на столик карточку. — Если вспомните что-то важное, то звоните хоть днём, хоть ночью.

Проводив капитана, Ольга выглянула в окно. Кроцкий беседовал с дамой в шляпе: по-приятельски, будто они давно знакомы. Разрисованный пацификами фургон стоял на противоположной стороне переулка. Ольга заметила, как дама указала пальцем в сторону леса, и капитан кивнул с серьёзным лицом.

Ольга подключила телефон и набрала в поиске «два голубя». Нашлись стихи, статья в википедии и обзор голубиной почты. Не то. Второй голубь, наверное, был про запас: Катерина ожидала осечку. То, что делала Катерина, она делала впервые и могла ошибиться. Ольга изменила запрос на «ритуал с сердцем голубя». Поисковик выдал ссылки на сайты магии и форумы. Через час у Ольги заболели глаза, но толкового она ничего не нашла. Анонимные «потомственные колдуны» предлагали рецепты: «Вернуть любимого», «Приворожить мужчину», «Отвадить бывшего».

Ольга растрепала пальцами чёлку. Как люди верят в этот бред? Но Катерина не собиралась привораживать или добиваться признания. Она не производила впечатления человека, который просто так отправится на пустырь и притащит голубиные трупики. Значит, основания были серьёзными. Ольга выглянула в холл, попросила кофе. Вместо Гали дежурила тургеневская барышня в очках. Она представилась Наташкой. Ольга попыталась выведать новости, но Наташка объяснила, что она не местная, снимает квартиру в Москве, а здесь работает заодно. Городок тихий, не считая «альтернативных форм жизни». Про Катерину слыхала: жалко, хорошо бы менты поймали сволочь. Наташка приготовила кофе, сменила бельё и уселась на своё место. Ольга никак не могла вспомнить, для чего используют сердце голубя. Она помнила лишь то, что узнала о ритуале не в интернете. Но этот ритуал не был примитивным. Это страшный, но красивый, благородный и достойный ритуал. Не оберег от убийцы, а то, на что способен лишь человек с огромной и светлой душой. И в этом была загадка, которая не давала Ольге покоя. Она вышла пройтись по городу. Людей было мало, сегодня улицы почти опустели. У входа в сквер бабулька торговала шерстяным самовязом, и Ольга купила две пары толстых носков. Затем дошла до улицы генерала Алтаева и постояла возле пятиэтажки. Жильцы пробегали через двор, ныряли в подъезды, словно боялись, что их настигнут. В окнах зажигались огни. Кутаясь в шарф, Ольга прислушивалась, пытаясь уловить эхо вчерашних событий. Эхо было отдалённым, неразборчивым и жутковатым. Хотя убийство само по себе жутко, но здесь происходило что-то ещё. Что-то, кроме убийства. И, возможно, даже раньше него. И продолжалось прямо сейчас. Ольга чувствовала это всем телом — как чувствуют приближение грозы за час до первых раскатов.

Глава третья. Тени обретают голос, а предметы память

Прошлое не умирает. Оно лежит под поверхностью, как вода под тонким льдом. Стоит лишь наступить, и трещина побежит сама, без твоего участия. Катерина знала, куда наступила. Ольга — нет.

Этой ночью Ольга спала ещё хуже. В полудрёме она твердила: «Этот дом... этого дома... здесь, в доме». Затем перед внутренним взором возникла картинка: сумрачный рассвет над густым тёмно-зелёным лесом и разбитый самолёт на берегу шипящей реки. Старый самолёт, из военных фильмов. «Это ещё что такое? — удивилась Ольга. — Это же давно-предавно!» В кабине — пятна крови и обрывки индивидуального пакета. Сломанную плоскость омывала вода, над рекой плыла гарь, на земле отпечатались следы сапог. И чьи-то нечеловеческие глаза в зарослях. Глаза эти смотрели на Ольгу с узнаванием, будто видели её раньше, и в этом взгляде была не злоба, а терпеливое ожидание.

Утром Ольга поплелась на ресепшен, мечтая о кофе. Ресепшеном заведовала Галя, вид у девушки был бесконечно жалобный. «Вряд ли она так сильно любила Катерину», — подумала Ольга, машинально поглаживая Галю по голове. Та заплакала в голос.

— Что с тобой? — растерялась Ольга. — Тётя Катерина не хотела бы, чтобы ты убивалась.

— Не в этом деле! — всхлипнула Галя. — То есть, и в этом! Мне надо было к ней сходить из-за мамы. Я отложила деньги на коньяк — она коньяк любила — и на плюшевого медведя. Мне очень нужно было...

Галя закрыла лицо руками и зарыдала на весь отель.

«Есть хочется», — уныло подумала Ольга.

— Галь, успокойся и расскажи мне. Я, конечно, не тётя Катя, но я тётя Оля. Расскажи про маму.

Галя шмыгнула носом, посмотрела с недоверием, но и с надеждой.

— Мама жалуется, что у неё болит... — вздохнула девушка, показывая на себе. — Вот здесь, под грудью. Она боится. Месяц почти не проходит. Я гоню её к врачу, а она не идёт. Я думала, тётя Катя поможет, а теперь...

Ольга облокотилась на стойку. Как наяву, она вообразила Галину маму: пожилая, полная, вся жизнь только дом-работа, накормить мужа, дочку, кошку. Уставшая, грустная женщина, которая мучается от боли и неизвестности. Случись с ней что — кто будет кормить? Врач поставит диагноз, и всё закончится.

