Голубь

Глава 1

1.

— Дима, ты слышишь? – спросила Люда тоном, который явно свидетельствовал, что ее терпение подходит к концу. Она оторвалась от телевизора, в котором министр иностранных дел что-то вещал по поводу эскалации конфликта. – Дима?

— Слышу, да, – ответил он с плохо скрываемым раздражением. Собственно, скрывать его уже не было никаких сил. Он продолжил листать новостную ленту у себя в телефоне, но жена так и смотрела на него, сердито уперев руку в бок. Он слышал ее грозное сипение. Всякий раз, когда она так делала, у Димы возникала непрошенная мысль о том, как же сильно в эти моменты она напоминает раздувшуюся от злобы утку. Даже голос ее был похож на кряканье.

— Ну что? – выпалил он, осмелившись поднять на нее глаза.

Люда подняла указательный палец, как бы призывая его прислушаться вместе с ней. Но прислушиваться Диме было не нужно: его уши и так улавливали это голубиное уханье, пробивающееся сквозь новостное бормотание телевизора.

УуУу – уУу – уУу – уУу…

Диме было бы плевать на эту чертову птицу, но она нервировала Люду, превращая ее из обозленной стареющей мегеры в очень сильно обозленную стареющую мегеру, и проверенная временем тактика игнорирования здесь оказалась бессильна: Люда конкретно насела на мужа – да так, что отвязаться от нее не было никакой возможности.

— Я же сказал, что решу этот вопрос.

Ответом послужило презрительное хмыканье; Люда кивнула и снова облокотилась на спинку дивана, демонстративно скрестив руки на своей огромной бесформенной груди под домашней кофтой. Этот жест, очевидно, был призван показать Диме, что ничего другого она от него услышать не ожидала и относилась к его словам, мягко говоря, с недоверием.

Наивно решив, что это конец ее вечерней порции претензий к нему, Дима вновь углубился в свой телефон, но ненадолго…

— Всю жизнь одна все делаю… – произнесла она, лукаво вздохнув. Дима в этот момент смотрел в экран с Ю-тубом, и поэтому он не видел лица жены, но отлично себе его представлял: ямочки возле поджатых губ, саркастичный взгляд серых глаз. А ведь он когда-то влюбился в эти глаза… Да, когда-то – очень давно – они смотрели на него с восхищением и, быть может, даже с преклонением. А сейчас… сейчас они стали бесцветными и редко выражали что-либо, кроме агрессивного разочарования – взгляда, которым неудовлетворенные жены часто одаривают своих мужей.

— Всю жизнь одна все делаю… – повторила она, шурша женским журналом с историями про знаменитостей. Дима сжал зубы, и они скрипнули. Он чувствовал, как в висках стучат последние пять лет их совместного житья – так ненавистного ему. Хотя нет, он не ненавидел ее, конечно. Просто она его достала, как достает тебя назойливая мать, принимающая свою тягу к манипулированию за истинную любовь к сыну, и изрядно перебарщивающая с бесконечными нотациями и нравоучениями.

Диме захотелось подойти к ней, зарядить ей пощечину – точно такую же, которую получил и он от нее, когда вернулся от Иваныча слегка поддатый. Хотелось схватить ее за ее жирные плечи и трясти ее так сильно, чтобы голова зателепалась, как слабый куст на ветру. Хотелось при этом орать ей прямо в лицо: «МОЖЕТ, ХВАТИТ УЖЕ МЕНЯ ГНОБИТЬ!? МОЖЕТ ХВАТИТ, АААА!?».

Но вместо этого он просто встал и вышел из комнаты, бросив ей, не глядя:

— Пойду с собакой прогуляюсь.

— Ну иди-иди… – донесся из комнаты угрожающий тон.

— Иду-иду, – промычал Дима себе под нос, а затем, убедившись, что Люда осталась в комнате, добавил:

— Дура вонючая.

