Голос из прошлого

Часть 1

До конца урока осталось минут пять, и Валерка надеялся, что Инна Ивановна не вспомнит. Но не тем человеком была классная, чтобы забыть про сочинения. Невысокая, худая, с безукоризненным пробором на седых волосах, она напоминала ястреба. Опасно блестят на остром носу очки в тонкой золотой оправе. Хищно смотрят тёмные глаза. Голос звучит холодно и отстранённо.

– Вынуждена напомнить, что вы крайне халатно относитесь к конкурсу. Если дальше так пойдёт, наш класс займёт последнее место по количеству поданных работ.

– Зато, может, по качеству первое возьмёт, – хмыкнул кто-то сзади.

– В этом я сомневаюсь, Гольц, – снисходительно отозвалась классная.

– Почему это?

– Потому что, Витя, работы сданы крайне слабые. Впрочем, не только в вашем классе. На всю параллель пока ни одной свежей мысли. Боюсь, наша школа дальше городского тура не продвинется. Пока я не вижу претендентов хотя бы на область. Я уже не говорю про регион.

Валерка обернулся. Витька явно не собирался сдаваться. Он откинулся на спинку стула и заявил:

– Так, может, во всех школах такой уровень. Может, мы ещё ничего. Почему вы думаете, что там лучше пишут?

Инна Ивановна устало вздохнула:

– Потому что не все стремятся сдать отписки, Гольц. Некоторые школьники – ты не поверишь – любят и умеют писать. Потому что, для начала, любят читать.

– Я тоже люблю читать, – сообщил Витька. И многозначительно добавил: – Но смотря что.

Класс с интересом следил за перепалкой. Это было куда веселее, чем разбор сложносочинённого предложения. Все ждали, что сейчас классная спросит, что же именно Витька любит читать. И он что-нибудь отмочит.

Инна Ивановна не клюнула на наживку. Она посмотрела на Витьку поверх очков:

– Я не буду обсуждать твои литературные вкусы, Гольц. Ты можешь читать что угодно, хоть букварь, хоть нобелевских лауреатов. Это не моё дело. Но для того, чтобы написать сочинение о войне, тебе надо нормальную книгу прочесть. Хотя бы одну.

– А что такое «нормальная книга»? – пробасил Женька Богданов.

– А ты открой домашнее задание в своём телефончике, – усмехнулась классная. – Умеешь? Или до сих пор не научился электронным дневником пользоваться? Там найдёшь список рекомендованной литературы. Могу в чат вашим родителям сбросить, пусть вместе с вами изучат.

– Не надо в чат, – испугался Димка, Валеркин сосед по парте. – А то мои решат, что это обязательно.

– А это обязательно, Степанюк, – отрубила Инна Ивановна. – Не знаю уже, как это до вас донести. Нельзя быть питекантропами. Нельзя не знать своей истории. Именно поэтому и проводится региональный конкурс сочинений ко Дню Победы. В общем, Гольц, Медведев, Сергеева, Степанюк, Костенко. Я жду ваши сочинения не позднее понедельника. Иначе получите жирные двойки, которые потом ничем не закроются. Стыдно! Гуманитарный класс, а активность нулевая! И с меня, между прочим, за это спросят!

Димка втянул голову в плечи и стал ещё меньше, хотя и так обычно походил на шестиклассника.

Витька снова встрял:

– Участие в конкурсе – дело добровольное!

– Всё, Гольц! – классная звонко хлопнула ладонью по столу. – Прекращай демагогию! Сочинения являются заданием по литературе. Они в программе есть, можешь проверить.

– Где посмотреть? – подался вперед Витька.

– Загугли, – снисходительно отозвалась Инна Ивановна. – Поисковый запрос сам составишь или подсказать?

Классная переждала короткий взрыв смеха и добавила:

– Урок окончен. И потрудитесь всё-таки сдать сочинения. Не позорьте ни меня, ни себя.

…Валерка медленно укладывал в сумку учебник, тетрадки и ручки. На душе было муторно. Понятно, что сочинение о войне писать придётся, деваться некуда. И когда он думал «придётся», что-то внутри холодело. Никогда раньше ни одна тема не вызывала в нём такого протеста. Он мог писать про что угодно: про Пушкина, про Москву, про отцов и детей, про экологические проблемы и про мировую политику. А здесь – как стена. Нет мыслей.

Можно, конечно, не сдавать и получить свои два балла. Но Инна Ивановна не успокоится. За отписки она поставит тройки, попилит немного и забудет, а несделанную работу будет припоминать до конца четверти. Классным руководителем русичка стала только в этом году, а русский и литературу вела с пятого класса, и Валерка хорошо изучил её поведение.

Вокруг шумели одноклассники, собираясь домой. Гудел огромный Женька Богданов: «Напридумывали конкурсов на мою голову! А мне на тренировку надо!» Томным голосом вещала «звезда класса» Леночка Вертугина: «Подумаешь, уровень! А оценку она обязана хорошую поставить, я написала без ошибок, у меня репетитор проверял!» Витька Гольц продолжал начатую на уроке тему: «Не имеет права, я узнавал у отца…»

Валерка стоял в этом водовороте и погружался в тоску.

Димка окликнул его:

– Домой идёшь?

Валерка кивнул и тут же спохватился:

– Ой, нет. У меня там сосед сверлит как бешеный. Невозможно в квартире находиться.

– Ничего себе! Прям так слышно?

– Ага. Как будто в мозги мне дрель вставляет. А вчера начал стенку ломать. Мне папа звонил, так я не слышал, что он говорит. Пришлось на улицу выходить и перезванивать.

– Ого! И куда ты теперь?

Валерка хотел ответить «не знаю», но тут у него мелькнула спасительная мысль.

– Пойду в библиотеку. Там инет хорошо ловит. Посмотрю, может, найду что-то из сочинений. Классная покоя не даст.

– Она на антиплагиате проверяет, ты знаешь?

– Слышал. Но у меня есть одна идея.

***

Валерка редко видел в библиотеке кого-то из ребят. Иногда заходили малыши из началки. Очень редко за программными произведениями заглядывали ребята постарше. Но большинство школьников читали с телефонов или планшетов. Если вообще читали сами книги, а не краткий пересказ. И ещё с ними происходила странная штука: одноклассники в окружении книг ёжились, переминались с ноги на ногу и стремились как можно быстрей уйти.

А Валерка чувствовал себя рядом с бумажными книгами очень спокойно. Защищённо, надёжно. Как в отцовском кабинете. Там вдоль стены стоял огромный стеллаж, но его не хватало: книги лежали на столе, на подоконнике, на стульях. Ещё до школы, только научившись читать, Валерка тихонько сидел в старом кресле и листал книги, которые мама составила для него на отдельную полку. Мама запрещала отвлекать отца. А читать у него в кабинете не запрещала. И Валерка читал, читал…

Шелестел страницами и щёлкал кнопками ноутбука папа, горел уютный торшер, за окнами темнел вечер. Книги тяжело лежали в руках, и эта тяжесть наполняла уютом и покоем…

Когда Валерка перешёл в пятый класс, книги поселились у него в комнате. Кроме любимых с давних пор старых, ещё советских сказок и историй, три полки новенького стеллажа занимали современные книги, которые охотно покупали родители. Недавно Валерка выпросил у отца то самое старое кресло и торшер. Правда, креслу переезд не понравился. В узком проёме оно зацепилось ножкой, и рама треснула. Папа поцокал языком, поворчал: «Аккуратнее надо с антиквариатом, наследник, этому креслу больше ста лет». Ножку пришлось заменить, а кресло прочно встало в Валеркиной комнате между письменным столом и стеллажом. Валерка забирался в него с ногами, поворачивался боком к книгам, и ему казалось, что от них идет ровное тепло.

Конечно, Валерка прекрасно читал с экрана, а на день рождения папа подарил ему электронную книжку, по-настоящему крутую. Но в бумажной книге было то, чего не встретишь в электронных носителях.

Страницы.

Валерка никому не говорил про это. Одноклассники утыкались в смартфоны и планшеты, а бумажные книги, особенно старые, библиотечные, листали с брезгливым неудовольствием. Особенно их раздражало, что в настоящей книге невозможно найти что-то по нужному слову. В электронном варианте вбил в поиск имя персонажа – и сразу находишь, где он упоминается первый раз. А в бумажной книге надо самому вспоминать. Листать.

И вот от этого листания, от ощущения бумаги в пальцах, события обретали вес. Бумажная книга создавала дом для истории, герои жили в ней. В самой лучшей читалке этого не было, она оставалась пустой, в ней никто не жил…

Библиотека встретила Валерку уважительной тишиной. Анна Леонидовна сказала:

– Ой, Валера, хорошо, что ты зашёл. Мне как раз надо в канцелярию отлучиться. Присмотришь за моим хозяйством?

– Конечно, – кивнул Валерка. Хотя чего тут присматривать, над входом в библиотеку висит камера наблюдения. Но зачем спорить? Всё равно он не собирался в ближайшее время уходить. Значит, по факту присмотрит.

Контакт с библиотекаршей возник не сразу. В ее царство Валерка зачастил классе в пятом – до этого все программные книги он находил у себя дома. Сначала суровая Анна Леонидовна нагоняла на него оторопь. Крупная, пожилая, с медленными тяжёлыми движениями, она напоминала медведя, разбуженного зимой. И смотрела на школьников неласково. На её лице так и читалось: «Что пришёл? Порвать книжку? Или потерять? Знаю я вас!» Так же она посмотрела и на Валерку. Сначала. А потом он сдал несколько подклеенных книг, которые брал сильно разорванными. Анна Леонидовна это, конечно, заметила. Спросила:

– Сам книгу чинил-то?

– Не-а, – честно сказал Валерка. – Мама.

– Вот я и смотрю, что кто-то знающий делал. Вы-то, современные, всё норовите скотчем склеить.

Валерка даже слегка испугался:

– Что вы, нельзя скотчем! Это портит бумагу!

Анна Леонидовна сразу превратилась в довольного медведя. Улыбнулась:

– Мама научила?

– Да...

– Молодец у тебя мама. Сам-то книги не клеишь?

– Не...