«Да нет, поболит и пройдёт, — подумала Ольга. — Может, защемление нерва. Люди начитаются интернета и думают, что онкология. Так ведь можно сделать, да?»

«Нельзя! — ответил внутренний голос. — Как есть, так и будет».

«Можно! У неё ничего нет, просто нервик. Пожалуйста! Я редко о чём-то прошу».

«Ты только и делаешь, что за кого-то просишь. Весь мир не спасёшь».

«Я весь и не собираюсь. Мне только тётеньку. Очень надо».

«Ладно».

— Галь, — сказала Ольга. — Вы с мамой запугали друг друга. Меньше интернет читайте. Ей нужно к неврологу. Это защемление нерва.

— Откуда вы знаете?

— Я всё знаю, — вздохнула блондинка. — Пусть сегодня же идёт в поликлинику, ей то же самое скажут.

— Правда? Не обманываете?

— Никогда не обманываю. Разогрей мне овсянку, лучше две. И кофе.

Галя опрометью кинулась на кухню. «Пять секунд, сейчас всё будет!» — донеслось оттуда. Потом зашумела микроволновка.

— Боже, эта овсянка прекрасна, — сказала Ольга, облизываясь и делая глоток кофе.

Из холла доносились указания Гали, требовавшей от мамы немедленно идти к врачу и ни о чём не беспокоиться.

В сумке зазвонил айфон. Ольга с трудом нашарила его на дне. Её лучшая подруга, бывшая соседка по парте, считала себя ответственной за бестолковую блондинку перед родителями, классом и человечеством и даже сейчас, когда обеим за сорок, контролировала её как могла.

— Привет, Адель, — муркнула Ольга.

— Ты всё ещё торчишь в этом Жопомирье? — резко спросила Адель. — В курсе, что там творится?

— Да. Убили Катерину Аклевцову.

— Ты же к ней ездила!

— Да... — вздохнула Ольга. — Хотела спасти, помочь. Ничего не получилось. Я бесполезна...

— Оля, ты всю жизнь была бесполезной и вредной. Но я тебя люблю. — Адель смягчилась, но в голосе зазвенели приказные ноты. — Откуда ты знала, что её грохнут? Ты у неё была?

— Была...

— Ольга, твою мать! Немедленно вызывай такси и чеши в Москву! Там маньяк! Полиция ловит маньяка!

— Настоящего?

— Нет, игрушечного! Ромка в службе безопасности навёл справки. Ищут жуткого типа. Лет двадцать назад его ловили тамошние менты, и твоя Аклевцова указала место, где он прятался. Но менты проигнорировали, и он смылся. Двадцать лет шлялся неизвестно где. Но теперь он там.

— Слушаю, Аделина, слушаю.

— Надеюсь, ты собираешь шмотки! Я изведусь! Поседею, тебе не жалко?! Он убивал без мотивов. Психологи считают, что ему нравилось вселять страх. Он убивал ни за что, но кошмарно. Добивался, чтобы все ссались от одного его имени...

— Как его имя?

— Без понятия. Ромка дело не видел, ему рассказали бывшие с Петровки. Маньяк поджидал людей, уезжавших в командировку. Подбирал ключи, запирался изнутри и сидел не двигаясь. Говорят, мог сутками сидеть как памятник Достоевскому.

«Сидел без движения, — повторила про себя Ольга. — Сутками. В чужом доме». В голове промелькнуло что-то тревожное. Она поняла: маньяк не просто убивал. Он ждал. Он терпеливо сидел в темноте, в чужой квартире, и ждал, когда жертва вернётся. И в этом ожидании было нечто древнее, почти ритуальное.

Ольга пообещала, что скоро уедет. Только наберёт воды из Доброго Родника в подворье: говорят, что эта вода никогда не портится. Это была ложь, но прогуляться надо было. До магазина, например. Возможно, там она встретит Светлану и Колю-зэка. О том, что встреча может обернуться бедой, Ольга не волновалась. Она вообще редко волновалась. Почти никогда.

Галя была занята: в гостиницу заселялась пожилая пара, перегородившая холл чемоданами. Мужчина обернулся, заметил блондинку, засопел и уставился на неё с немым вопросом. Ольга указала глазами на баррикаду. Мужчина нехотя подвинул клетчатый чемодан. «Какая прелесть», — подумала Ольга, протискиваясь к выходу.

Шёл мелкий дождь, уже предзимний, когда капли на лету превращаются в снежинки. Ольга шагала по тротуару, стараясь не наступать в лужи, но всё же намочила ноги, пока добралась до магазина. Светланы и Сидельца не было. Ольга решила взять вкусняшек к чаю, поболтать с Галей. Может, прихватить мартини? Она бросила многие привычки, но выпить любила. Не, там эти муж с женой: выглядят так, будто приехали на моленье, а она будет петь песни. Ну их, вздохнула Ольга и отправилась на кассу с соками, пирожными и фруктами.

Кассирша, развалившись на стуле, вела диалог с охранником, который сидел на корточках. Диалог состоял из жаргона, от которого у ауешников завяли бы уши. Ольга стояла и зевала. Наконец кассирша соизволила обратить на неё внимание.

— Здрасьте, — заученно прошипела она. — Пакетик?

— Пакетик.

— Карта магазина есть?

— Нет.

— Акция, не желаете?