Он постоял на месте, добавив про себя еще несколько гораздо более красочных обзывательств, но опасаясь их озвучивать. Потом прошел в спальню: Фрина, лежавшая на коврике возле кровати, подняла на него свои сонные, немного жалобные, глаза. Ее коричневая морда лежала на передних лапах, и Дима усмотрел в этом отражение собственной покорности перед женой.

— Пойдем гулять, старушка, – сказал он ей дружелюбно и ласково.

Даже собака от тебя получает больше ласки, чем я! – произнес голос Люды у него в голове. Да, жена редко называла Фрину по имени: для Люды она всегда была просто «собакой».

Услышав это самое слово, которое так любят все собаки, Фрина чуть шелохнулась, но осталась лежать в недоверии, еле заметно повиливая хвостом.

— Ну чего ты? – спросил Дима с притворным раздражением. – Гулять пошли, гулять!

Поняв, что не ослышалась, Фрина тут же вскочила, и сделав несколько суетливо-игривых кругов на месте, выбежала из комнаты. Дима услышал, как цик-цикают ее коготки по паркету. Он даже сам как-то приободрился от этого, и вышел вслед за ней уже гораздо более легкой походкой.

2.

Прогулки с Фриной доставляли Диме удовольствие, даже в такую погоду. Унылая серость поздней осени поглотила все вокруг, и как нельзя лучше подходила в качестве иллюстрации к состоянию, в котором он пребывал. Они с Фриной шли по налипшим на асфальт мокрым грязным листьям, а низкое однотонное серое небо слало на них свою бесконечную противную мелкую морось. Из-за нее даже воздух вокруг казался блеклым и пронизанным безысходностью – той самой безысходностью, без какой редко обходится все русское искусство. Однотипные панельные пятиэтажки равнодушно глядели на них с Фриной своими окнами, половина из которых уже зажглись уютной домашней желтизной. За ними люди в теплых квартирах жили какими-то своими жизнями.

Мимо проехала машина, мокро шелестя колесами по асфальту, и Фрина залаяла на нее.

— Ну-ну, будет тебе, старушка! – Дима достал свой телефон, надеясь воспользоваться этими двадцатью минутами, чтобы порассматривать голых девушек в парочке телеграм-каналов, что были припрятаны у него в архивах, но мелкая морось никуда не желала деваться, и дисплей телефона мгновенно покрылся мокрой пленкой, от которой телефон переставал принимать команды пальцев.

Выругавшись, Дима вытер экран о штаны, и убрал телефон обратно в карман. И это было хорошо, поскольку именно в этот момент он заметил, что вот-вот наступит на собачью мину.

УУу – уУу – уУу – уУу…

Этот звук был слышен даже отсюда, с улицы. Жена не отстанет от него. Придется с ним разбираться.

Дима встал под козырек одного из подъезда соседних домов и снова достал телефон. Зашел в Ватсапе в домой чат, и спросил там, кому еще надоело уханье этой чертовой птицы. Чат был полумертвый, и сидела там, как правило только Вера Витальевна. Это была чокнутая старушенция, которая то ли от маразма, то ли от безделья занималась тем, что целыми днями напролет сидела в этом чате и смотрела в камеры. И едва Дима успел отправить сообщение с вопросом, как от нее тут же пришло сообщение:

— Ключи у председателя, а он вернется только после выходных. Уехал.

Чудесно, подумал Дима, значит до понедельника можно расслабиться. Фрина в этот момент как раз отыскала подходящий куст, возле которого можно сделать все свои собачьи дела, и приняла нужную позу. Дима отвернулся: он знал, что она не любит, когда на нее смотря в этот момент. А дождь все моросил и моросил, и, казалось, не будет ему никакого конца. Достав пачку «Тройки», он закурил. Сигареты дерьмовые, конечно, но курить можно. Люда заворчит в любом случае, так что хуже уже точно не будет.

Мимо прошли двое: парень и девушка – такие раздражающие в своей яркой несуразности. Было в их виде что-то попугайское, и потому отталкивающее. Они тоже курили, но не сигареты, а какие-то дурацкие темные бутыльки. Парень нес с собой колонку, из которой играло что-то такое же мерзкое и бредовое, как и он сам.