Потом Валерка стал в библиотеке задерживаться. Зачем таскать с собой огромный справочник, если он нужен только для короткого сочинения? Сел и сразу на месте написал. В библиотеке даже стоял компьютер. Правда, на работу за ним нужно записываться. Но отсканировать несколько старых карт Валерка мог и без записи – всё равно на старенький комп почти никто не претендовал. Так Валерка сделал несколько рефератов по географии, которые учитель охарактеризовал скупо, но очень приятно: «Свежо». Один реферат, о минералах в повседневной жизни, географ даже забрал на школьную выставку. Да уж, ни с какого сайта такой доклад не скачать…

Валерка сел за дальний стол у окна. Он любил это место – от входа его закрывает стеллаж с тематической выставкой, других столов рядом нет, свет падает слева. Уютно, спокойно, и никто не отвлекает. Достал из кармана телефон. Пацаны смеялись, что Валерка разговаривает по лопате. Но смеялись беззлобно, скорее, с завистью. Телефон с большим экраном вполне заменял планшет. Мама волновалась, что Валерка «посадит зрение», но отец всё равно купил. Сказал: «Торчишь постоянно в смартфоне, так хоть торчи в хорошем. Только береги, второй такой не куплю». И Валерка берёг. Носил во внутреннем кармане пиджака, на стуле не оставлял, в сумку не клал. Сумку и пнуть могут, и кинуть. Карман надёжнее.

И сейчас Валерка устроился поудобнее и начал поиск в Интернете. После выступления классной про конкурс его посетила мысль: найти несколько разных сочинений, прочитать их и написать по памяти, своими словами. Тогда никакой антиплагиат его не вычислит.

Нужные сочинения не находились. Везде сплошной пафос: «Великие герои в наших сердцах навечно». Казалось, что авторы этих сочинений стоят на сцене и натужно выкрикивают чужой текст. Встречались, конечно, и хорошие сочинения. Но они явно написаны старшеклассниками: там упоминались какие-то совершенно незнакомые книги. Если опираться на них, то придется читать хотя бы краткое содержание, иначе есть риск сделать какую-то ошибку, которую тут же заметит русичка. Кроме того, эти работы оказались немаленькими. Даже в Ворде это несколько страниц, страшно подумать, сколько времени их рукой переписывать. Хорошо этим незнакомым старшеклассникам, они сочинения явно в электронном виде сдавали. Нет на них Инны Ивановны, принимающей только рукописный вариант…

Только Валерка вспомнил классную, как тут же услышал её голос:

– Да ну, какой антиплагиат, зачем…

Валерка вздрогнул и прислушался. Голос классной приближался:

– Я их по три года читаю, а старшеклассников уже по пять. Они на моих глазах прошли путь от изложения в два абзаца до сочинений на шесть страниц. Неужели я не отличу язык восьмиклассника Ершова от языка популярного блогера?

Она явно разговаривала с кем-то. Интересно, с кем? Собеседник в ответ что-то пробурчал, но тихо и невнятно.

А классная возмущенно продолжила:

– Прикинь, они уже в восьмом классе думают, что учителя совсем идиоты. Что надо иметь в голове, чтобы переписать статью со «Сноба», которую читали десятки тысяч человек? Почему бы не выбрать менее известного автора, менее известный сайт? В наше время мы уважали учителей всё-таки. А эти почему-то думают, что они в двадцать первом веке живут, а учителя – в девятнадцатом. Да по любой строчке из этого, прости господи, сочинения откроется сто ссылок на автора.

– Да уж, детки сейчас – туши свет, – отозвался низкий женский голос. Как будто кто-то в бочку говорит. Теперь Валерка узнал физичку, Светлану Аркадьевну. – А ты что?

Похоже, обе учительницы зашли в библиотеку по своим делам. Валерку они не видели.

– А я ему два балла влепила, – с удовольствием отозвалась классная. – Смешно вышло, я как раз читала эту статью, мне её лента показала.

Светлана Аркадьевна гулко рассмеялась. Такой смех подошел бы рыцарю в латах, а не учительнице.

– Да, не повезло парню.

– Не говори, – грустно сказала Инна Ивановна. – И, главное, он статью эту даже не потрудился хотя бы чуть-чуть переделать. Просто тупо перегнал в тетрадку и всё. Понятно же, что это не ученическая работа. Ершов и слов-то таких не знает, какие списал. Кстати, списал с ошибками.

– Может, поумнеют ещё. Они дети. Восьмой класс, – примирительно прогудела физичка.

– Не знаю… – вздохнула Инна Ивановна, и в её голосе прозвучала усталость. – Вот смотрю я на своих оболтусов. У них акселерация как будто в разные стороны разбежалась. Половина – дылды, как старшеклассники, половина ниже меня ростом. На нормальных детей похожи пять человек, и четверо из них – мальчики. Да и у них тоже разбежка в разные стороны – наглость в плюс, разум в минус. Девочки с ума сошли на своём глянце, все худеют и в фотомодели готовятся. И думать не хотят совсем. Такие отписки сдают вместо работ – где только их выкапывают, это уже двадцать лет назад считалось штамповкой. И ведь никто их на верёвке не тащил в гуманитарный класс. Сами туда записались. Вроде должны любить литературу, искусство… Так нет же. Говорю им сегодня: «Сочинения сдавайте, конкурс идёт». Так ты бы видела их лица. Такие тоскливые, как будто их к вёслам на галерах приковывают. Разве что не воют «у-у-у, тоска». Ну так шли бы в спортивный класс или в экономический. Туда, где не тоска.

Валерка даже дышать перестал. Никто же не сказал ни слова! Только Витька права качал, так он всегда это делает! А оказывается, классная это видит?

– Так им везде тоска, Инн, – серьезно отозвалась физичка. – Что им нынче интересно? Картиночки смешные да чатики. Видосики с песенками. Рэп этот идиотский. Раньше мы детей ругали за то, что они допоздна на улицах свищут да мячик на пустыре гоняют. А эти на улице не бывают. Сидят как пришитые, крючками согнутся, в телефоны свои втыкают. Прикинь, я сама видела: две подружки рядом сидят и друг с другом в чате переписываются! И это седьмой класс! Они скоро ртом разговаривать разучатся.

Валерка чуть не фыркнул, но сдержался. Если его сейчас застукают – решат, что подслушивает. Но он же не нарочно! Сами пришли и голосят на всю библиотеку!

Инна Ивановна помолчала и отозвалась странным тоном – грустным и задумчивым. На уроке Валерка такого голоса у неё никогда не слышал.

– Знаешь, что меня больше всего в этом расстраивает? Что для них война – это какая-то унылая тема. На наших глазах растёт поколение, которое ничего о войне не знает и уже не узнает. Потому что смотрят кино дурацкое современное, где одно враньё. Старых книг они не читают, фильмов нормальных не смотрят. Они теперь в интернетиках зависают. А там сейчас пишут такое, что хочется в глаза этим писакам плюнуть. Наши дурачки читают и всё это впитывают. То, что советские люди фашизм победить хотели – это для них сказочки, пропаганда советская. А что Сталин репрессиями воевать заставил – это для них историческая правда. И вот сидят они в десятом, в одиннадцатом и рассуждают, что лучше бы Ленинград фашистам сдать. Это, дескать, «гуманнее». Вот где потерянное-то поколение. Разве мы так росли? Вспомни, у нас было другое отношение к войне. Личное.

Валерка не видел Светлану Аркадьевну, но представил, как она кивает. А классная добавила:

– Они Вторую мировую от Великой Отечественной войны не отличают. Представляешь? Как так можно? Ну как?

Светлана Аркадьевна шумно вздохнула:

– Да уж. Ладно, пойдём, что ли. Может, в столовой наша Леонидовна. Глянем.

Учителя ушли, Валерка остался один и задумался. Он прокручивал в голове разговор классной и физички и не понимал: чем им не нравится «Вторая мировая»? Весь мир так говорит. И где он должен взять личное отношение к войне? Никого из своих прадедов, воевавших на фронте, он не застал. О войне ему никто не рассказывал.

Когда-то давно, в младшей школе, он прочел несколько книг. В них мальчишки воевали с фашистами – и погибали. Война казалась делом весьма далеким и не всегда понятным, а вот смерть и мучения героев были настоящими и очень близкими. И потом долго-долго не выходили из головы. После каждого рассказа Валерка цепенел внутри. Становилось холодно и пусто, как будто остановилось сердце. Так что у него, наверное, было личное отношение к войне. Но из него сочинение не напишешь.

А потом ему попался «Гарри Поттер» – и волшебный мир захватил, закружил в цветном калейдоскопе. Затем Валерка открыл для себя фэнтези и утонул в школах магов, приключениях вампиров, драконов, колдунов и ведьм. Эмоции героев его совершенно не трогали. Следить за ними было забавно – и совершенно безопасно. С тех пор Валерка больше никогда не читал про войну и старался про неё не думать. И не думал бы, если бы не классная с её заданиями…

В коридоре послышались медленные тяжелые шаги. Вернулась Анна Леонидовна.

Валерка скомкано попрощался и вскочил из библиотеки. Он боялся, что классная вернётся и застукает его там. И поймёт, что он слышал разговор, не предназначенный для его ушей. Никаких секретов он, конечно, не узнал, но всё равно вышло нехорошо.

Успокоился Валерка только на улице. Светило солнце, снег недавно сошёл, и деловитые дворники выметали с газонов прошлогодние листья и мусор. То тут, то там под деревьями стояли большие чёрные мешки. Несмело проклёвывалась зелёная травка. Город прихорашивался, готовился к весне и майским праздникам.

Валерка не торопился домой. Не хотелось в такую погоду сидеть в помещении, да ещё в компании с дрелью соседа. Он не спеша зашагал к скверу – пройтись, размяться, распахнуть грудную клетку и впустить в неё как можно больше свежего, ещё сырого воздуха.

В сквере на лавочках сидели бабушки и мамы с колясками, по подсохшему асфальту с визгом носились малыши на смешных разноцветных самокатах. Но Валерка не замечал их, он, словно стеклом, отгородился своими мыслями.

Интересно классная сказала: на нормальных детей похожи только пятеро, из них четверо – парни. Интересно, кого она имела в виду? Вот он, Валерка, в глазах классной – нормальный или тоже «с разбежавшейся акселерацией»? Валерка попытался посмотреть на себя со стороны.

В строю на физкультуре он стоял в середине. Учился без троек. Права не качал, но и не отмалчивался, если его задевали. Популярностью в классе не пользовался, но и изгоем не был. Самому себе Валерка казался абсолютно средним. Сейчас он увидел себя как в зеркале: серый пиджак, голубая рубашка, чёрные джинсы. Вместительная серая сумка, кроссовки. Круглое лицо, завиток тёмно-русой чёлки падает на серо-зелёные глаза. Пацан как пацан, ничего особенного.

