Голоса

Глава 1

Этот звук... Сухой, оглушительный треск, от которого, кажется, содрогнулись сами стены кельи. Или это были не стены кельи?

Я резко села на жесткой циновке, едва не ударившись головой о низкий каменный навес. Темнота вокруг была плотной, осязаемой, маслянистой, и лишь сквозь узкую, похожую на вертикальную бойницу щель окна пробивался слабый, тусклый свет рассвета. Окна келий, где спали и укрывались от непогоды монахи и служители монастыря Катаро, были совсем не похожи на привычные нам окна. В IV веке в условиях сурового высокогорья они сочетали в себе функции защиты от стихии и обороны.

Это были узкие бойницы , вертикальные щели в толстых стенах, позволявшие удерживать внутри скудное тепло и защищавшие спящих от шквального весеннего ветра, ледяного тумана и стрел потенциальных врагов. Стекол в современном понимании тогда не было: оконные проемы затягивались бычьими пузырями, промасленной кожей или холстиной, которые едва пропускали дневной свет. В самые холодные ночи ранней весны их наглухо закрывали тяжелыми деревятельными ставнями, запиравшимися на железные или деревянные засовы. Располагались они чаще всего во внутренний монастырский двор или на подветренную сторону скалы , делать проемы в стенах, обращенных к открытым ущельям, откуда дули самые яростные ветры, было слишком опасно. Холод мгновенно выстудил бы всё помещение.

Накатывал новый раскат громыхания, протяжный, утробный, раскалывающий горное плато надвое. Я невольно сжалась, подтянув колени к груди и пряча лицо в ладонях. Пальцы дрожали.

С самого детства этот грохот будил во мне первобытный, ничем не объяснимый ужас. С детства боюсь грозы, всегда пряталась у мамы под тяжелым шерстяным одеялом, зажмурившись так, что в глазах полыхали цветные круги. И только тогда, когда над самым ухом раздавался её тихий, нежный, убаюкивающий голос, понемногу отпускало. Под её колыбельную этот страшный внешний мир затихал, и я проваливалась в глубокий, безопасный сон.

Она пела старую песню — «Орор», где переплетались древние образы природы и тихий свет веры:

Нани, нани, балик джан...

Ангел с белыми крыльями спустился

И сторожит твой покой

Он принес тебе каплю горного меда на губы

И тишину, которой не страшны ни бури, ни грозы.

Мама держит тебя, мама рядом.

Пусть тучи бьются о камни, пусть небо гремит —

Твое одеяло теплое, твое сердце спокойное.

Придет утро, взойдет солнце над Араратом,

А пока — спи, мое дитя, засыпай…

Орор, орор, нани…

Но здесь, на высоте почти двух с половиной тысяч метров, мамы не было. Не было и мягкого одеяла.

За стенами монастыря Катаро ревел не просто весенний ливень. Это была настоящая горная буря ранней весны. Шквальный ветер с такой яростью бился в закрытые деревянные ставни, что они жалобно скрипели, едва сдерживая ледяной натиск. Воздух в каменной комнате был настолько холодным, что от моего дыхания шел пар.

Я попыталась успокоиться и прислушался, надеясь, что грохот — это всего лишь первая весенняя гроза, расколовшая чёрные тучи над Дизапайтом. Нападение ведь произошло ранней весной, в районе марта-апреля. Погода в этот период на вершине Дизапайта (высота около 2470 метров) была по-настоящему суровой и беспощадной: пронизывающий холод, пятна грязного, осевшего за зиму снега на склонах, шквальный горный ветер, буквально сбивающий с ног на открытом плато, плотный туман, в котором то и дело утопала вершина, и нависающие тучи, грозившие разразиться ледяной крупой.

Но звук повторился. И это был не гром. Это был отчетливый, глухой стук сотен копыт, перемежающийся со скрежетом железа и хриплыми, чужими выкриками, которые ветер доносил снизу, от крутых горных троп.

Лошади? Откуда?

Да, на модных машинах сюда не добраться, наша группа шла не больше не меньше 3,5 часа. Пешком, вверх, таща на себе тяжелое оборудование.

Когда снимаешь исторический фильм про религию и ценности такого масштаба, всегда нужно изучить всё до крошечки, до мелочей. Ведь критики разорвут в прах, если что-то будет мимо. Вот и изучали, больше полугода. Слышали разное: про красоту природы, про то, что памятник стоит здесь с 330 года, и первые проходцы христианства боролись и жили здесь. Но и жуткие истории тоже слышали. Про войско, что сровняло всё в пепел.