Дым от редкой сигареты принес за собой осознание, что надо бы выпить водки. Поэтому Дима снова взял Фрину на поводок, и за несколько минут они дошли до «Красного и Белого». Купили там чекушку «Талки», вяленых помидорок в вакуумной упаковке, и пачку соленых огурчиков. Вкус у них был так себе, но за такую цену ничего лучше было не найти. У Димы возникло искушение выпить и съесть все это прямо на скамейке, но под дождиком стоять было неохота.

— Водка «Талка», – сообщил он Фрине особым читающим голосом, отчего та наклонила голову, стараясь понять, что же он ей сказал. – Легенда Сибири, о как. Зерновой спирт «люкс», настой пшеницы на талой воде! Поняла, девочка? Поняла, моя сладкая! – последнюю фразу он уже выговаривал сквозь по-ласковому стиснутые зубы, потрепав ее по холке, которая уже успела промокнуть. Фрина не поняла, что именно он ей сказал, но явно осознала, что оно было произнесено с любовью к ней, и ответила Диме ласковым взглядом – таким искренним, какой бывает только у собак.

Аккуратно спустившись по скользкой плиточной лестнице, они направились в сторону дома. Мимо них по узеньким дворовым дорогам, разбрызгивая грязные лужи, разъезжали редкие автомобили, замедляя ход перед глубокими ямами. К Фрине пристал какой-то бродячий пес, и Диме пришлось дать ему пинка, чтобы он отвалил; они ускорили шаг.

Но уже у самого дома уши вновь уловили это злополучное уханье, доносящееся откуда-то из недр технического этажа, и по мере того, как Дима приближался к своему жилищу, в котором он провел чуть больше двадцати лет своей жизни, этот звук становился громче, а вместе с ним возрастало внутреннее сопротивление. Сопротивление тому, чтобы идти туда, и Дима остановился, закурив прямо посреди улицы, и думая о том, как мучительно и невыносимо возвращаться в эту квартиру, где в кровати лежит абсолютно чужой человек.

Докурить сигарету до конца он не смог – дождь затушил ее. И Дима решил сделать еще пару кругов вокруг дома.

3.

Пара кругов превратилась в десяток, и когда Дима вернулся к подъезду, на улице было уже темно: низкое набухшее небо будто налилось блеклой оранжеватой коричневостью и стало похоже на огромный синяк над городом – почему-то у Димы возникли именно такие ассоциации.

Когда он подходил, из двора выехала странная машина, каких он никогда не видел: вся до вычурности обтекаемая, похожая на большую перевернутую мыльницу. Фар спереди не было, и вместо них свет слепящей белизной бил прямо из стекол. Машина резко повернула и заехала за угол, оставив за собой плавный след, мерцающий перед глазами радужными фантомными цветами. Дима, потрясенный ее видом, добежал до угла дома, но машины там уже не было. Назад он шел с колотящимся сердцем и отдышкой, потому что уже лет пять как не бегал, а Фрина терпеливо дожидалась ее там, где он ее и оставил, громко дыша и повиливая хвостом.

— Странная, да? – спросил Дима собаку. – Эта машина… Никогда не видел таких… Надо будет погуглить. – С этими словами он поднес ключ к домофону, тот противно зазвенел, и впустил их внутрь дома. Чертова птица все так же беспрестанно ухала где-то наверху.

4.

В квартире, как всегда, пахло женой, точнее, ее духами – старыми и противными, но вот саму ее видно не было, и это уже было хорошо. Поражаясь неожиданному отсутствию привычного телевизионного галдения, Дима снял с Фрины поводок с ошейником, проводил в ванную, и там вымыл ей лапы.

Только выйдя из ванной, он решил проверить телефон, где его дожидалось сообщение от жены. Оно гласило:

— Ушла к Любе, буду поздно. И я не вернусь, пока не разберешься с птицей Дима.