В глубине души Валерка очень страдал от этого. Его отец – доктор наук, профессор городского университета, руководитель какого-то проекта с зубодробительным названием при администрации города. А сын у него – никто, даже не отличник. На олимпиадах не блещет, спортивных соревнований не выигрывает. Просто восьмиклассник. Отец никогда ничего не говорил по этому поводу, но Валерка часто ощущал, что он не такой, как надо. В младших классах он мечтал, что вырастет и станет великим учёным. Откроет какой-нибудь новый закон или изобретёт что-то такое, что весь мир ахнет. И тогда папа будет им гордиться. Но потом Валерка понял: чтобы стать великим, надо с детства быть каким-то особенным. А у него никаких особенностей не обнаруживалось.

И маминых талантов ему тоже не перепало. Мама без проблем писала разные статьи на свои искусствоведческие темы, а Валерка вот даже простое сочинение сдать не мог…

Короткий весенний день заканчивался, солнце опустилось к высоткам нового района. Валерка медленно приближался к своей пятиэтажке: старой, добротной, кирпичной. То и дело поговаривали о том, что их дом собираются сносить, но пока всё это оказывалось слухами. Валерка не хотел, чтобы трогали его район. Пятиэтажки со всех сторон окружали деревья, на газонах вырастала высокая трава. Иногда приходили рабочие с электрокосилками и губили все эти заросли, но приходили они нечасто, и трава успевала вырастать снова. Во дворе стояли старые скамейки, их каждый год красили. В общем, уютный был у них двор и тихий. И подъезд был тихий.

Раньше.

Дрель соседа Валерка услышал, как только открыл дверь в подъезд. Казалось, трясется весь дом. Морщась, Валерка поднялся на четвёртый этаж, открыл замок своим ключом и вошёл. В этот момент дрель захлебнулась визгом и замолчала. Валерка вздохнул с облегчением – ему действительно казалось, что сосед сверлит ему мозги.

Из ванной выглянула мама. В руке она держала тушь для ресниц.

– О, наконец-то. Я уже звонить тебе хотела. Ты помнишь, что мы с папой сегодня идём в театр?

– Помню, – соврал Валерка, хотя, конечно, про это забыл. Теперь понятно, зачем мама косметику наводит! – Будете поздно?

– Да, после спектакля заедем в гости к одному коллеге папиному, они давно собирались…

– Ладно, – вздохнул Валерка.

– Ты не боишься?

– Вот ещё! Я что, по-твоему, маленький?

На самом деле Валерка не любил оставаться дома вечером один. Не то чтобы он боялся, а… Не боялся он, в общем. Глупости!

Валерка разулся и заглянул в открытую дверь ванной. Мама аккуратно выстраивала на краю раковины батарею из полупрозрачных разноцветных баночек.

– Творишь художественный образ? – развеселился Валерка.

– Да уж, – задумчиво отозвалась мама. – Это вам мужикам, хорошо. Галстук надел – и красавчик. А нам, женщинам, страдать приходится ради прекрасного.

– Ты и так самая красивая, – заявил Валерка. – Хоть кого спроси.

– Ладно уж… – пробормотала мама, взглядом искусствоведа окидывая получившуюся палитру. – Иди обедай, суп на плите.

– Ага, – отозвался Валерка, но на кухню не пошёл. Заглянул к отцу в кабинет.

Папа стоял посреди комнаты и что-то писал в телефоне, быстро тыча в экран пальцем. «Лопата» у него была ещё больше, чем у Валерки. Отец уже облачился в костюм и ждал, пока соберётся мама. Валерка знал, почему он стоит: не хочет мять свежеотглаженные брюки. Немного подождав, пока отец закончит, Валерка позвал:

– Пап…

– М-м-м?

– Дай совет.

Отец оторвался от телефона:

– На какую тему?

– Мне тут сочинение надо сдать про войну. Никак не могу придумать, про что писать.

Взгляд отца стал внимательным.

– Какую именно войну?

– Великую Отечественную, – вздохнул Валерка.

Отец кивнул:

– Присядь…

Валерка обошёл стол, сел и привычно покрутился туда-сюда на папином компьютерном стуле. Отец сунул телефон во внутренний карман пиджака и спросил:

– А в чём проблема, собственно? Война с фашизмом – огромная тема. Написать по ней три странички, кажется, несложно.

Валерка честно ответил:

– Не знаю, за что ухватиться, пап. Почитал, что другие пишут… Кровь из глаз.

– А от чего кровь-то? – хмыкнул отец.

– Ну вот смотрю я сочинение… Указан автор: ученик девятого класса. А там такой язык, как будто в телевизоре девятого мая. «Великий подвиг советского народа», «никто не забыт, ничто не забыто», «смертью смерть поправ»… Разве нормальные люди так разговаривают?

Папа вопросительно приподнял бровь:

– А что, так и пишут?

– Ага…

– Забавно. С моих школьных времён ничего не изменилось, видимо. Мы тоже так писали.

– И ты писал?

– Конечно. Видишь ли, в наше время были темы, о которых не говорили «как нормальные люди». Это, конечно, война с фашистами. И Ленин. Удивительно, что дети твоего поколения копируют старые советские образцы. И даже не это удивительно, а то, что эти сочинения принимают учителя.

Валерка немного подумал.

– Не то, чтобы принимают, – признал он. – Наша классная тройки за них ставит и говорит, что стыдно для гуманитарного класса такие работы сдавать, что нет ни одной свежей мысли…

– А ты что?

– А я хочу найти эту «свежую мысль»… Но где ж её взять-то? Хорошо тем, кто в Питере живет или в Москве, у них там бои шли. Места боевой славы, сто музеев на каждой улице. А мы тыловой город, нам похвастаться нечем…

– Ты уверен? – отец поправил галстук и присел на подлокотник кожаного дивана. Значит, заинтересовался разговором всерьёз. – Ты знаешь, что у нас город трудовой славы?

– Слышал.

– А что это значит, понимаешь?

Валерка пожал плечами.

Отец почесал подбородок.

– Ну вот смотри. Солдаты на войне чем воюют?

– Оружием.

– Правильно. Винтовки нужны, патроны, танки, ракеты. Откуда это всё берётся?

– На заводах делают.

– Верно. Значит, сколько заводов нужно?

– Много, наверное.

– Много. Теперь представь: солдаты в одежду какую-то одеты. Она на них рвётся, пачкается, в негодность приходит. Значит, новая нужна. Где всё это делают?

– На фабриках.

– Ага. А ещё питаться надо. Откуда продукты берутся, чтобы четыре года каждый день сотни тысяч солдат кормить, хотя бы раз в день?

– В деревнях каких-то?

– Каких-то. Именно. То есть в колхозах. Теперь представь, что часть территории страны захвачена врагом. Значит, на этих землях нет колхозов, нет заводов, нет фабрик. А если и есть, то не нашим войскам они провиант и оборудование поставляют. Значит, за линией фронта, в глубоком тылу днём и ночью, в три-четыре смены заводы работают без остановки. А дальше начинается интересное. Представь, что ты сейчас выходишь на улицу. Если двигаться от нашего дома до твоей школы, какие вывески увидишь?

Валерка задумался:

– Аптека… Банк… Ещё банк… Магазин продуктовый… Торговый центр… Кафешка… Ещё аптека. Другая… Юридическая консультация… Остановка…

– Окей, – прервал отец. – А теперь представь: торговый центр закрыт и вместо него номерной завод.

– Какой?

– Номерной. Это значит, что у него нет имени, только номер. И завод этот секретный, пускают на него по пропускам, и что там делают, никто не рассказывает. Кафешка закрыта. Аптека закрыта. Вместо банка – пункт приёма теплых вещёй для красногвардейцев. Для солдат то есть. Население туда несёт самодельные лоскутные одеяла, шерстяные носки, тёплые кальсоны, потому что это всё очень-очень нужно на фронте. Вместо театра, куда мы сегодня идём, тоже завод, и тоже номерной. И свет там горит всю ночь, потому что работа на нём не останавливается никогда. И вот представь, что пошёл ты работать на завод…

– А школа?

– Ах да, я перескочил. Представь, что продукты отоваривают по карточкам. То есть кроме денег ещё специальные талоны нужны. И вот по этим талонам наша семья получает немного серой муки – ты такую даже не видел, она чем-то на отрубную похожа, только хуже. Немного сахара, масла, картошки, перловки, пшёнки. Всё это называется «паёк». Есть в пайке и несколько банок тушёнки, иногда по карточкам выдают мясо. Но не так, чтобы каждый день кушать, а чтоб в суп положить раз в неделю. Никаких конфет нет, шоколад – это несбыточная мечта, самая большая сладость – колотый сахар, которого раз в день по кусочку выходит, чтобы на месяц растянуть. И вот у нас с мамой карточки – взрослые, рабочие. А у тебя карточка иждивенца. И на неё паёк совсем скудный. И придётся нам с тобой своей тушёнкой делиться. И будем делиться, потому что надо же тебя кормить, чтобы ты рос. Но многие ребята не хотели, чтобы их кормили. Они шли на завод и получали свою рабочую карточку.

– И что они делали на заводе?

– То же, что и взрослые. Получали профессию токаря, или фрезеровщика, или сверлильщика – для производства снарядов нужно много умелых рук, способных справиться с металлом.

– А смена длинная?

– Восемь часов.

– Восемь часов подряд? – поразился Валерка.

– Нет, с перерывом на обед. Но всё равно начинали с утра, первая смена на каких-то заводах в восемь утра начиналась, а на каких-то в семь. Взрослые могли сверхурочно задержаться, подросткам не разрешали. О них и тогда заботились. И вот мальчишка вроде тебя становился полноправным добытчиком, а если у него ещё братишка или сестрёнка маленькие, то и кормильцем в семье. Тем, кто хорошо работал, давали дополнительные талоны.

– А как же школа?

– В школу многие ходили вечером. Кто в работу втянулся и после смены уже не падал. Первое-то время тяжело приходилось. Это же не просто на заводе тусоваться и не метелочкой помахивать, как сейчас у нас по закону о детском труде. Серьёзная работа, взрослая, по установленной для каждого цеха норме. Не делаешь норму – позор тебе, делаешь больше нормы – уважение и почет. Брак делаешь – опять позор, в стенгазете про тебя напишут, что ты Родину не хочешь защищать...

– Так что, выходит, ребята за еду работали, что ли?

– Да нет… Вот представь себе, что меня на фронт забрали. Меня, конечно, не забрали бы, я по советским меркам стал бы главным инженером завода. Сто процентов дали бы мне бронь, то есть бумагу такую, по которой я должен остаться в тылу. Но представим на минутку, что упросил я своё начальство, и отпустили меня на фронт. И там меня убили.

Валерка растерялся:

– Почему… убили?