— Какая? — заинтересовалась Ольга. Кассирша воззрилась в потолок. — Не надо, спасибо.

Кассирша начала пробивать чек, но тут же возобновила разговор.

— Слышь, Михей, — обернулась она к охраннику. — А куда Машка-нищебродка запропала? Третий день не видно.

— Пёс её знает, — проворчал охранник. — Шлындрает или жратая под забором валяется. Или со Светкой на хате киряют. Они с Коляном в среду от души гудели, сменщик аж ментов вызывал. Но без Машки. Потом тушёнки четыре мешка набрали и свалили.

— Угу, — процедила кассирша, пробив чек. — Спасибо, приходите. Подсрачников им дать, а не тушёнку! — рявкнула она, и Ольга шарахнулась. — Где бабло берут? Тоже так хочу, а не ишачить, да ещё штрафуют.

«Что за Машка-нищебродка? — подумала Ольга, выходя. — У них тут была какая-то Машка, а теперь пропала. Может, в тот день, когда я приехала. И она пила со Светкой и Колей. Но в среду её с ними уже не было. А в ночь со среды на четверг убили Катерину. Светка с Колей точно имеют отношение. А Машка? Что она сделала?»

Образ Машки вызвал у Ольги такую жалость, что она едва не расплакалась. Несчастное существо. Она не стала бы убивать. Возможно, пыталась помешать. Но ей не давали протрезветь, и она не могла ничего сделать.

На обочине затормозила тёмно-серая «Гранта». Из кабины вышел капитан Кроцкий.

— Какого... почему ходите? — набросился он. — Предупреждал же! Не лучшее время осматривать город. Куда собрались?

— В гостиницу, — смиренно ответила блондинка. — За соком ходила. — Она предъявила пакет. Капитан набрал воздуха, но Ольга перебила: — Я вспомнила. Когда уходила от Катерины, она бормотала про себя. По-моему, она была уверена, что опасность рядом. В доме. Она повторяла: «В этом доме».

Капитан готов был ответить резкостью, но передумал.

— Раньше вы говорили, что она боялась Гапонова.

— Вспомнила не сразу.

— Угу, — хмыкнул Кроцкий. — Противоречия. А там не домик, а пять подъездов. Что мне, в окна что ли заглядывать?

Ольга поняла, что его недовольство напускное. Он сделал выводы, мобилизовался.

— Садитесь, — велел капитан. — Подброшу до гостиницы. Завтра будет хорошая погода, так и гуляйте днём. Чёрт знает, кто здесь шляется...

Ольга залезла в машину. До «Петрушки» было полкилометра, но Кроцкому ещё не доводилось катать поп-звезд. Это ему «Джоплин» поведала: «Ты, мол, хоть знаешь, кто она? Помнишь клип с метромостом? Она сама по перилам ходила, без дублёров!» Проблема в том, что и здесь она без дублёров, и она последняя говорила с Аклевцовой. Если убийца назначил её следующей, с её бесстрашием она идеальная жертва. И очень красивая, — мысли Кроцкого сбились. Чудо как хороша, будто не его ровесница. Раньше много красивых женщин было, а теперь молодые девки одна хуже другой. Ноги кривые, глаза-тараканы, в жилах отрава. Наколки, силикон, хоть в паноптикум выставляй.

Слово «паноптикум» заставило Кроцкого вспомнить женщину настолько безобразную, что у неё никогда не было мужчины. Даже подруг. Один взгляд на её лицо обратил бы в бегство всё воинство преисподней. Инга Югер, лаборант туберкулёзного диспансера. Её напарница уходила в запой и жаловалась, что от Инги у неё нервы сдают, и что она скоро рехнётся. Главврач предложил Инге перевестись в «смежное подразделение». Та выслушала, отправилась в лабораторию и избила напарницу до полусмерти. Получила полгода условно. А потом устроилась в тот же диспансер. Главврач не посмел отказать. Какие слухи ходили о её новой работе...

Кроцкий вдруг вспомнил, как Инга Югер, при виде которой собаки натягивали поводки, пытаясь удрать, а шестилетний Артёмка Кроцкий намочил штаны, столкнувшись с ней в проходном дворе...

Кроцкий одёрнул себя и сосредоточился на дороге, разбитой и в ямах. Отремонтируют ли когда-нибудь? Никогда. Подъехав к гостинице, на прощание он повторил наставление об осторожности, подождал, пока Ольга поднимется на крыльцо, развернулся и уехал, с места набрав скорость.

Ольга задержалась на секунду, глядя вслед.

«Ты поехал обыскивать дом, — подумала она. — Или караулить. Двадцать лет назад ты не поверил Катерине и запорол дело. Ты загубил чью-то жизнь. Карьера накрылась. Но Катерине ты с тех пор верил. Не жена убедила тебя отвести дочку, а ты убедил жену. Тебе нужен был ответ: получится или нет. Если бы Катерина сказала «нет», ты купил бы собаку-поводыря. Она сказала «да». Её слова для тебя теперь указание. И ты будешь стараться, потому что её убили за то, что она когда-то сообщила, где искать маньяка».

«Но действительно ли Катерина сказала «убийца в этом доме»? — спросила себя Ольга. — Или иначе?» Дождь хлынул стеной, блондинка открыла дверь ванной. Скорее бы халат и бабушкины носки. Холодина. Зря мартини не купила.

Пока она закупалась в магазине, на смену вышла Наталья.