Дима почувствовал, как его захлестывает странное неопределенное состояние из двух сменяющих друг друга чувств, плавно перекатывающихся: с одной стороны, это было замечательно – остаться одному дома, как в детстве, в выходной день, когда мать уходила на вторую работу. С другой стороны, его изнутри разжигала привычная, но до сих пор непонятная вина и неистовое желание загладить вину перед Людой.

— Люба… ой, тьфу ты, черт. Люда ушла к Любе! – продекларировал он на всю квартиру, пока со звоном насыпал Фрине корм в жестяную миску. – Такая же дура, только имя на одну букву отличается! – И засмеялся невеселым смехом. Взгляд его остановился на фотографии молодого юноши с коротко выстриженными, почти бритыми, волосами, и тонким скуластым лицом. Смех его тут же мгновенно умолк в какой-то неловкой тишине, нарушаемой лишь хрумканьем корма у Фрины в пасти и ухающей птицей где-то над ними.

Дима поставил мокрый пакет на стул, и с мрачной решимостью выставил на стол все купленное. Громко поставил на стол две рюмки из шкафа, и наполнил их из чекушки. Одну из них он бережно поставил к фотографии. Глаза его непроизвольно увлажнились.

— За тебя, Коленька. – Не отрывая взгляда от сына, улыбающемуся ему со снимка, Дима чокнулся со второй рюмкой, и вылил себе в горло водку из первой. Сына не стало в первые дни СВО. – За тебя…

Он громко опустил рюмку на столешницу, и, поразмыслив немного, снова ее наполнил. Снова выпил, на этот раз не чокаясь.

Так и стоял, не смея сесть. Наливался пойлом из бутылки, иногда закусывая вялеными помидорами и солеными огурчиками из банки. Покупные уже кончились, и он достал с балкона свои – те, что Люда засаливала. Это у нее, конечно, хорошо получалось. Да и вообще, все, что было связано с едой, выходило у нее на ура, если уж быть совсем честным, думал Дима.

Уже порядком покрасневший от выпитого, Дима прошелся по темной квартире с телефоном в руке. Казалось бы, вот она, вожделенная свобода: Люда не вернется до утра, и он может делать все, что только пожелает. Может, позвать Иваныча? Или устроить себе увлекательный тур по сайтам для взрослых? Или заказать доставку пиццы с пивом и усесться смотреть футбол? Но ничего из этого ему уже не хотелось.

А хотелось, чтобы сейчас из кухни донесся голос Коли и позвал бы его выпить вместе с ним – вот это то, чего он по-настоящему желал. Много раз Дима видел во сне сына – живого, здорового, и почти всегда веселого. И он бросался к нему со всех ног, плача от радости, и не веря в то, что это происходит с ним на самом деле. И не верил он, в общем-то правильно, в чем и убеждался, когда просыпался с бешенно колотящимся сердцем. Бывают сны, когда ты радуешься, что это всего лишь сны, а бывают такие, когда, просыпаясь, испытываешь чувство глубокого сожаления или даже скорби: ты видел всего лишь сон. И эти сны являлись для Димы как раз такими – принадлежащими ко второй категории.

Коля не позовет его ни из кухни, ни откуда бы то ни было еще, потому что тело, или, точнее, то, что от него осталось после вражеского артиллерийского обстрела, уже давно истлело в могиле, и что-то внутри Димы категорически отказывалось принимать этот факт. Поэтому он так и любил спиртное: из-за его особого действия. После нескольких выпитых рюмок Диме неизменно начинало казаться, что его сын все еще жив. Проходя мимо их тесной ванной, он невольно задержал взгляд на дверном проеме: вспомнил, как мыл там Колю, когда тому было еще четыре годика. Мог ли Дима предположить тогда, что переживет своего сына? Едва ли.

Телефон в руке вспыхнул белым светом, оповестив о новом сообщении:

— Решил проблему с птицей?