Я окончательно пришла в себя и с силой потерла лицо ладонями. Пальцы были ледяными. Вокруг не было четвертого века. Я сидела на раскладушке внутри современной штурмовой палатки, которую со свистом трепал горный ветер. Генератор, питавший лагерь, сдох еще в полночь. Грохот, который пробил мой сон, повторился , это ветер срывал брезентовый тент над полевой кухней, скрежеща стойками по базальту. Пять утра. Через два часа рассвет.

Я расстегнула молнию палатки и выглянула наружу.

Ледяной воздух тут же полоснул по лицу, мгновенно выветривая остатки сна. Вокруг расстилалось абсолютное безмолвие. Монастырь Катаро буквально парил над бездной, полузадохнувшись в наползающих, рваных облаках. Рассвет еще не наступил, и серая, вязкая мгла стирала границы между землей и небом. Гора казалась мертвой, но это было обманчивое оцепенение хищника перед прыжком.

У костровища уже сидели оператор Макс и звукорежиссер Костя, пытаясь согреть пальцы о кружки с остывающим кофе. Лица у обоих были бледны, под глазами залегли глубокие тени.

— Ты как? — тихо спросил Макс, не поворачивая головы. На его плече уже покоился тяжелый камкордер в непромокаемом чехле.

— Нормально. Сон дурацкий приснился, — я присела на поваленное бревно рядом с ними, чувствуя, как от земли идет почти осязаемый гнёт. — Колыбельная. И лошади.

Костя странно дернулся и отставил кружку в сторону.

— Лошади? Знаешь… а ведь я полночи не спал. Мониторил частоты на микрофонах, которые мы вчера выставили у южной стены, ближе к обрыву. Думал, поймаю чистый гул ветра для интершума.

— И что?

— Ничего хорошего, — Костя поправил наушники, висевшие на шее, и обернулся в сторону Катаро. — Ветер там ревет как сумасшедший, это понятно. Но сквозь него идет какая-то цикличная вибрация. Словно глухие удары по камню. Знаешь, на что похоже? На шаг. Очень тяжелый, мерный шаг. Или… как будто сотни копыт бьют по базальту где-то далеко внизу, в ущелье, но звук поднимается прямо по скале. Я сначала подумал — у меня галлюцинации от гипоксии. А потом прибавил громкость.

Макс нахмурился, переведя взгляд с Кости на темный остов монастыря.

— Брось свои штуки, Костян. Нам тут только паники не хватало. И так актеры капризничают, холодно им.

— Да я серьезно! — Костя понизил голос до шепота. — Это еще не всё. Ближе к четырем утра, когда туман вовсе окутал , в наушниках пошел свист. Но не технический. Это был монотонный, многоголосый звук. Словно толпа людей где-то очень далеко пытается петь в один голос. Мелодию не разобрать, но мотив… от него волосы дыбом встают. Как будто они поют, задыхаясь.

На мгновение над лагерем повисла дрожящая тишина. Я посмотрела на Катаро. В этот предрассветный час он выглядел как древний алтарь, который до сих пор помнит вкус черной нефти и запах обугленной плоти. Камни этого монастыря были пропитаны историей.

— Так, — я поднялась, чувствуя, как внутри разгорается режиссерский азарт. — Макс, проверяй оптику. Костя, пиши всё. Каждую эту чертову вибрацию. Если гора хочет с нами говорить — мы запишем её голосом этот фильм. Будем пугать группу до мурашек, пока они из образов не вышли. Нам нужен этот страх. Настоящий, а не сыгранный.

Вязкий туман рвется клочьями о раздроблтнними молнией зубцы скал. Монастырь Катаро, словно призрачный каменный корабль, застыл над бездной. Тишина взрывается изнутри.

Нарастающий, утробный гул. Земля под ногами вибрирует. Сквозь свист ветра пробивается мерный ритм — скрежет железа, хрип коней и сотни копыт, бьющих по камню. Звук идет отовсюду и ниоткуда.

Спецэффекти и наш скромный бюджет

Из серого марева тумана наползают исполинские, искаженные тени. Никаких трехсот всадников в кадре — у нас нет на это миллионов. Вместо этого мы используем силуэты. Пять реальных реконструкторов на конях, снятые сквозь плотный дым шашек с нижнего ракурса анаморфотной оптикой, на экране превратятся в бесконечную, зловещую армаду маскутов. Их фигуры двоятся, ломаются в тумане, создавая ощущение хтонического воинства царя Санесана.

Актёр , он же младший монах

Выбегает на плато. Его бьет крупная дрожь — от холода и ужаса. Он застывает перед закрытыми воротами, вглядываясь в серую мглу. Камера делает резкий наезд на его лицо. Из рта вырываются клубы пара.

Шёпотом, срываясь на хрип.

-Они... они уже у самых ворот. Господи, откуда их столько?..