Отец вздохнул:

– Потому что двадцать миллионов таких как я убили, это большие числа, серьёзная статистика. Понимаешь? Мало шансов живым вернуться. И вот приходит тебе вместо письма от меня – похоронка. Такая бумага специальная от командира части, что погиб я смертью храбрых. Как ты после этого будешь к фашистам относиться? У тебя к ним личный, собственный счёт будет…

«Личное отношение к войне», – мелькнуло в голове у Валерки. Он спросил:

– И у всех так?

– Представь себе. У тех, кто остался в тылу, отцы, братья, друзья, наставники – все уходили на фронт. Забирали-то не только тех, к чьим домам фашисты подходили, всеобщая мобилизация по стране проводилась… Учти ещё, что многие твои ровесники в нашем городе оказывались в результате эвакуации. И многие – без родителей. Теряли во время переезда родственников, или те погибали. Интернетов-то тогда не изобрели ещё, и всяких телефонов, телевизоров с передачами типа «Найди меня». Трудно друг друга отыскать в военной неразберихе. И по тыловой территории слонялись беженцы. Кто-то воровал, а кто-то не умел. Или не хотел. Вот эти ребятишки, что воровать и попрошайничать не стали, себе два-три года приписывали, чтобы только на завод попасть. Документов-то нет, любой возраст назвать можно. И работали они как бешеные. Потому что каждый ящик для снаряда – это смерть фашисту проклятому, который родителей, хаты, всей мирной жизни лишил. Каждая пара сшитых рукавиц – для солдата своего, родного, что фашиста убивать будет. Солдата, которого ждёт кто-то домой. Да, как мы знаем из статистики, не дождётся. А ребята, что у станков стоят на ящиках, потому что до рукояток не достают, что шьют рубахи и варежки – они этого ещё не знают. И что война будет идти долгих четыре года, они тоже не знают. А если бы знали, ещё лучше работали бы. Потому что они хотят выбить фашистов со своей земли. И ради этого готовы и сто процентов нормы делать, и сто пятьдесят.

Валерка вдруг заметил, что мама стоит в дверях, положив руку на дверной косяк, смотрит на отца, и глаза у неё как будто светятся.

Увидев, что Валерка смотрит куда-то в сторону, отец обернулся и немного смутился:

– Готова уже? Чего не позвала?

– Заслушалась, – мягко улыбнулась мама. – Ты как перед студентами выступаешь. Соскучился по преподаванию?

– Есть маленько, – согласился отец и поднялся. – Ладно, поехали.

И повернувшись к Валерке, добавил:

– Попробуй найти то, что трогает тебя самого. Если не хочешь писать клишированный пафос, лучше найти то, к чему у тебя личное отношение.

Опять это личное отношение! Сговорились они, что ли!

Часть 2

Родители ушли, Валерка сел учить уроки. Сочинение, конечно, штука важная, но и остальные предметы тоже никто не отменял. По одной геометрии задали столько, что впору запасную голову заводить. Валерка погрузился в задачу…

Бжжжжж! Бац! Бац! Бац!

Опять сосед! Господи, да сколько можно! Валерка посмотрел на часы. Папа говорил, что сосед обычно пунктуально заканчивает шумные работы, как положено, в семь часов. Но это, видимо, в другие дни. Сейчас время двигалось к девяти, а он бухал кувалдой как сумасшедший.

Бац!

Бум! Бум! Бум!

Теперь, кажется, стучали одновременно в двух местах: в стенку, что в спальне родителей, и в ванной.

Хрясь!

Что-то посыпалось в ванной. Валерка бросился туда. Щёлкнул выключателем.

В полу, вокруг канализационной трубы, образовалась огромная щель. Туда запросто можно просунуть руку.

Валерка обалдел. Такого он ещё не видел. Перекрытия в доме бетонные, он это знал точно. Как можно выбить кусок бетона возле трубы, находясь в соседней квартире?

Бабах!

Тресь!

Теперь что-то упало в комнате у родителей. Валерка побежал на звук. Включил свет и остановился, чтобы не наступить на что-нибудь ценное.

Небольшой навесной шкафчик стоял с распахнутыми дверцами, старая пластмассовая коробка лежала на полу. Крышка отлетела в сторону, всё ее содержимое разлетелось по светлому ворсу ковра. Валерка хорошо знал эту коробку. Папа называл её «моё наследство». В ней лежало то, что он забрал после смерти своего отца. Дед умер рано, Валерка его почти не помнил.

Бжжжжжж!

Под громкий звук дрели Валерка присел на корточки и принялся аккуратно собирать разлетевшееся имущество.

Вот голубой ромбовидный значок с советским гербом и золотистой книгой – дедушкин знак о высшем образовании. Вот пачка старых фотографий в чёрном бумажном пакете. Совсем рядом с коробкой – янтарные бусы – всё, что осталось у дедушки от его мамы. А блестящая бензиновая зажигалка улетела далеко, к ножке кровати. В другую сторону, к двери, отскочила маленькая деревянная иконка, настолько затертая, что почти не видно, кто на ней. Рядом серебряный портсигар, папа говорил, «трофейный» – с потемневшими готическими буквами. Две монеты отлетели к стене – большой медный пятак с царским вензелем и олимпийский рубль. Второй рубль пришлось поискать, он откатился вдоль стенки почти под шкафчик. А где же слоник?

Папа говорил, что две вещи – портсигар и слоник – когда-то принадлежали его деду, Валеркиному прадеду. Во время войны он приходил в отпуск после ранения. И оставил две этих вещи наследнику, которому тогда исполнилось два года. Дедушка вырос и наследство берёг – ничего другого от отца у него не сохранилось, сержант Пётр Медведев пропал без вести в сорок пятом году…

Валерка лёг животом на ковёр и заглянул под кровать. Темно. Пришлось сбегать в свою комнату, взять маленький фонарик – а дрель всё не унималась – и снова лечь на ковёр. Широкий луч выхватил слоника, лежащего на тонком слое пыли. Вернее, две половинки слоника. Валерка аккуратно вытащил их.

Папа говорил, что слоник мраморный. Но сейчас на разломе стало видно, что он из того же материала, что тарелки и кружки. Наверное, поэтому и раскололся.

Валерка представил, как расстроится папа. Конечно, фигурку можно склеить суперклеем, будет прочнее новой. Но слоник уже больше никогда не будет целым. Войну прошёл, долгие годы пережил – а тут от дурацкого ремонта раскололся. И даже не своего ремонта, а соседского!

Дрель за стеной замолчала, и стало тихо. Сначала Валерке показалось, что у него уши заложило. Он помотал головой и услышал, как на улице проехала машина.

Валерка убрал в карман фонарик и встал. Сунув в другой карман расколотого слоника, Валерка поставил на стол коробку, аккуратно закрыл дверцы шкафчика, погасил свет и пошёл в свою комнату. Он собирался вернуться к урокам, но настроение неожиданно испортилось. Валерка сам не ожидал, что разбившийся слоник так сильно его огорчит. Почему-то стало грустно и обидно, хотелось заплакать, как в детском садике.

Он не сразу понял, что заставило его остановиться. В коридоре было уже совсем темно. На ламинат падали широкие полосы света из комнаты и из ванной. Впереди неприветливо темнела кухня. В другой раз Валерка сразу бы нырнул к себе в комнату – в темноте ему становилось не по себе. Но сейчас он замер.

В ванной что-то тикало. Очень тихо, но отчётливо. Валерка сказал себе «это вода капает», но сам в это не поверил – звуки не походили на капли, их явно издавал какой-то прибор. Как будто тикают огромные часы.

Давным-давно отец делал ремонт и расширил ванную, объединив санузлы и прихватив кусок коридора. Он поставил большую угловую ванну затейливой формы. Часть её прилегала к стене, а часть нет, и между стеной и ванной получилась щель. В углу проходила канализационная труба.

Да, звук идёт явно отсюда. Кажется, из-за трубы…

Нет, не из-за трубы. Тикало из трещины за ней. Валерка протиснулся между ванной и стенкой и попытался заглянуть в разлом. Ничего не вышло: рука пролезала, а голова нет. Валерка достал фонарик и посветил в щель, но ничего не увидел. Даже трубы. Выключив фонарик, Валерка снова прислушался.

Вместе с тиканьем стали слышны ещё какие-то звуки. Неровное дыхание и… кажется, всхлипы. Похоже, там кто-то плачет. И слышно так хорошо, как будто этот кто-то встал на табуретку и плачет прямо под трубой. Это было настолько дико, что Валерка позвал:

– Эй…

Всхлипы прекратились. И стало тихо-тихо, как зимой, когда выпадает снег. Только щелчки стали громче. Как будто на кафельную плитку падают гайки. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Из-под трубы донесся хриплый голос:

– Чего?

Голос не взрослый.

Пацан?

Девчонка?

Этажом ниже обитала семья, которую папа называл «женское царство». Тетя Марина, её мама, которую все звали Катерина, и бабушка, баба Маня. Раньше ещё там жила Алёнка, но сейчас она выросла и уехала учиться в московский институт. Так что у соседей абсолютно неоткуда взяться ребенку. Хотя, может, приехал какой-то дальний родственник, загрустил у чужих людей, спрятался в ванной, чтоб не видели, и плачет. И не под трубой вовсе, а просто в ванной всегда хорошо слышно…

Но почему в темноте?

Валерка сказал:

– Ты что там делаешь?

– Ничего, – буркнул невидимый собеседник и шмыгнул носом. – А ты где?

– Этажом выше, – хмыкнул Валерка.

– На крыше, что ли?

Голос, похоже, всё-таки мальчишеский.

– Почему на крыше? – отозвался Валерка. – На четвёртом этаже.

– Ха-ха, – грустно отозвался мальчишка. – Очень смешно.

– Почему это должно быть смешно? – слегка растерялся Валерка.

– Потому что я на пятом. И это последний этаж.

Валерка не понял, зачем незнакомый мальчишка его разыгрывает. Но спросил о другом:

– А почему ты без света сидишь?

– А где мне свет взять? – теперь в голосе мальчишки звучало удивление.

– Включить…

– Снова ха-ха… – уныло отозвался голос. – Ты меня развеселить хочешь, что ли? Как-то ты не очень смешно шутишь…

Валерка помолчал. Этот странный разговор вызывал непонятную тревогу.

– Давай сначала, – предложил Валерка. – Тебя как зовут?

– Мишка.

– А я Валерка. Ты к тёте Марине приехал?

– Нет… Мы здесь с мамой живём. Жили…

– Давно?

– Я родился здесь. Вернее, родился я в роддоме, конечно, а принесли меня сюда… Сначала у нас одна комната была, а потом нам вторую отдали. Сейчас-то весь подъезд пустой, остался только я…

– Почему… пустой?

– Полдома разбомбило, люди боятся, что и наша стена отвалится. Многие уехали. А многие умерли.