Дима гневно закатил глаза к потолку. Звуки действительно все еще доносились откуда-то оттуда, и не думали смолкать:

…уУу – уУу – уУу – уУу – уУу – уУу…

Сам до конца не понимая, что его бесило больше (назойливые сообщения от жены, или несмолкающая птица, из-за которой он эти сообщения получает), Дима, все же, решился пойти проверить технический этаж. Вера Витальевна сказала, что ключи у председателя, которого не будет до понедельника, но Дима все равно пошел. Он заснимет висящий на решетчатой двери замок, отправит его Люде, чтобы она заткнулась, и со спокойной душой ляжет спать, а перед сном, может быть посмотрит пару-тройку роликов эротического содержания, если будет настроение.

5.

Он уже вышел в бетонное пространство лестничной клетки, как, вдруг, его осенило: на техническом этаже имелось три небольших комнаты, где владельцы самых верхних квартир хранили свое барахло. Эти помещения заменяли им подвал, и, соответственно, ключи от этажа, имелись и у них.

Не заметив, как требование жены стало его собственным намерением, Дима поднялся на последний этаж и позвонил в дверь. Когда ему открыл лысый армянин, имя которого он постоянно забывал, называя его про себя «тупым чуркой», Дима тут же наклеил на лицо самую добродушную из своих улыбок, и попросил его одолжить дорогому соседу ключ от техэтажа.

— По-братски, очень надо, – молвил он, приложив руку к тому месту у себя на груди, где думал, что находится сердце. На самом же деле оно находилось чуть ниже и ближе к центру.

— Конечно-конечно! – Бородатый армянин исчез в глубинах квартиры, зашумел выдвижными ящиками, и появился вместе с одним из своих сыновей. Тот молча смотрел на Диму, не решаясь поздороваться. Отец укоризненно посмотрел на него, протягивая Диме связку ключей:

— Что нужно сказать, Хонар?

Малец смущенно пробормотал что-то, что вероятно расшифровывалось, как «Добрый вечер».

— И вам того же, молодой человек, – отозвался Дима учтивым голосом и погладил мальчика по блестящим черным волосам. Переключив благодарный взгляд на его отца, он заговорил уже более обычным своим тоном. – Спасибо. Я вам скоро его верну.

— Конечно-конечно! Обращайтесь еще, если что-то будет нужно. Помогу! По-братски! – Он блеснул улыбкой, и Дима еще какое-то время смотрел на него, пытаясь определить, была ли это подколка, или нет.

— Я верну, – повторил он, даже не подозревая о том, что вернуть эти ключи соседу у него уже не получится, и направился к решетке. Потом, развернувшись, он снова взглянул на соседа, и голосом, просящим сочувствия, промолвил: – С меня жена не слезет, пока я не разберусь с этой птицей. Она вас, наверное, заколебала, правда?

— Эээ… про какую птицу вы говорите? – спросил сосед, все еще улыбаясь, но теперь уже вежливо и неловко.

— Ну как! – Дима снова подошел к нему, показывая рукой в потолок. – Вы что, не слышите? Вот же она «укает» весь вечер. Вот! Сейчас! – Поднял палец, замолчав, и дав армянину самому вслушаться в этот звук. Сосед постоял, глядя на Диму все с тем же вежливым недоумением, а затем опустил веки, подняв при этом брови, и когда снова открыл глаза, то на лице его появилось такое выражение, какое часто появляется у вменяемых людей, когда они сталкиваются с пьяными или сумасшедшими.

— Всего вам наилучшего, – произнес с какой-то особой подчеркнутой любезностью, и дверь перед Димой медленно закрылась, оставив его один на один с дурацким неловким чувством. Он ничего не слышал? Но как можно этого не слышать? Звонко отпирая решетку, Дима смотрел куда-то вверх, туда, где, по его мнению, должна была находиться птица, которую он уже начинал всей душой ненавидеть.

6.

Он поднялся к металлической двери технического этажа. Она была ниже человеческого роста и шире других дверей, из-за чего казалась почти квадратной.

За левой стенкой заработал лифт, издав звонкое металлическое щелканье, а затем долгое, уезжающее вниз «хм-м-м…». Он подразнил датчик движения тем, что громко и гулко топнул ногой, и зажглась лампочка.