Внезапно хор копыт обрывается прямо перед воротами. Наступает удушливая тишина. Слышно только, как шквальный ветер бьет в деревянные ставни келий. И сквозь эту тишину из глубин тумана начинает проступать задыхающееся пение сотен невидимых голосов.

Я, за кадром ,тихо, с трудом сдерживая азарт

-Стоп! Снято. Костя, эта запись, этот вздох ветра. Это было гениально. Всем приготовиться к сцене с огнем!

— Запись? Мариам, я ничего не записывал... — Костя медленно снял наушники.

Все 30 человек массовки и группы замерли, глядя прямо на меня. В этой высокогорной тишине каждое слово резало воздух. Ассистент по реквизиту так и застыл с канистрой бутафорского керосина в руках.

— Ах, ты шутник, — я натянуто улыбнулась, стараясь спасти положение. — Я ж не буквально говорила пугать, ну так, для бодрости. Костян, пять баллов за актерку, я почти поверила! Всем выдохнуть, наш звукарь просто гений импровизации, устроил вам полное погружение.

По массовке прошёл нервный смешок, люди начали медленно расходиться по позициям. Я резко повернула Костю, утащив его в сторону, за уцелевший угол стены.

— Кость, ты чего? — прошипела я.

— Мариам, честное слово, ни я, ни пульт к этому вообще не прикасались. На дорожках пусто. А звук шёл. Из динамиков шёл, прямо в наушники... и, по-моему, прямо из ущелья. Включай. Давай сюда наушники.

Костя дрожащими пальцами натянул на меня тяжелые амбушюры. Я замерла, вглядываясь сквозь узкую бойницу в чёрную бездну. В ушах зашумел пустой шум радиоэфира. Сначала ничего не было. Только свист ветра. А потом земля под моими сапогами едва заметно дрогнул. И сквозь мембраны, прямо из глубин мёртвой каменной породы, пробился звук.

Это не было техническим браком. Это был вязкий, хриплый, задыхающийся хор. Двести голосов пели что-то протяжное, гортанное. Это было монотонное торжество, от которого воздух в лёгких застыл комком.

Попробовав еще несколько дублей, я заметила, что настрой окончательно сбит. Люди замёрзли, голодны и, наверное, всё ещё напуганы. Снимать в таком состоянии — портить материал. Нужно было разрядить обстановку. Уже стемнело, и было бы отлично посидеть у тёплого костра. Тимбилдинг, так сказать.

Мы развели огромный костёр прямо в центре нашего палаточного городка. Повар сотворил настоящее чудо на походных горелках, выкатив чан с горячим ужином и термосы с чаем на горных травах. Через час группа сидела плотным кольцом у ревущего пламени, укутавшись в пледы. Оцепенение начало таять.

— Слушай, Костян, — подал голос один из пиротехников. — Ну ты утром и устроил перформанс. Признавайся, где сэмплы откопал для этого хора?

Костя поймал мой взгляд и поддержал легенду:

— Секрет фирмы. Режиссёрская задумка требует максимальной отдачи.

Вокруг костра раздался дружный хохот. Напряжение спало. Люди начали травить байки. Я перевела взгляд на монастырь, чьи тёмные очертания высились на фоне звёздного неба. Настрой возвращался. В этот момент один из актеров спросил меня:

— Мариам, а что бы пели монахи, которых сжигали? Ну, для точности исторической?

Я задумалась, глядя в пламя. Если честно , я была в недоумении, ведь некого было спросить, такое не выдумывать.

— Прими с мольбою, Господи благой,

Мой горький стон, защитой верной стань,

Избавь, Всевышний, от напасти скверной.

Ты, Вседарящий, страх мой обуздай...

Помилуй, Светозарный, укрепи,

Прогони тьму, что сердце пеленает,

Разрушь оковы, что сжимают грудь,

Избавь от призраков, что сон мой нарушают...(Григор Нарекаци — «Книга скорбных песнопений» (Слово 12))

— Сам? А на тебя что нашло?

Я удивлённо повернулась. Из плотного кольца людей у огня поднялся оператор квадрокоптера — крупненький парнишка среднего роста по имени Самвел. Он словил на себе взгляды всей толпы, переминаясь с ноги на ногу в свете пламени.

— Неправильно это всё, — тихо, но отчётливо повторил он. — Мой дедушка всегда говорит, что ушедших тревожить нельзя. А мы? Шутки шутим, керосин этот бутафорский льем... Костян ведь не врал утром. Вы все этот вздох слышали. Гора недовольна, что мы тут балаган устроили на чужих костях.

По массовке прошёл едва слышный шорох ,люди испуганно покосились на монастырь. Настроение тимбилдинга снова поплыло. Я поняла: если сейчас высмею его, ночная паника сожрёт группу.