— У Галки праздник, — пояснила Наталья. — Что-то у них долго не ладилось, а теперь наладилось. Побежала отмечать.

— А у вас не выходной, — посочувствовала Ольга.

— Работа есть работа. Меня больше эти богомольцы дергают. — Наталья стрельнула взглядом в сторону богомольского номера. — Почему, мол, номер без иконок, у вас же монастырь? Ну вашу ж мать, мне в монастырь за иконками метнуться?

— Ещё не хватало!

— Бывает. Галка пусть с родителями посидит. Они у неё классные. Помогли мне, когда я из столицы перебиралась. Москва уже не Москва... — Ольга кивнула. — Я на рейсовую станцию пошла билеты продавать, там Галкина мать диспетчером работает. Она меня сюда пристроила. Хозяйка прикольная, натуральная хиппи, клеши с бахромой носит и марихуану курит. Аура благотворная, знакомства такие, что проверки не ходят. Клиенты приличные, кроме разных исключений...

Ольга выставила на ресепшен угощение.

— Кушайте. А аренда здесь дорогая?

— Можно за копейки, — Наталья выбрала эклер. — Бомжатник какой-нибудь. Мне синеботы предлагали, мама Галки отговорила: не связывайся, конченые, а Колька в тюрьме десять лет оттоптал.

— Колька? — переспросила Ольга. — Колька-зэк?

— Сиделец. В девяностые мочилово было, менты прохлопали убийцу, взяли Коляна за жабры. Он чистосердечное написал, думал, королём на зоне будет, да не тут-то было.

— Они со Светланой сдают квартиру?

— Ну да.

— Где они живут? У них есть лишняя?

Наталья развела руками.

— Чего не знаю, того не знаю. Я про этих уродов знать не хочу. Они девчонку привадили и споили. Нормальная, только работу найти не могла. Синдром попутчицы: сядет в поезд и уедет куда-то, пока менты не отловят. Смирная, послушная. Связалась с ними, так что ни день, в дрова пьяная, еле ползает. А эти твари просохнуть ей не дают. Посылают деньги клянчить, лупят, если не насобирает. Думаю, это они Машкину квартиру сдают. Ей от родителей двушка осталась. Машку саму на бутылке держат, чтобы не вспоминала. Деньги загребают. А ей — пожрать да водку. Тётя Катерина, земля ей пухом, за Машку переживала, хотела вытащить, даже пожить к себе пустила. Как к дочке относилась. А скоты силком увели.

— А полиция?

— А им что? Заявление надо, а Машка терпела. Кэп Кроцкий за неё вписался, да Сиделец со Светкой на него телегу накатали.

Ольга выпрямилась. Глаза её сузились, вглядываясь в тень, скользнувшую по стене. Тень замешкалась, хотела что-то попросить, но, испугавшись отказа, растаяла в углу. Блондинка смахнула со лба прядь и негромко произнесла:

—Машка-нищебродка. Бедная девочка. Бедная-бедная.

— Что вы сказали? — переспросила Наталья.

— Нет, ничего. Берите ещё эклер.

Глава четвёртая. Прошлое не уходит, а затаивается, и капитан Кроцкий принимает решение

Капитан Кроцкий расхаживал вдоль дома двенадцать по улице генерала Алтаева. Ботинки разбрызгивали грязную воду; дождь не переставал, но капитан не обращал внимания на погоду. От сырости ныли суставы, но и на суставы было наплевать. Кроцкий мысленно перебирал варианты.

Экспромт, конечно. Без подготовки, без санкции начальства, у которого Кроцкий и так не в фаворе. Без ордера нельзя обшмонать все квартиры. Юристов и блогеров больше, чем людей, поднимут вой, и в новостях напишут: «Полицейский, допустивший произвол, уволен накануне». Но убийца здесь. Так сказала Катерина, и Кроцкий верил ей. И ещё он верил приезжей Ольге, хотя она не вещая, а бывшая певица. Когда-то Кроцкий отмахнулся от Катерины, пришедшей в ОВД. Она сказала, что видит только дом — заброшенный на окраине — но не квартиру. Молодой лейтенант взбесился, обозвал её «мракобеской» и чуть не вытолкал взашей. Она умоляла: «Не отказывайтесь, никто не узнает!» А он лишь ухмыльнулся. Он не нуждался в подсказках сумасшедшей бабы.

А убийца сидел и ждал. Он совершил пять кровавых оргий, от которых волосы вставали дыбом у матёрых ментов. Дело вёл Кроцкий, трудился не покладая рук и вышел на след, как он думал. Мотивы не установил, связи между жертвами не выявил. Это были мужчины 45–55 лет, разных профессий. В разработке убийца значился как «Изувер». В тот день, до прихода Катерины, Кроцкому сказали: «Ещё один труп — и тебе конец». Вся область на ушах, народ по улицам боится ходить, а ты сопли жуёшь. Тут Катерина заявилась, он на неё и сорвался. А назавтра жильцы того дома нашли растерзанное тело соседа, приехавшего из командировки: дверь распахнута, свет горит, изувеченный мертвец лежит в коридоре у порога. Кроцкий задержал главного подозреваемого — Николая Гапонова, уголовника, уже судимого за грабёж. «Изувер» подставлял Гапонова, и тот засветился в четырёх эпизодах из шести. Гапонов облегчённо написал чистосердечное.