Дима достал соседскую связку ключей и долго с ними возился, чертыхаясь себе под нос. Наконец, нашел нужный и отпер дверь. Она отворилась с натужным скрипом, открыв его взору темное пространство за двумя пересекающими проход трубами – такими пыльными, что определить их настоящий цвет было бы затруднительно. Бетонный пол уходил в темноту, из глубин которой доносилась птичье:

…уУу – уУу – уУу – уУу…

Стоило двери открыться, как оно стало громче.

Бурча себе под нос что-то насчет идиота-соседа, Дима с помощью фонарика отыскал выключатель, щелкнул им, и теперь все пыльное пространство технического этажа было освещено бледным дневным светом. Потолок здесь был расположен низко, но роста Дима и сам был относительно небольшого, так что нагибаться ему было не нужно, но периодически какой-нибудь бетонный выступ чиркал его по макушке. Поразительно, но он ни разу за всю жизнь здесь не бывал. Хотя живут они с Людой здесь больше двадцати лет – с того самого момента, как дом этот и был построен.

Дима крался возле стены из белого кирпича, вдоль которой тянулись трубы. В носу щекотало от пыли. «У-уканье» становилось все ближе – Дима двигался, ориентируясь на звук.

Почему я крадусь? Это ж ведь всего-навсего птица. Такая мысль неожиданно пришла к нему в голову, и там же развилась в запоздалое предчувствие чего-то плохого и недоброго. А запоздалым оно было, потому что в последней тупиковой комнате, где громкость звука достигала такой отметки, что делалась ушам уже неприятной, Дима набрел на одинокую фигуру. Она стояла к нему спиной, и явно принадлежала старушке. На ней была потрепанная темная куртка цвета венозной крови, из-под которой торчало длинное коричневое платье до пола. Из-под старческой шапочки проступали седые локоны. Высота помещения здесь была намного выше, и тоже уходила в непроглядную темень.

Старушенция стояла, наклонив голову, будто высматривая на полу что-то интересное, поэтому нет ничего удивительного в том, что после секундного замешательства Дима подумал, что она глядит на птицу. И только когда он подошел достаточно близко для того, чтобы заметить, как при каждом громком «у-У-у» чуть поднимаются ее плечи, его накрыло пониманием – слишком невероятным и глупым, чтобы вот так просто в него поверить: эти птичьи звуки издавала сама старуха. Дима почувствовал, как его грудь пронзило сюрреалистичным испугом – той его разновидностью, какую можно испытать только во сне. Но это был не сон: старуха являлась настоящей.

И тут, практически одновременно с этим, она, как кот, учуявший мышь, резко распрямилась, растопырив руки – совсем не по-старушечьи. Звуки птицы тут же смолкли, оставив Димин слух на пару мгновений в оглушительной тишине. Затем донесся ее голос – высокий и скрипучий, словом, именно такой, какой и должен быть у пожилой женщины:

— Долго же тебя было ждать… – объявила она, растягивая гласные своими скучающими интонациями.

Дима даже толком не успел ничего понять, не отойдя еще от предыдущего испуга, как тут же погрузился в новый: старушенция обернулась, и то, что предстало его взору, исторгло из него испуганный выдох.

— Ыыыыы… – протянула она на веселом возвышении, искривив огромный рот, с редкими, но длинными и острыми зубами. Звук этот являл собой нечто, напоминающее скрип деревянной двери, и в его тоне безошибочно угадывалось: «Ну и попался же ты, мой хороший». – Какой сладкий пирожочек ко мне явился! – Ее глаза были двумя тупыми и голодными ртутными шариками, мертвенно блестящими из-под сморщенных век. Расположены они были шире, чем у людей, и бровей над ними не наблюдалось. Лицо цвета светлой глины изрезано глубокими морщинами.