— Садись ближе к огню, Сам, — мягко сказала я. — Твой дедушка абсолютно прав. Ушедших нельзя тревожить ради забавы. Но то, что мы делаем здесь , это не балаган. Семнадцать веков назад здесь произошла страшная трагедия. Двести человек легли в эту базальтовую поленницу, отказавшись предать то, во что верили. Их стёрли в пепел, а историю попытались замолчать. Сколько людей внизу помнят их имена? Единицы. Мы пришли сюда не грабить. Мы мёрзнем в этих палатках ради одного — чтобы вернуть им их голоса. Чтобы мир узнал, как они пели этот двадцать второй псалом посреди ревущего пламени. Это не осквернение. Это память. И если Дизапайт говорил с нами , значит, эти стены хотят, чтобы мы закончили свою работу и рассказали всё честно.

Самвел поднял глаза. Взгляды массовки потеплели, в них появилось осознанное сопереживание.

— Завтра мы снимем сцену с огнём, — твердо сказала я, поднимая кружку. — Снимем так, чтобы дедушке не было за нас стыдно. За память.

— За память, — поддержала группа. Обстановка разрядилась, сменившись тяжелой рабочей гордостью. Ближе к полуночи лагерь затих. Я ушла в свою палатку, забралась в спальник и провалилась в тяжелый сон... который стал продолжением утреннего кошмара.

...Вокруг ревел огонь. Черный, удушливый дым забивал легкие. Это был не съемочный павильон.

— Маловато, тащите и его! — человек с хриплым гортанным кочевым голосом указал прямо на меня пальцем в железной латной перчатке.

Что вы делаете?! Меня хватают под руки, тащат в толпе, ломая пальцы о раскаленные камни. Земля усыпана углями. Меня с силой привязывают грубой, врезающейся в кожу верёвкой к старику с сединой — епископу Григорису. Я брыкаюсь, кричу, безумно пытаясь выбраться из этой живой поленницы хвороста. Но он, этот старик, абсолютно спокоен. Я вижу его лицо в паре сантиметров от своего — в его глазах глубокое, нечеловеческое умиротворение.

— Отпустите-е-е-е! — кричу во весь голос, срывая связки, и тут же ощущаю сильный, оглушающий удар по голове чем-то железным ,обухом топора или чеканом.

Я отключилась. Не знаю, на сколько минут или часов выпала из реальности, но проснулась точно от запаха. От жуткого, сладковатого, выворачивающего наизнанку запаха горелой плоти. Моей собственной плоти.

Горело всё вокруг и горели все. Одежда вспыхнула мгновенно. Вокруг, сквозь гул пламени, слышалась молитва , громкая, чистая, невероятно мощная. Она не была молящей о пощаде, она была благодарной, торжествующей песней людей, перешагивающих через смерть.

Вдруг пеньковая верёвка, связывающая нас, с треском развязалась и перегорела из-за бушующего огня. Соседний труп — старик, уже полностью превратившийся в живой факел, — тяжело рухнул вперед, падая прямо на меня. Его обгорающая, жидкая кожа лица вплавилась, прилипла к моему лицу, затыкая мне рот и лишая возможности дышать...

— А-а-а-а-а-а-а-а-а!!! — дикий, нечеловеческий крик разорвал тишину палатки.

Я рванулась вверх, выламываясь из спальника, и наотмашь ударила рукой по невидимому. Сердце колотилось в груди, ломая ребра. Палатка. Молния. Фонарик. Вспыхнувший луч бешено заметался по брезентовому потолку.

Я была в своей палатке. Одна. На вершине Дизапайта. 2026 год.

Руки тряслись. Я прижала ладонь к лицу — кожа была холодной, никакой гари, никакого пепла. Но фантомный запах паленой плоти всё еще стоял в ноздрях. Этот кошмар был настолько осязаемым, что я физически чувствовала тупую боль в затылке — там, куда во сне пришелся удар маскутского железа.

Гора не просто пугала нас. Она затащила меня туда, показав финал этой истории изнутри. Не через объектив камеры , а с самого дна этой поленницы.

Я судорожно вздохнула, нащупала на полу раскиданные листы сценария, включила налобный фонарь и прямо поверх аккуратно отпечатанного текста, черкая и торопясь, пока образы не стерлись, начала вписывать новые строчки финала 30-й сцены.

Я отложила маркер. На часах было начало шестого утра. За палаткой брезжил холодный рассвет ранней весны. Вся группа еще спала, не зная, что сегодня мы снимем самый страшный, самый честный и самый великий финал в истории. Гора дала мне этот кадр. И я его сниму.