На суде Гапонов косил под дурачка, защитник отдувался. За шесть убийств с особой жестокостью ему грозил расстрел, но судья усомнился в доказательствах и приговорил к пятнадцати годам общего режима. В виновности Гапонова сомневались не только судьи. Когда Гапонов ещё этапировался, началось новое расследование с подачи Министерства обороны. Криминалисты из Москвы реконструировали последнее убийство. Хозяин квартиры вошёл, зажёг свет и увидел убийцу. Тот сидел в кресле, спиной к окну. При появлении хозяина встал, подошёл... и оторвал ему руку. Затем швырнул на пол, вырвал язык, выдавил глаза пальцами. Лишь потом взял топор, найденный в сарае Гапонова. Всё это можно было объяснить силой, но жертвой был не тщедушный инженеришка, а кадровый военный разведчик. Он не должен был подпустить врага. Странная пассивность жертвы наводила на мысль о гипнозе. Составили профиль «Изувера». Гапонов не подходил ни по одному пункту. Изувер не перемещался внутри помещения: входил, садился, ставил рядом рюкзак с топором и ножом и сидел неподвижно сутками: не ел, не пил, не спал. Чрезвычайно силён, не мясник и не хирург, а скорее палач. Выходец из азиатского региона, где практикуют публичные казни. Погибший офицер воевал в горячих точках; возможно, это была месть. Но остальные жертвы были гражданскими. Один криминалист добавил: они имеют дело с «сущностью». Физиология «сущности» непроста. Убитые ничем не связаны между собой. Им не повезло оказаться частью его видения мира, а сам он пришёл исполнить предназначение. Кроцкий чувствовал: специалист ошибается, погибших что-то объединяет, но не возраст и пол, а что-то или друг с другом, или с палачом. И палач — здешний.

Результаты остались без процессуального хода, на судьбе Гапонова не отразились, а у Кроцкого карьера испортилась. Кто-то донес, что перед убийством лейтенант выгнал важного свидетеля... Кроцкий прошерстил материалы, перебрал фигурантов и нашёл ответ. Очевидный, дергавший за рукав. Злая воля окутала туманом, но в последний момент кто-то разогнал клубы: уж не Катя Аклевцова ли, не затаившая обиды на его глупость?

А настоящий убийца — интернатовский приятель Гапонова, долговязый, молчаливый, работавший на лесопилке. Если убрать Гапонова, все концы сойдутся. Мотивов не было, но мать Генриха Югера умерла при родах, отец неизвестен. Родила его Инга Югер, из немцев, Ингрид фон Югер. Генрих не унаследовал её уродства: его облик впитал черты арийцев. Инга завещала ему ненависть. Уродливая женщина, ненавидевшая весь мир. Генриха объявили в розыск, но после шестого убийства он исчез. Кроцкого не разжаловали, но и не повысили. Гапонов отмотал срок, вернулся. Кроцкий предупредил: если знаешь, где Генрих, и молчишь, то я тебя пристрелю. Гапонов прошамкал: «Я за твой косяк баланду хлебал, хоть теперь пожить дай спокойно». Двадцать лет о «Изувере» не было ни слуху ни духу. Кроцкий упорно докапывался до истины. Он опросил всех мужчин подходящего возраста: ни один не вступал в близость с Ингой. Одного профессора вырвало при её упоминании. Тогда Кроцкий и начал понимать то, до чего не допёрли эксперты. А неделю назад Генриха Югера засекли у вокзала в Костроме, но, пока сообразили, Югер словно превратился в чёрную жижу и стёк с перрона на насыпь. Камеры ничего не зафиксировали. Призрак вне времени. Но отсюда он не исчезнет.

Капитан достал пистолет, снял с предохранителя, дослал патрон. Он шёл в квартиру Машки Полушкиной, где хозяйничали Коля и Светка. Они не бухали там, в квартире: соседи устроили бы вендетту. Сдавали квартирку шабашникам, вахтовикам. Теперь Коля приютил дружка детства. И Генрих отсиживался, пока опергруппа осматривала место преступления. Страх, который Изувер распространял, был едким, и даже полицейские собаки поджали хвосты.

Кроцкий бесшумно поднялся на последний этаж. У двери Машкиной квартиры взял «ПМ» наизготовку. В подъезде царила вязкая тишина. Секунды бежали. Капитан понимал, что он сам не Брюс Уиллис и это не кино. В нескольких метрах от него находится «сущность», уделавшая «крапового берета». Брать Изувера должен спецназ, а не он, уже с трудом сдающий нормативы.

Капитану померещился шёпот снизу: «Это Катя... Катя Аклевцова, меня убивают... помогите...» Левой рукой Кроцкий яростно потер шею. Тогда, двадцать лет назад, он пришёл к Катерине просить прощения. Она ответила: «Господи, конечно, прощаю» и обняла.

Уже готовый броситься на дверь, капитан осознал свой страх: даже получив все восемь пуль, Генрих не умрёт, а подойдёт и оторвёт ему руку. Кроцкий пожалел, что «Макаров» заряжен не серебряными пулями, потому что Генрих Югер мёртв с рождения: его мать залетела от трупа в морге.

Страх сковал мышцы капитана, пистолет заплясал в руке. Кроцкий снял палец с крючка и сделал резкие выдохи, восстанавливая самообладание. Но дальше всё случилось иначе, чем предполагал капитан.