Мишка сказал всё это совершенно спокойно, как о чем-то совершено обыденном. У Валерки похолодел затылок, по рукам побежали крупные мурашки. А Мишка добавил:

– А я не пошел никуда. Всё равно мне… Мамы больше нет… Я тоже скоро умру.

Голос его звучал тихо и безнадёжно. Валерка облизал пересохшие губы и спросил:

– Почему… умрёшь?

– Ты дурачок? – Мишка издал короткий смешок. – Или шпион?

– Я… точно не шпион. Скажи, что у тебя происходит?

– Блокада у нас тут происходит, – устало отозвался Мишка. – Зачем спрашиваешь? Сам не знаешь?

Щелчки стали громче и, кажется, быстрее.

– Что там щёлкает? – пытаясь ухватиться хоть за что-то реальное, спросил Валерка.

– Радио. У тебя нету, что ли? Линию оборвало?

– У меня нет радио, – согласился Валерка, радуясь, что хоть в чём-то они могут договориться.

– А как же ты без сводки с фронта? – забеспокоился Мишка. – И как без метронома? Я его слушаю – и кажется, что это сердце стучит. Значит, город ещё живой. Не сдали его фашистам…

– Ка…кой город? – слабым голосом спросил Валерка.

– Какой-какой. Знамо дело, Ленинград.

Валерка вдруг сообразил: наверное, мальчишка учит роль для спектакля или фильма. И ловит момент, тренируется на подходящем слушателе. Надо сказать, получается у него отлично. Кажется, ещё немного, и Валерка правда поверил бы, что разговаривает с настоящим ленинградцем.

О блокаде Валерка знал мало. Слышал, что фашисты окружили Ленинград полностью. Что продовольствия не хватало, люди голодали и умирали, но продолжали работать и воевать. Ещё знал, что блокада длилась несколько лет. Читал когда-то и про Дорогу жизни, но спроси у него, что за дорога, куда, зачем, без Гугла бы не ответил. И сейчас он даже немного позавидовал незнакомому пацану, который, похоже, был в теме – вон как натурально играет. У него, наверное, не возникло бы проблем с сочинением. Надо всё-таки познакомиться с парнем, вдруг его ещё и по телеку покажут…

Голос из темноты позвал:

– Эй… Ты ещё тут?

– Тут.

– Скажи ещё что-нибудь. Я давно человека не слышал.

– Ты классно играешь, – искренне сказал Валерка.

– Играю? Во что?

– Ладно, проехали…

– Что проехали? На чём?

Валерка вздохнул. Мишка не хотел выходить из роли. Жаль, конечно, не поговорить по-человечески. Хотя какой человеческий разговор может быть в ванной, через дыру у канализационной трубы?

Валерка сказал:

– Погоди немного…

Мишка может сколько угодно изображать из себя ленинградца. Но для того, чтобы играть в это дальше, не обязательно за ванной корячиться. Валерка вышел на лестничную клетку, спустился на этаж и позвонил в дверь соседям снизу. Открыла тётя Марина.

– Здравствуйте. Можно Мишу?

Соседка, похоже, что-то готовила. Дверь она отрыла в фартуке, рукава толстовки закатаны. Валерка ожидал, что тётя Марина удивится: откуда ты знаешь Мишу, он же только что приехал.

И тётя Марина удивилась:

– Какого Мишу?

Улыбка сползла с Валеркиного лица.

– Ну, того, которого… к вам приехал… – промямлил он.

– Ты что-то путаешь, – махнула рукой тётя Марина. – Никто ко мне не приезжал. Если только Алёнка со своим. Но у неё не Миша, у неё Андрей. Да и не собираются они до майских-то…

Валерка лихорадочно соображал. Он хотел спросить: «А кто у вас тогда в ванной?», но побоялся, что его примут за психа. И тут же нашелся:

– Тёть Марин, а вы слышали, как Максим Степаныч сверлил сегодня?

– Конечно! Весь дом слышал!

– А у нас в ванной стена треснула, – пожаловался Валерка. – И пол. Как раз там, где у вас потолок. У вас всё нормально?

Теперь тётя Марина забеспокоилась:

– Не знаю…

– Давайте, покажу где.

– Заходи.

Валерка шагнул внутрь, повернулся к ванной, готовый разоблачить то ли обман, то ли затянувшуюся шутку. Тётя Марина щелкнула выключателем, и Валерка увидел ванную – такую же обшарпанную, как вся квартира. Этот санузел не перестроен, и труба проходила в туалете.

Мишка закрылся там?

– Труба… – всё ещё надеясь, сказал Валерка.

Соседка открыла дверь в туалет, включила свет.

Трещины в потолке не было. Совсем.

Никакого Мишки там тоже не оказалось.

– Где дыра-то? – деловито осведомилась тётя Марина.

– Рядом с трубой, – Валерка чувствовал себя полным дураком.

– Может, не сквозная? – задумчиво пробормотала соседка. – Отец-то твой что говорит?

– Нет его дома. Будет поздно, – вздохнул Валерка.

– Как придёт, пусть глянет, что за дыра там у вас, – посоветовала тётя Марина. – У меня, слава богу, порядок. А Максиму я скажу, пусть он поаккуратнее кувалдой орудует. Так весь дом развалить можно.

Валерка попрощался и поспешил обратно, к себе домой. Сразу прошёл в ванную.

Щель, конечно же, оказалась на месте. И из неё по-прежнему доносились щелчки.

Валерка снова протиснулся между стеной и ванной насколько смог и позвал:

– Миш…

– А? – отозвался сонный голос. – Ты чего так долго? Я немного заснул.

– Не рановато? – удивился Валерка.

– Да я всё время сплю. Что ещё делать. Сил-то уже совсем не осталось.

– И днём?

– А какая разница. Что днём, что ночью, всё время темно.

– Почему темно?

– Стёкол-то нет. Давно окна фанерками заколотили. У тебя есть, что ли, стёкла?

– Есть…

– Повезло тебе…

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Где же всё-таки находится Мишка? Может быть, его слышно не снизу, а откуда-нибудь сбоку? Почему он говорит «я на пятом»? Хотя, может быть, он действительно на пятом? Звуки иногда так странно искажаются. Иногда кажется, что телевизор работает за стенкой, а он у соседей снизу. Или, наоборот, бывает, что бубнят вверху, а кажется, что внизу. Но что делать, ходить звонить во все квартиры на пятом этаже и спрашивать, не у них ли живет мальчик Миша? Соседи точно решат, что у него с головой плохо, и неизвестно, что скажут родителям. Папе с мамой, конечно, всё можно объяснить, но почему-то Валерка не хотел рассказывать, как он разговаривал со странным мальчиком через дырку в санузле.

Как бы понять, куда ведёт эта щель? А что, если…

– Я сейчас, – сказал Валерка и вылез из-за ванны. Сбегал к себе в комнату, взял со стола сорокасантиметровую деревянную линейку. Вернулся в ванную, снова подлез к щели. Щелчки продолжались. Эх, жаль, нельзя заглянуть… Но линейка входит хорошо. Вертикально вниз… и…

– Ой, – голос Мишки звучал удивленно и почему-то радостно. – Огонёк…

Запахло горелым. Валерка выдернул линейку из щели.

Конец линейки обуглился. Пахло горелой древесиной и ещё чем-то резким, неприятным.

– Пропал, – разочарованно сказал Мишка. – Ты что там делаешь? Откуда огонь?

Валерка молча смотрел на линейку. Упёрся взглядом в обугленный конец и ничего не понимал. Казалось, что мозг просто остановился – в голове не было ни одной мысли.

Из-за трубы донесся Мишкин голос:

– А ещё огонь можешь сделать? Я бы хоть руки погрел…

По-прежнему безо всяких мыслей в голове Валерка просунул линейку в щель. Потянуло дымом.

– Хорошо, – удовлетворенно отозвался Мишка. – Хоть и странно. Прямо из воздуха огонь горит. Как ты это делаешь?

– Не знаю, – пробормотал Валерка. – У тебя огонь в потолке?

– Нет. Чуть выше моей головы, у стены. Тут труба проходит печная. Я сначала подумал, в ней что-то загорелось, но нет, рядом…

– В ванной?

– Почему в ванной? В комнате у меня.

Огонь подобрался близко к пальцам, и Валерка отпустил линейку.

– Упала дощечка. И вспыхнула сразу вся. В пепел развалилась… Жалко…

Какое-то время Валерка лежал, слушал щелчки из-за трубы и отчаянно тупил. А потом ему пришла мысль, ясная и простая. Как он сразу не сообразил! Он просто уснул и видит сон. И во сне он действительно разговаривает с пацаном, который находится в блокадном Ленинграде.

Теперь понятно! Значит, мальчишка ему тоже поверит. Во сне всё всегда легко получается.

Валерка сказал:

– Знаешь, Миш, а я ведь из будущего с тобой разговариваю.

– Разыгрываешь?

– Зачем бы я стал тебя разыгрывать? Я думал, это ты прикалываешься.

– Что делаю?

– Ну, шутишь вроде как.

Щелчки за трубой стали быстрее.

– Самое время пошутить, – ехидно отозвался Мишка. – Скоро немцы опять стрелять начнут.

– Откуда знаешь? – не понял Валерка.

– Метроном слышишь?

– Это то, что по радио у тебя щёлкает? Слышу. И чего?

– А, я понял, – Мишка, кажется, чуть усмехнулся. – Это игра такая. Да?

«Кажется, мы поменялись ролями», – подумал Валерка, а вслух сказал:

– Нет, Миш. Не игра. Всё по правде. У нас сейчас апрель две тысячи девятнадцатого года. И я даже не в Ленинграде. Он, кстати, теперь снова Санкт-Петербург. Я далеко от тебя…

– Ну и врёшь! – громко удивился Мишка.

– Я тоже не верю в путешествия во времени… – начал Валерка.

Мишка перебил:

– Что Ленинград буржуйским именем назвали, врёшь! Никогда Сталин такого не позволит!

Валерка примирительно сказал:

– Много лет прошло, Миш. Сталин умер.

– Мама говорила, что вся страна только на нём держится, – грустно сказал Мишка. – Вот умрёт он, и как тогда… Вы хоть коммунизм построили?

– Не-а.

– Почему?

– Долго объяснять…

Валерка никогда не задумывался об этом. Но не мог же он прямо так сказать пацану, у которого вокруг война!

Щелчки за трубой стали ещё быстрее.

– Сейчас сирена завоет, – хладнокровно предсказал Мишка. – Значит, надо в убежище спускаться.

– Пойдёшь? – опечалился Валерка. Такой интересный сон!