Старушка направилась к Диме размеренным шагом, двигаясь на удивление плавно и вместе с тем решительно. Взгляд ее сиял алчным безумством голодной твари, заставляя его испуганно пятиться. Ног снизу уже не было, была лишь холодная крупная дрожь и дикий ужас, испытывать который ему еще не доводилось – настолько сильный и всепоглощающий, что Дима не мог даже нормально думать. Шаркающие пятки заикались об неровный пол, поднимая пыль, а спереди все надвигалась и надвигалась скалящаяся хищная морда чего-то, что когда-то являлось старухой, а, может быть, никогда ей и не было. Она гнусно и медленно подхихикивала, словно немного давясь.

— Ты… ты кто? – выдавил Дима полного страха голосом.

— Я голубь! – сказала бабулька. – Ты что, не слышал? – И она несколько раз «у-укнула», и при каждом таком разе глаза ее мерзко подпрыгивали лице, вздергиваясь вверх.

— СОСЕДИ! – прокричал Дима во все горло. – Здесь какая-то сумасшедшая! СУМАСШЕДШАЯ!

И сквозь этот бьющий во все стороны страх, мелькнула у него мысль:

Да какая она сумасшедшая, это же монстр! Монстр из фильма ужасов прямо здесь передо мной!

— Ори-ори, оглашенный… Не услышат они тебя, паря. – Бабка снова как-то раздельно захихикала, как старая скрипящая табуретка. Она мелко помотала головой, как бы говоря: «вот ты артист какой», и добавила уже более быстро и плотоядно: – Ох, не услышат они тебя, паря! – В этом ее голосе проступало что-то, намекающее на готовность напасть на Диму, и тот, даже до конца не осознав это, бросился назад, но, к своему несчастью, он забыл про трубы.

Уже успев ускориться за несколько шагов, он повернул голову прямо – как раз для того, чтобы носом налететь на пыльный и твердый металл. В глазах вспыхнул новогодний фейерверк, а весь мир приобрел вдавленный и тянущий запах боли. Дима упал на пол, подняв большое облако пыли. Кажется, он на миг потерял сознание, потому что приземляться на затылок было не больно, и мир как-то скакнул в эту точку сразу, вместе с ним. Ключи, которые он все это время сжимал в руке, отчаянно звякнули. Из ноздрей полилось что-то теплое и железное.

Кажется, сознание повредилось у него в голове, потому что мир вдруг утратил всю свою значительность, словно к трубе он бежал целую жизнь назад, да и вся его жизнь до этого момента, включая и сам этот момент, показалась ему лишь коротким сном. Сейчас он проснется.

Но вот к нему подошла старуха со своим мерзким гнусным хихиканьем:

— Че ты бегаешь как савраска? Ну как? – Спросила она, поблескивая глазами в своей страшной ухмылке. – Набегался вдоволь? О! – Она подняла палец, прислушиваясь, прямо как он в своей прошлой жизни, когда брал ключи у этого армянского мужика. – Я того… чуток напутала… что никто нас не слышит. Слышит. Твоя шавка там надрывается…

Дима ничего не ответил. Он просто посмотрел на нее, не вполне понимая, что с ним происходит. Но ему действительно казалось, что он слышит лай Фрины где-то внизу, хотя, скорее всего, это была просто игра воображения от слов старухи, а в следующую секунду она открыла свою бездонную черную пасть, и та неестественно вытянулась, как резиновая, заслонив собою весь мир, который видели глаза.

7.

Вернувшись домой днем следующего дня, Люда обнаружила полуживую и поскуливающую от ужаса Фрину. Та долго отказывалась есть и вылезать из-под кровати.

Мужа в квартире не было. Но птичьего звука не было тоже, и Люда решила, что муж куда-то ушел. Она взяла в руки телефон и попыталась ему позвонить, но роботический женский голос в трубке сказал, что абонент не доступен. Люда гневно посмотрела на Фрину и, фыркая, сказала:

— Этот абонент никогда не доступен, когда он нужен. Небось опять укатил куда-то со своим Иванычем, или кем там еще…

Но больше она его никогда не видела.