За стеной раздался крик: «Молока дай, плохо мне!!!», затем визг, дверь сорвалась с петель, и из квартиры вылетел Генрих Югер. Капитан узнал его и подсознательно отметил: «Чёрт, он не постарел». И ещё капитан увидел, что глаза палача вытаращены, лицо искажено.

— Молока!!! — выкрикивал женский голос из квартиры. Кровь стыла в жилах. Изувер поскользнулся, грохнулся, раскроив затылок, вскочил и бросился вниз. Кроцкий упал на колено и открыл огонь. Стрелял в спину, пока затвор не встал на задержку.

Когда последняя пуля впилась левее позвоночника, Генрих застыл на нижней ступеньке. Поднёс руку к затылку, пошарил в пробоине, вытер пальцы о штаны, пошатнулся и рухнул на кафель. Кроцкий перезарядился, спустился и перевернул Югера лицом вверх. Глаза монстра гасли, но в них жил страх.

— За Катерину, — сказал капитан. — Гори в аду.

— Покойница... — просипел умирающий. — Там, на хате, покойница. В земле лежала. Она в сортире была, слышь. Gott in Himmel! Беги, она сейчас придёт.

Кроцкий похолодел. Слова Югера не были бредом умирающего; в них звучала та же древняя, ледяная уверенность, которую капитан слышал когда-то от Катерины. И он понял: он убил не главного врага. Он убил лишь стражника, привратника, который охранял проход. А то, что ждало за дверью, было куда страшнее.

Глава пятая. Мёртвые обретают голос, а лес дышит в полную силу

Генрих Югер умирал долго, с нечеловеческим упорством, но пули капитана Кроцкого сделали своё дело. Изувер корчился на грязном кафеле, и из его рта с последним хрипом вырвалось проклятие на древнем гортанном наречии. Слова застыли в воздухе, повисли серым дымом и медленно растворились, впитавшись в стены, в пол, в сам воздух. Кроцкий перезарядил пистолет, хотя нужды в том не было. Руки тряслись, но не от страха, а от осознания. Глаза Генриха, пустые и холодные, в последний миг наполнились узнаванием и ужасом. Он боялся не пуль, а того, что было в квартире.

«Покойница...» — прошептал капитан слова Югера. — Он сказал, что она в земле лежала. Но я слышал её крик!

Кроцкий рванул вверх, перепрыгивая ступеньки. Дверь квартиры была сорвана с петель; пришлось отпихивать её, чтобы войти. Внутри царил полумрак: занавешенные окна почти не пропускали света. Пахло сыростью, затхлостью и сладковатым запахом разложения, въевшимся в стены. В прихожей пусто, но из глубины доносился звук: ровный, механический, как дыхание спящего зверя.

Капитан прошёл через грязную захламлённую кухню, где на столе стояли банки с тушёнкой и пустые бутылки, и остановился у двери в туалет. Дверь была приоткрыта и оттуда тянуло ледяным холодом. Кроцкий толкнул дверь плечом и замер.

В ванной на полу лежало тело. Молодая женщина с растрёпанными тёмными волосами. Белая, как полотно. Лицо спокойно, почти умиротворённо, но глаза широко открыты и смотрят в потолок. Это была Машка Полушкина. Мёртвая. Но тело, несмотря на холод, начинало... дышать? Нет, тело просто шевелилось в такт ритму, который слышал только Генрих Югер перед смертью. Кроцкий провёл рукой по стене: стена ощущалась как ледяная. Потом капитан поднёс пальцы к лицу Машки и ощутил еле заметное движение воздуха. Не сквозняк. Выдох изо рта мертвеца.

— Чёрт... — прошептал капитан и отшатнулся.

Ему показалось? Губы Машки шевельнулись. Нет, не показалось. Мёртвый рот приоткрылся, и оттуда, как эхо из колодца, донеслось:

— Молока... принеси мне молока...

Кроцкого вырвало на пороге, на подгнивший линолеум. Он рухнул на колени, трясясь и не понимая, реальность это или бред. Но когда капитан поднял глаза, он увидел в приоткрытой двери кухни чей-то силуэт. Это был не призрак: призраки не носят фиолетовых кепок.

— Слышь, начальник, — донёсся скрипучий голос Светланы Пановой. Она стояла, прислонившись к косяку и была абсолютно трезва. Единственный глаз (второй закрыт повязкой) смотрел с невыносимой, безумной тоской. — Че она там делает? Она ж сдохла. В среду сдохла. Я сама видела. А теперь дышит.

— Заткнись, — прорычал Кроцкий, поднимаясь.

— Я не могу! — завизжала Светка. — Сдохла! А Коля? Где Коля? Он в лес побежал, когда она вой подняла! И Генка тоже! А Машка сдохла! Где они?! Кто яму вырыл в пролеске?! Или Машка, когда сдохла, её вырыла?

— Не неси чушь, — Кроцкий схватил Светку за плечи. — Какая яма?

— А я откуда знаю? — завыла Светка. — Я там не была! Как все заорали, так я и побежала. А яма уже была. И пахло. Старым пахло. Тем, что в земле лежало! Она там была! Она всегда там была! Генка говорил, что она его ждала!

— Кто ждала?

— Машка! — Светка билась в истерике. — Только не та, что наша! А та, другая! Она в земле лежала! Генка её там, в лесу, оставил, когда она ещё не была Машкой! А теперь она из земли вылезла!