– Да ну, – отозвался Мишка. – Не хочу. Да и сил нет. Я полчаса буду спускаться. А потом подниматься – ещё дольше. Пусть меня лучше здесь засыплет. Здесь я хотя бы дома.

Щелчки прекратились, и отчетливый мужской голос проговорил:

– Внимание, внимание. Говорит штаб местной противовоздушной обороны. Воздушная тревога! Воздушная тревога!

Вот теперь Валерка понял, что это действительно радио. Во-первых, вместе со словами слышен лёгкий шорох. А во-вторых, голос был особенный. Мама называла это «поставленный». Уверенный, сильный, строгий. Валерка такой раньше только в старых радиопостановках слышал.

Взвыла сирена – так противно, что заломило зубы. И сразу загрохотало.

– Бомбят? – зачем-то переспросил Валерка.

– Да, – отозвался Мишка. – Но это далеко, квартала за два. Нас не заденет.

Грохнуло так, что Валерка чуть не подскочил – даром что почти распластался между стеной и ванной.

– А вот это уже ближе, – хладнокровно произнёс Мишка. – Но всё равно далеко.

– Может, пойдешь всё-таки в убежище? – нерешительно предложил Валерка.

– Сказал же – нет. Расскажи лучше, как там у вас, в будущем. Фашистов-то мы победили?

– Да.

– Это хорошо, – довольным тоном отозвался Мишка. – Что ещё хорошего у вас там?

– В космос полетели. Компьютеры изобрели.

– Кого изобрели?

– Компьютеры. Машины такие думающие.

Снова грохнуло, а Мишка со смешком спросил:

– Думающие машины? Сами думать, что ли, разучились?

– Нет… Ну, ладно. Телефоны мобильные у всех…

– Какие? Автомобильные? В машинах стоят?

– Нет, – улыбнулся Валерка. – Маленькие такие телефоны. У каждого. И по ним можно говорить, когда ты где угодно.

– Без проводов?

– Без проводов.

– Смешно.

– На самом деле, удобно, – заступился за прогресс Валерка. – И поговорить всегда можно, и что-то сфотографировать…

– Ты фотографируешь на телефон? – голос у Мишки звучал очень удивленно.

– Ага.

– А музыку слушаешь из чайника? – засмеялся Мишка. – А кино смотришь на швейной машинке?

Валерка тоже засмеялся:

– Ты не поверишь, но я и музыку слушаю, и кино смотрю тоже на телефоне…

– Славно ты сочиняешь, – вздохнул Мишка. – Особенно про фотоаппарат смешно. Я фотографией занимаюсь, мне ты не загибай. У меня собственный «ФЭД». Был…

– Продал? – догадался Валерка.

– На хлеб обменял. Толку-то сейчас от денег… Да ладно, чего уж теперь. Лучше сделай ещё такой огонёк. Пальцы совсем замерзли.

Грохот стих. Снова защёлкало радио. Теперь – медленно.

– Отбой, – сказал Мишка. А Валерка вылез из-за ванны и пошёл на балкон. Там стоял большой пакет с обрезками реек. Отец чинил свой стеллаж, а обрезки оставил до праздников, использовать как растопку, когда соберётся на шашлыки. Валерка вытащил несколько обрезков покороче и вернулся в ванную.

Щелчки не ускорялись.

– Эй, – позвал Валерка. – Готов?

– К чему? – не понял Мишка.

– Сейчас…

Валерка просунул рейку в щель.

– О, спасибо, – раздался радостный Мишкин голос. – Хоть пальцы отойдут. Я их почти не чувствовал уже.

– Что, так холодно дома? – не поверил Валерка.

– Так на улице морозище, – серьёзно ответил Мишка. – В октябре как похолодало, так и всё, амба. А сейчас январь, морозы такие, каких даже старожилы не припомнят. Природа с ума сошла вместе с Гитлером… Хотя он раньше…

– Отопление не работает, что ли?

– Да какое отопление. Воды нет. Света… С ноября где-то… Или декабря…

– У тебя там какой год? – поинтересовался Валерка.

– Сорок второй начался…

Рейка обгорала, и Валерка опускал её всё глубже, чтобы дым не шёл в квартиру. В какой-то момент она вырвалась из пальцев.

– В пепел, – донесся мрачный Мишкин голос.

«Ага, – понял Валерка. – Пока я держу, она горит. Значит, отпускать нельзя».

Он взял новую рейку и вставил в щель.

– Во дела! – воскликнул Мишка.

– Что происходит? – не понял Валерка.

– Не горит! Из воздуха деревяшка появляется! Кинь сюда!

Мишка отпустил рейку и услышал, как она загремела внизу.

– Вот это да! – в Мишкином голосе звучала победная радость. – А есть ещё?

– Есть, – Валерка подтянул к себе пакет и достал ещё несколько реек. Вставил одну.

– Горит! – сообщил Мишка.

Убрал, вставил другую.

– Горит! – тут же крикнул Мишка.

Под руку попался кусок ножки от старого кресла. Валерка просунул в разлом его.

– Не горит! Кидай!

Валерка разжал пальцы.

Так они перебрали весь пакет и нашли ещё четыре рейки, которые не загорелись.

– Теперь давай ту, что горит, – распорядился Мишка. – Я от неё подожгу, печку растоплю… Хоть чуточку погреюсь…

Валерка подержал рейку в щели.

– Готово, – сказал Мишка. – Но не убирай, подержи ещё. Пока ещё печка прогреется…

Валерка держал.

Мишка молчал, в тишине щелкал метроном, и что-то потрескивало – наверное, дрова в печке. Потом рейку пришлось бросить. И тут Валерку словно током ударило! Мишка же там сидит голодный! Почему он, идиот, до сих пор не догадался передать ему хотя бы хлеба?

– Я щас, – бормотнул Валерка и бросился в кухню. Отрезал большую горбушку от батона и вернулся в ванную. Горбушка в щель не пролезала, пришлось разломить её на две части.

– Лови, – крикнул Валерка и просунул хлеб в щель.

– Сгорело, – хладнокровно отозвался Мишка. – А что это было? Я даже разглядеть не успел.

– Погоди, сейчас…

Значит, бросать нельзя! Палки рассыпались пеплом, как только Валерка их отпускал. Значит, и хлеб тоже надо держать!

Валерка снова сбегал на кухню. Теперь он отрезал длинный узкий кусок корочки вдоль батона. Вернулся в ванную – и, словно рейку, просунул хлеб в щель за трубой.

– Горит, – со вздохом отозвался Мишка. – И пахнет вкусно… Это хлеб?

И, немного помолчав, совсем беспомощно добавил:

– Значит, ты и правда из будущего?

Валерка кивнул, забыв, что собеседник его не видит. Он лихорадочно размышлял: значит, то, что из нашего времени, в прошлом горит. Но почему тогда одни рейки воспламенялись, а другие нет? И почему не сгорела ножка от кресла?

Старое кресло. Папа говорил, что этому креслу больше ста лет…

Может быть, дело в этом?

Снизу донесся Мишкин голос. Сейчас он звучал мягче, как будто тоже оттаял у печки:

– Сейчас хорошо… Жалко, ненадолго.

– Почему… ненадолго?

– Печка-то «буржуйка», тепла не держит.Пока топишь – тепло. А реек мало, даже вода не успела полностью оттаять…

– Какая вода?

– Я принёс с улицы в котелке. Давно, когда ещё на завод ходил. А она так и осталась, когда книжки кончились. Вот сейчас на печку поставил, немного подтаяла… Попью…

Валерка решил, что Мишка заговаривается. Переспросил:

– Книжки?

– Ну да. Я книгами топил. Стулья и стол мы ещё с мамой распилили. А книги мама до последнего не давала. А они хорошо греют. Знаешь, от книжек тепло такое идёт… настоящее.

Валерка вспомнил, как он сидел у стеллажа. И ему казалось, что от книг идёт тепло. Но никогда не думал о том, что книги могут давать тепло в прямом смысле.

Мишка продолжил:

– Я тоже книги не хотел жечь. Чувство – как будто чей-то дом жжёшь. Как будто эта книга последняя на земле, и сейчас ты её спалишь – и не будет героев, всех тех, кто в ней… Ты понимаешь?

– Кажется, да… Так у тебя в комнате совсем, что ли, ничего нет?

– Кровать есть. Железная. Только на ней холодно. Хотя я почти уже не чувствовал холода, пока с тобой разговаривать не начал. Я уже на себя всё намотал, что дома нашёл. Но теплее всё равно не становится. Вот, если вода оттает, попью. Может, согреюсь…

Валерка представил себе это: полуразрушенный дом с заколоченными окнами. В пустой тёмной обледеневшей комнате сидит мальчишка. Одинокий, голодный, слабый. Щёлкает метроном – вот как сейчас. Мальчишка слабеет, слабеет – и потом умрёт.

Валерку охватило то самое оцепенение, которое он чувствовал, когда читал рассказы о войне. Только сейчас оно стало таким сильным, что не давало дышать. Это даже не страх, а именно тоскливая беспомощность, понимание того, что произошло что-то ужасное, и исправить это никак нельзя.

Впервые в жизни Валерка ужаснулся: как они все жили тогда? Все те, кто видел это, слышал и знал?

Мишка погремел чем-то металлическим – и довольно сказал:

– О, согрелась водичка…

Выносить бездействие стало так невыносимо, что Валерка вдруг вспомнил: сосед во время ремонта менял окна и выставил обломки деревянных рам около помойки. Папа говорил, что окна очень старые. Может быть, эта древесина тоже не распадется в прах?

Снова – в который раз сегодня! – Валерка сказал:

– Подожди, я сейчас!

Выскочил в коридор, обулся, бросился вниз по лестнице. Обежал дом, подскочил к мусорным контейнерам. Точно, бруски от рам аккуратно сложены у дальней стены. Пролезут ли они в щель под трубой?

Валерка схватил пять брусков и побежал обратно в дом. Почти не запыхавшись, взлетел к себе на четвертый этаж, толкнул дверь и ввалился в квартиру. В коридоре было тихо. Неужели всё закончилось? Валерка сунул голову в ванну.

Тикает.

Хорошо.

Валерка схватил большущий нож, которым папа рубил мясо. Ударил по бруску сверху. Нож вошёл неожиданно глубоко, брусок сочно треснул, расколовшись почти до середины. Валерка нажал на нож сверху двумя руками – и брусок распался на две части.

Пролезут? Должны!

С кряхтением Валерка снова забрался в щель между стеной и ванной. Просунул расколотый брусок в разлом в полу. Есть!

Брусок загремел внизу.

Получилось!

– Ещё дровишки? – донесся снизу Мишкин голос.

– Ага… Щас ещё. Лови.