В коридоре что-то упало. На пороге стояла Машка. Босая, в длинной сорочке, испачканной чем-то тёмным. Волосы с её головы свисали сосульками, глаза мёртвые, стеклянные смотрели сквозь волосы. Губы Машки беззвучно шевелились.

Свет в прихожей мигнул и погас. За окнами вместо серого дня наступила тьма. Густая, непроглядная, как в лесу в августовскую ночь.

Капитан схватился за мобильный телефон. Телефон не включился. Кроцкий нащупал пистолет, вскинул и ему показалось, что за стеной нарастает низкий гул. Вибрация самой реальности. И земля дрогнула.

— Она... — прохрипела Светка, пятясь. — Она не та, что сдохла... Она та, что в лесу... Пришла за Генкой... И за Колей... И за мной...

Кроцкий смотрел на Машку. В глазах мёртвой женщины разгорался холодный, синий, мертвенный свет, от которого по коже бежали мурашки. И в этом свете капитан увидел лицо Катерины Аклевцовой.

— Ты же умерла... — выдохнул Кроцкий и пистолет выпал из его рук.

Голос, ясный и отчётливый, разорвал тишину:

— Я и не умирала, Артём. Просто ждала. Ждала, пока ты найдёшь меня. В этом доме. В этом лесу. Лес помнит своё, и лес всегда забирает своё.

Капитан понял: старый ритуал, начатый двадцать лет назад, вступал в завершающую фазу. И фатальная ошибка — думать, что Изувера можно убить пулями. Изувер лишь страж, привратник, уничтоживший врата, чтобы выпустить ту, что ждала.

— Зачем? — прошептал он.

Лицо Катерины печально улыбнулось из глаз мертвой Машки:

— Ты должен был привести меня домой, Артём. К началу. К лесу. К ритуалу. Ты думал, спасаешь дочь. Думал, я помогаю людям. А я собирала долги. И твой долг — самый старый.

Машка шагнула вперёд. Свет погас окончательно. Во тьме зазвучала древняя мелодия: не песня, не плач, а ритм сердца самого леса. Того леса, что помнил имя Кроцкого. В последний миг, проваливаясь в черноту, капитан понял: он думал, что борется со злом, а на самом деле помогал ему вернуться. И это осознание было страшнее любой смерти.

Глава шестая. Ольга узнаёт правду и делает выбор

Ольга проснулась с криком. Телефон надрывался на тумбочке.

— Алло? — прохрипела она.

— Ольга Юрьевна? — голос был мужским, растерянным. — Дежурный по отделу. У нас тут нехорошо. Капитан Кроцкий пропал.

— Как пропал?

— Нашли его машину, ключи в замке, дверь открыта. А его нет. Светлана Панова тоже пропала. И тело Полушкиной... исчезло из морга.

— Как?

— А вот так. Дверь открыта, тела нет. И это не ошибка. Тело куда-то делось.

Ольга села на кровати. В голове звенело, перед глазами плыли пятна. Она посмотрела на часы: семь утра. На улице было темно, хоть глаз выколи. Не было видно даже соседнего здания.

— Слышите меня? — спросил дежурный.

— Да. Я сейчас приду.

— Не выходите! — предупредил дежурный. — На улице что-то происходит. Света нет, связь только на коротких дистанциях. Вышки молчат. В городе ни одного человека. Все боятся выходить.

— А вы?

— Я сижу в отделе и молюсь. У меня больше ничего нет.

Ольга положила трубку. Ей показалось, что в стене шуршит что-то влажное. Она подошла к окну, отодвинула штору. За окном была не тьма. За окном стоял лес. Прямо там, где полчаса назад была улица, теперь стоял древний, чёрный, тяжёлый лес. Ветви касались стекла, а между стволами светились глаза. Много глаз. В них не было ни злобы, ни страха, а только лишь ожидание.

«Не спишь?» — тихо спросила Ольга внутренний голос.

«Нет, — ответил он. — Я никогда не сплю».

«Я хочу домой».

«Ты всегда хотела домой. Но ты забыла, где твой дом».

Ольга посмотрела на руки. Они были испачканы чёрной вязкой землёй. Она не помнила, когда испачкалась. Но Ольга знала, что это не просто грязь. Это та земля из леса. Из того леса, где она когда-то, очень давно, совершила свой страшный ритуал.

«Я не хочу это помнить».

«Но ты помнишь. — Голос становился громче. — Помнишь ту ночь. Ту деревню. Тот огонь. Ты приносила невинных в жертву, чтобы сохранить себя. Лес дал тебе вторую жизнь, и ты приняла дар. Ты обещала вернуться. Теперь ты здесь».

Ольга закрыла глаза. И тут же увидела: деревня в огне, люди бегут из горящих домов, и она стоит в центре круга с мечом в руке, принимая их крики как плату. Лес смотрит сквозь пламя и одобрительно кивает. Лес помнит её имя.

«Я не хочу быть той, кем была».

«Но ты уже та, кем должна быть. Ты — привратник, страж, открывающая дверь между мирами. Ты сделала это однажды, когда была молода и глупа. Заплатила памятью. Лес вернул всё. Теперь ты должна завершить ритуал».

Ольга открыла глаза. На подоконнике сидел огромный чёрный ворон. В клюве он держал старый железный ключ.

«Спустись вниз. Там тебя ждут».

«Кто?»

«Все. Каждый, кого ты принесла в жертву. Каждый, чьим именем ты клялась. Лес собрал их. Они ждут тебя как равную. Не как палача. Как сестру».