Валерка, пыхтя и чертыхаясь, расколол все пять брусков и переправил Мишке. Ни один не загорелся, не превратился в пепел. Валерка сбегал на улицу, принес ещё обломки от рам. Почти час он колол их и кидал, кидал вдоль трубы… Иногда вдруг, словно очнувшись, пугался, что вот-вот прибежит какой-нибудь сосед и закричит: что ты мне тут мусор кидаешь! Но Валерка тут же успокаивал себя: это сон.

Порядком устав, он забросил последнюю деревяшку вниз и улегся прямо на пол в ванной. Позвал:

– Миш… Ты там как?

Мишка весело отозвался:

– Я хорошо. Тепло стало… И воды горячей попил…

– Жалко, что тебе ничего переправить нельзя, – отозвался Валерка. И такая его взяла досада! Почему жизнь устроена так несправедливо? Вот он, живой ленинградец, которого ещё можно спасти! Передать ему продуктов или ещё чего-нибудь. Но никакие современные вещи передать нельзя. Ведь тогда их ещё не было – вот они и рассыпаются в прах. Если бы Валерка коллекционировал что-нибудь полезное, и у него были бы старые деньги или какие-нибудь предметы антиквариата, он бы передал их Мишке – и тогда он, наверное, смог бы обменять их на еду. Но у них дома только старинный пятак, много ли за него дадут…

Валерка спросил:

– А у вас на улице совсем ничего такого нет, чем можно топить?

– Совсем, – грустно отозвался Мишка. – Все заборы разобрали на дрова, все скамейки. А сейчас ещё и под снегом всё. Страшно на улице. Снег лежит как в тайге. Трамваи стоят засыпанные. И саночки. А на них – свёртки.

– И что… в этих свёртках? – с внутренним замиранием спросил Валерка.

– Покойники.

Валерку передёрнуло. Он представил эту улицу – белую от снега и мертвую.

– Миш… А где родители твои?

– Отца на фронт забрали. А мама… Она недавно. Я её у ангара оставил… Вот таким свертком, в одеяле…

Валерка пожалел, что спросил. А Мишка тихо продолжил, словно сам с собой разговаривал:

– У неё карточка служащей была, а у меня – иждивенца… Нам по сто двадцать пять граммов хлеба выдавали, а я сперва не знал. Она сама за хлебом ходила. Говорила, что боится мне карточки давать, что я потеряю… Я потом понял, она не хотела, чтобы я видел норму… Она мне часть своего хлеба отдавала, говорила, что это вторая половина и что свою она уже съела… А она не ела почти совсем…

У Валерки засвербело в носу и намокли глаза. А Мишка ещё тише сказал:

– Когда она умерла, я на завод пошёл. Она сказала мне: живи. И я жил.

– У станка стоял? – Валерка вспомнил, что рассказывал отец.

– Брось, какой станок. Стружку выносил из цеха. Да и то падал. Но карточку мне рабочую дали и деньги платили. Можно жить…

– А сейчас? – почти шепотом спросил Валерка.

– Сегодня бомба ударила рядом, и дом пошатнулся. С подоконника слоники упали. Мамины… Она их семь штук купила, давно ещё. Сказала: на счастье. А они упали и разбились. Вот тебе и счастье…

У Валерки неожиданно закружилась голова.

– Все… разбились?

– Почти, – отозвался Мишка. – Шесть. Седьмой, самый маленький, уцелел.

Валерка сунул руку в карман и вытащил разбитого слоника. Подержал в руке и убрал обратно. Спросил:

– Ты поэтому плакал?

Мишка не стал отпираться:

– Ага. Я до этого как будто не верил, что мамы по-настоящему нет. А вот смотрел на этих слонов – и во мне как дырку провертели. И всё по правде сделалось. Мамы больше нет. Еды нет. С завода меня, скорее всего, уже выгнали. Или мёртвым считают. Не будет карточек рабочих. И денег не будет. Всё равно помирать.

– Погоди, Миш. Но есть же дорога по Ладоге. Дорога жизни. Слышал? Может быть, ты мог бы эвакуироваться? Уезжают же из Ленинграда, я читал!

– Не знаю… Это надо через кого-то делать. Через завод. Или… еще как-то. А про дорогу эту не слышал ничего.

Валерка вдруг сообразил: возможно, во время войны она называлась как-то по-другому? Назывался же Санкт-Петербург Ленинградом.

Снова пробормотав «я сейчас», он бросился к себе в комнату за телефоном. Вернувшись, он услышал ровный стук метронома и начал интернет-поиск. Быстро нашёл статью про Дорогу жизни, проглядел.

– А, вот! Дорогой жизни её потом назвали! А сейчас она у вас «Военно-автомобильная дорога номер сто один»! А потом сто два… Со стороны Ленинграда идёт от маяка Осиновец. Знаешь такой?

– Знаю, – Мишкин голос звучал удивлённо и… как будто с надеждой. – У нас на заводе туда машины ходят.

– А что делают у вас на заводе? – наивно спросил Валерка.

Мишка издал странный звук – как будто то ли охнул, то ли подавил смешок.

– Ну и вопросики у тебя. Ты про военную тайну слышал?

– Но мы же… В разном времени… – совсем растерялся Валерка.

– Мало ли, кто и как нас услышать может, – серьёзно ответил Мишка. – Эх, мне бы до завода добраться. Но до него идти километра четыре. Не дойти мне. Хоть бы немного поесть… У нас тут рядом один барыга хлеб менял на всякое. Спрашивал соль…

– Соль! – Валерка подскочил и ударился коленом о бортик раковины. – Соль! Точно!

– Ты чего? – удивился Мишка.

– У тебя есть кастрюля какая-нибудь большая? Насыплю соли тебе. Она-то не сгорит!

– Почему? Она же ваша, современная?

– Нет, – победно заявил Валерка. – Соль не современная! Это минерал, ему миллионы лет! Я доклад по географии писал на эту тему! Коробка сгорит, а соль точно останется! Ну, может, снаружи чуть оплавится, потому что делали её в наше время. Да и то не факт!

Валерка ринулся на кухню, вытащил из шкафчика старую соль в шершавой картонной упаковке. Мама ей не пользовалась – предпочитала какую-нибудь особенную: морскую, или розовую, или с приправами… С давних пор эта пачка стояла в самой глубине полки.

Валерка вернулся в ванную, взял бумажную салфетку, насыпал на неё горсть соли, свернул. Окликнул Мишку:

– Готов? Лови пробную партию!

– Ловлю!

Валерка бросил свёрток в щель.

Шмяк!

– Есть! Бумага сгорела, а соль нет… Вот это да…

– Я сейчас сыпать буду прямо из пакета, он не пролезет в щель.

– Давай.

Валерка приоткрыл пакет, поставил его на угол донышка и опрокинул так, чтобы он оказался прямо над щелью. Всё это приходилось делать одной рукой – другой не подлезть. Соль с комками посыпалась в разлом в полу. И секундой позже – звонко ударилась о дно кастрюли.

– Ой, – Мишка весело удивился. – Что-то загорается и сразу гаснет. Искорки такие…

Валерка хмыкнул:

– Я же говорил!

Пакет опустел.

– Всё? – спросил Мишка.

– Ага.

– Хорошо. Я кастрюлю на голову себе поставил. В руках бы не удержал – тяжёлая.

Валерка в очередной раз ужаснулся, до какой степени ослабел его собеседник. В пачке соли веса – ровно килограмм.

Мишка спросил:

– А война скоро кончится?

– Нет. Девятого мая сорок пятого года.

– Долго…

Кажется, Мишка поверил, что с ним говорят из будущего. Снова спросил:

– А блокаду когда снимут?

– Погоди… – Валерка схватил телефон, который валялся рядом, на коврике. – Вот, кольцо блокадное прорвут восемнадцатого января сорок третьего года. А полностью снимут только в сорок четвертом году…

– Ого…

Валерка поёжился. Он не знал, чем ещё помочь сквозь время. А Мишка вдруг жёстко сказал:

– Значит, надо идти бить фашистов. Гнать этих гадов до самого Берлина. Рановато я помирать собрался.

– Это ты хорошо придумал, – обрадовался Валерка, и щелчки оборвались. Стало совсем тихо.

– Мишка! – закричал Валерка. – Миша! Не молчи! Ми-ша-а-а!

По трубе с шумом прошла вода. И снова – ни звука.

– Миша!

Тишина.

Валерка схватил рейку и попытался сунуть её в щель. Рейка прошла сантиметра на два, уперлась во что-то твёрдое и дальше не двигалась.

Валерка вскочил, пнул ванну, ушиб ногу, сел на пол и заплакал.

Часть 3

Папа увидел щель утром, когда собирался на работу.

– Ого, – удивился он. – Что это? Валер, принеси линейку.

Валерка сбегал в комнату, потянулся за деревянной линейкой – и не нашёл её. Вытащил из сумки короткую, пластмассовую. Принёс отцу.

– Подлиннее не нашёл? – отец с кряхтением просунул руку между ванной и стеной. Потыкал в щель. – Похоже, гидроизоляция отошла. Надо заделывать…

Валерка сказал:

– Сосед кувалдой как бабахнул, так у нас что-то тут треснуло.

– Видимо, стена в резонанс вошла… Хотя я о таком никогда не слышал. Тут ещё насыпалось что-то… Похоже на соль.

Валерка замер.

– Непонятно, – пробормотал отец. – Ладно, пойдем завтракать. Мастеров вызову, пусть посмотрят.

Валерка бормотнул «сейчас» и выскочил на балкон.

Вчерашний сон закончился тем, что он собрал мусор в ванной и на кухне, сложил обгоревшие рейки обратно в пакет и засунул его подальше, чтобы не увидели родители. И пошёл спать. А сегодня… Где пакет? Обычно он стоял почти у входа, а сейчас…

Валерка нашёл пакет там, куда он его вчера запрятал – за старыми лыжными ботинками. Вытащил рейку и какое-то время смотрел на её обугленный конец. Засунул обратно и пошёл на кухню, где отец уже ел яичницу. Вторая тарелка стояла на столе – отец всегда готовил завтрак на двоих. Маму они не будили.

– Пап, – устраиваясь за столом, начал Валерка. – А как ты относишься к путешествиям во времени?

Отец обрадовался:

– О, ты уже дорос до научной фантастики?

Валерка знал, что папа не жалует «Гарри Поттера», хотя купил все книги, почти не поморщившись. И похожие на него книги не жалует тоже. Почему, Валерка не очень понимал. И сейчас осторожно согласился:

– Я… заинтересовался. А читал мало. Ты, наверное, много читал…

– Угум…

– Вот скажи. Наверное, много книг написано про то, как люди сквозь время оказываются связаны. Вдруг – раз! – и кто-то из нашего времени видит или слышит другого, который от него на пятьдесят лет. Или на сто. Написано про такое?