Ольга взяла ключ. Он был ледяным и пах могильной сыростью. Ольга знала этот запах с той ночи, когда сожгла деревню. С той ночи, когда впервые встретила лес. И лес звал её завершить круг.

Ольга оделась, сама не заметив как. Потом просто вышла в коридор, где не было света и спустилась по лестнице. «Петрушка-хаус» была пуста: ни Гали, ни Натальи, ни постояльцев. Только тишина. И за дверью стоял лес.

Ольга вышла. Лес встретил её дыханием гнили, сырости и старых заклятий. Он обнял Ольгу, как старого друга и повёл во тьму между корявыми вязами. Ольга знала путь, хотя и не хотела помнить. Она шла, и под ногами хлюпала земля, а в воздухе звучал шёпот. Шёпот этот складывался в имена: имена тех, кого она убила, тех, чьи жизни стали платой за её бессмертие. Ольга пришла к тому месту, где всё началось. К оврагу, заросшему мхом. Где двадцать лет назад убила саму себя, чтобы родиться заново. Там, внизу, её ждали. Они были безликими, но она знала каждого из тех, кого принесла в жертву, чьи жизни купили ей бессмертие. Они стояли в кругу, а в центре лежал серый камень, исписанный рунами. На камне сидела Машка: мёртвая или живая, но это было уже не важно. В руках Машка держала тисовый клинок.

— Ты опоздала, — сказала Машка голосом тысячи голосов, шумом листьев, шёпотом леса. — Мы все здесь. Каждый, кого ты принесла в жертву. Каждый, чьим именем ты клялась. Ты останешься с нами. Не как жертва. Как одна из нас.

Ольга взяла клинок. Она узнала его: с этим клинком она пришла в ту ночь, этим клинком зарезала первого человека, чтобы начать ритуал. И клинок ждал её.

— Не хочу, — сказала Ольга.

— Хочешь ли ты — не важно, — ответил внутренний голос. — Ты уже сделала выбор. Ты выбрала жизнь. А за жизнь платят всегда вмертью.

Ольга занесла клинок. Земля под ногами вспучилась, костлявые руки потянулись к лодыжкам: руки тех, кого она заживо закопала в круге. Они не мстили. Они напоминали.

Ольга улыбнулась лесу. Как когда-то, в молодости, когда верила, что можно обмануть смерть.

— Я готова.

И она вонзила клинок в живот. Не с болью, а с облегчением. Словно сбросила тяжёлую ношу.

Ночь над древним лесом дышала гнилью и старыми заклятиями. В темноте между корявыми вязами что-то шевелилось: скользкое, многоглазое, сотканное из слепой ненависти и шепота умерших колдунов. Из заросшего мхом оврага донеслось чавканье. На тропу выползло существо, похожее на гигантского паука, но вместо головы у него бледнело человеческое лицо с зашитыми черными нитками глазами. Оно заговорило теперь голосом давно погибшего друга, изрыгая вместе со словами сгустки темной крови: — Ты опоздала, Ольга... Мы все здесь. И ты останешься с нами. Земля под ногами вспучилась. Из-под дерна к лодыжкам устремились десятки костлявых рук погребенных заживо. В воздухе разлился леденящий вопль, от которого из ушей струйками потекла горячая кровь. Ольга попытлась выкрикнуть последнюю защитную молитву, но горло забила сухая могильная пыль. Тварь метнулась вперед, раскрывая пасть, усеянную гнилыми зубами, и последним, что Ольга увидела перед тем, как погрузиться в вечный кошмар, были ее собственные вырванные глаза на ладони монстра. Глаза смотрели с укором, который она заслужила.

Лес затих на мгновение. Потом раздался звук и он тек по венам, по корням, по жилам земли. Голос леса, голос ритуала, голос силы, которую она призвала:

— Ты выполнила долг, сестра. Ты вернулась. Ты привела нас домой.

Лес снова затих. Но ненадолго. Лес ждёт следующего, кто придёт с клинком и гордыней. И лес всегда берёт своё.

Эпилог. Всё возвращается на круги своя, а лес не спит

Утром в городе зажглись огни. Связь заработала, люди вышли на улицы, пытаясь понять, что произошло. В новостях говорили о магнитной буре, сбоях в энергосистеме, временном отключении связи. Капитан Кроцкий не нашёлся. Вместе со Светланой Пановой и телом Машки Полушкиной. Исчезли, будто их никогда не было.

В газетах появилась заметка: в пригородном лесу найдены останки мужчины и женщины, не поддающиеся идентификации. Эксперты развели руками.

В гостинице «Петрушка-хаус» сменился персонал. Галя уволилась и уехала к маме. Наталья вернулась в Москву. Хозяйка, дама в шляпе, курила сигарилы в своём фургоне и смотрела на лес на краю города.

— Иди к свету, бледнолицая сестра, — прошептала она. — Лес ждёт. Лес всегда ждёт.

И где-то в глубине, между корявыми вязами, снова шевельнулось нечто скользкое, многоглазое, сотканное из слепой ненависти и шёпота умерших колдунов. Стража. Привратник. Тот, кого однажды призвали для спасения. И привратник ждал следующего гостя.

В ту августовскую ночь волшебный лес не спал. Он дышал, помнил и требовал плату. И лес знал, что плата всегда будет найдена. Ибо там, где есть жизнь, есть и долг.