Отец задумался.

– Есть такие истории… Я один хороший рассказ читал, там мужик типа меня по телефону разговаривал с девочкой. Мужик в нашем времени – ну, в тогдашнем, это старый рассказ. А у девчонки война.

Валерку пробрало ознобом. Он спросил:

– А как вышло, что они разговаривали?

– Вроде случайно. Мужик номер телефонный набрал – а попал к девочке. Ещё, помню, рассказ был, как другой мужик во сне видел себя римским легионером. Того самого отряда, который в лесах погиб. Так и умер во сне…

Валерку передернуло.

– А вообще как писатели объясняют это? Почему такая связь происходит?

– Чаще всего – никак. Интереснее же, что от этой связи с персонажами случается, а не научные обоснования невозможной вещи. Как ты это ни объясняй, всё равно не получится правды, будет выдумка. А людей хороший писатель так описывает, что ему веришь.

Валерка подумал и спросил снова:

– Ну а всё-таки… Какие-то условия же должны быть? Почему именно эти два человека сквозь время встречаются? Должно же быть что-то, что их связывает?

– Верно мыслишь, – одобрительно кинул отец. – Должно быть. Это может быть один и тот же дом. Или дата круглая. Или ещё какое-то условие, да хоть проклятие. Может быть, родственная связь.

Валерке все эти варианты не подходили. Дома у них с Мишкой разные, между ними тысячи километров. Даты некруглые, и даже месяца разные. Ни о каком проклятии Валерка не знал. Родственниками они с Мишкой тоже друг другу не приходятся.

Что же тогда?

Отец встал и переставил свою тарелку в раковину. Задумчиво добавил:

- Еще бывает, что кто-то кого-то спас в прошлом. Или наоборот, стал причиной гибели. Я тебе покажу, где фантастика про путешествия во времени стоит, сам почитаешь.

– Хорошо, – отозвался Валерка. За разговором он не заметил, как съел всю яичницу. Залпом выпив чай, Валерка побежал в школу.

Мысли у него прыгали вразнобой. Значит, это всё не сон? Значит, всё это по правде? И он на самом деле разговаривал ночью с ленинградцем? Значит, Мишка существует? Сейчас, наверное, уже в любом случае – существовал. Но он всё равно был! И, возможно, Валерка помог ему спасись! Но тогда – почему он? Почему сейчас? Как это всё понимать?

А ещё Валерка очень жалел, что не спросил у Мишки ни адрес, ни даже фамилию – и теперь не может найти его потомков. Они бы обязательно подружились…

Мысли о Ленинграде весь день крутились у него в голове. Он невпопад отвечал на вопросы одноклассников. Никак не отреагировал на очередные напоминания классной про сочинения. В конце концов добрая биологичка Лидия Ивановна спросила:

– Валера, ты себя нормально чувствуешь? Ты какой-то бледный.

– Голова болит, – тут же нашёлся Валерка.

– Может, домой пойдёшь?

После биологии уроки заканчивались, и Валерка согласился. Дома он сразу же начал читать про Ленинград.

Сначала – статьи на Википедии. Потом по запросам «блокада Ленинграда» стали открываться сайты и картинки. И Валерка смотрел, смотрел, смотрел на черно-белые фотографии. Те самые саночки, на которых завернутые в одеяла или простыни свертки. Большие свертки и маленькие. Много…

Люди, которые просто лежат на улице. Над ними склонился мужчина в военной форме. Лаконичная подпись: «После артобстрела».

Разрушенные дома. Очередь за водой…

Вот мальчишка – младше Валерки. Стоит на ящике у станка. На другом снимке – девчонка. Тоже на заводе, что-то измеряет металлическим циркулем.

Заводы работали. Радио работало. Вот фотография: объявление о симфоническом концерте в филармонии. А вот запись, что состоится собрание научного совета в каком-то институте… Город жил. Люди умирали – а город жил.

Очередная ссылка открылась странно: текст есть, а на фотографии надпись «это фото может содержать сцены насилия или тяжёлый для восприятия контент». Валерка ткнул в надпись пальцем. Загрузилась фотография. На ней люди с телегой. А на земле лежали трупы. Много. Валерка скользнул глазами по строчкам, взгляд зацепился за фразу: «Дорогой смерти называли эту дорогу, а не Дорогой жизни…»

Валерку затрясло. Он не смог читать статью, закрыл страницу.

Потом фашистов победят, мертвых похоронят, город отстоят и переименуют. И вспоминать обо всём этом ужасе будут раз в году – на девятое мая. В школах будут заставлять писать сочинения, а ученики, такие как Валерка, будут вздыхать и мечтать списать что-то подходящее…

Если Мишка выжил, то уж его-то потомки наверняка помнят о Ленинграде. Ведь это невозможно носить в себе. Мишка вырастет, у него будут дети, он им расскажет обо всём этом. А те расскажут своим. И так память не прервётся…

Валерка представил, что сейчас в школе, в Санкт-Петербурге, учится Мишкин внук или правнук. Вот у него-то точно нет никаких проблем с темой для сочинения…

Но и у Валерки проблемы больше не было. Он схватил тетрадку и писал, писал… Сначала – просто даты и факты. Количество погибших. Количество умерших от голода. Продолжительность воздушных тревог.

Он открывал дополнительные ссылки и узнал про союзников, второй фронт и про то, чем отличается Вторая мировая от Великой Отечественной. Но это было не главное. Главное – блокада.

Валерка нашел запись ленинградского метронома и долго слушал ее. А затем – вой сирены и объявление о воздушной тревоге. Тот самый мужской поставленный голос говорит: «Внимание, внимание…» – и Валерке казалось, что сейчас он снова услышит Мишку. Несколько раз Валерка заходил в ванную, но в щели ничего не тикало, а линейка вглубь не пролезала.

А ещё Валерка склеил слоника и долго смотрел на него. Слоник был живым приветом из тех времён.

Валерка взял чистую тетрадь и начал переписывать сочинение. Он писал о жизни обычной ленинградской семьи. Мама, папа, сын. Всё у них хорошо: они верят, что живут в самой лучшей стране, что скоро построят коммунизм, а Гитлер далеко и не страшен. А потом начинается война. И блокада.

Валерка забыл, что задали написать три страницы. Он писал несколько дней. Открывал сайты, проверял информацию, цитировал дневники блокадников – и снова рассказывал о Мишке, который остался один.

Для Мишки история закончилась хорошо. Он вышел на Дорогу жизни, дошёл до обогревательного пункта, и оттуда его переправили на машине в тыл. В тылу его хорошо кормили, и он выжил. А после войны он вернулся в Ленинград – отстраивать свой город заново… Его именем не назовут улицу, ему даже не дадут медаль «за оборону Ленинграда». Ну и ладно. Зато он жив…

В понедельник Валерка сдал сочинение. Инна Ивановна полистала тетрадь и удивилась:

– Вот это объём! Двенадцать листов! Сам писал?

– Да.

– Хорошо, я посмотрю… – недоверчиво прищурилась классная.

Валерка пожал плечами и сел на место.

После шестого урока Инна Ивановна подошла к нему на перемене:

– Медведев. Можно тебя на пару слов?

Валерка отошёл вместе с классной к окну в коридоре.

– Валера, - тоном следователя начала русичка. – Скажи мне честно. Ты правда сам писал это сочинение?

Валерка ощутил толчок раздражения. Вот же пристала! Сказал же!

– Сам.

Классная почувствовала его настроение, но не одёрнула. Сказала более мягко:

– Я почему спрашиваю… Это хороший конкурсный уровень. Хочешь, мы отправим на него твою работу?

Валерка замялся:

– Не знаю…

Он и правда не знал. Для него в этом сочинении хранилось что-то, вынутое прямо из сердца. Это увидят другие люди, и даже будут обсуждать…

А с другой стороны, нужно же говорить про войну. Потому что «никто не забыт» – это красивые слова. Мишку, может быть, помнят его родственники. А других? А вот этих всех людей, которые мертвыми на саночках лежали – их кто помнит? Кто о них плачет?

И вообще, как это страшно, когда блокада – многие ли знают? И хотят ли знать?

Раньше Валерка думать об этом не хотел. А теперь не мог перестать.

И он ответил:

– Да, давайте.

Инна Ивановна сказала чуть более деловитым тоном:

– Но тогда по условиям конкурса ты должен защитить свое сочинение.

– От кого? – вздрогнул Валерка.

– Не волнуйся. Это так называется. Надо просто рассказать о нём одноклассникам. Расскажешь?

Валерка сразу успокоился. Одноклассники – нормальные люди, не то, что неизвестное жюри конкурса. Валерка кивнул. Классная спросила:

– Завтра сможешь? Успеешь подготовиться?

– Успею.

Валерке не нужно было готовиться – он жил в том времени, среди сирен и бомбежек. Но говорить это он не стал. Побоялся, что его слова прозвучат пафосно и глупо. Тема блокады стала для него очень личной, и он отчаянно стеснялся этого.

***

На уроке Валерку вызвали не сразу – Инна Ивановна оставила ему для доклада пятнадцать минут. Валерка вышел к доске.

– Слушайте, – начал он. – Я расскажу вам о блокадном Ленинграде.

– Тю-ю-ю, – присвистнул кто-то. – Где мы, а где Ленинград.

– Это неважно, где мы, – терпеливо начал Валерка. – Важно, что он был. И блокада в нём – тоже была. И длилась она девятьсот дней.

– Это сколько? – спросил Женька Богданов.

– Почти три года.

– Долго…

– Ага. И вот представьте: город окружён. Но всё равно на нём работают заводы. Они делают снаряды и боеприпасы. Потому что враги продолжают атаковать. Они не сидят и не ждут в палатках, когда наши сдадутся. Они стреляют каждый день. С нашей стороны до мест боёв можно просто доехать на трамвае.

– Пострелял – и домой поехал спать, – засмеялся Димка Степанюк.

Ребята оживились, зашевелились.

– Война с перерывом на обед, – гоготнул Женька.

– И с отбоем в детское время, – отозвался кто-то с задней парты.

Все засмеялись.

Валерка беспомощно оглянулся на классную. Она сидела за учительским столом и с интересом наблюдала за происходящим. Кажется, она не собиралась вмешиваться.

Валерка собрался с мыслями и заговорил решительно.

– Народ, ну чего вы ржёте. Это серьёзная тема. Война кругом. Люди голодают. И не просто есть хотят. Они умирают от истощения.

Витька Гольц качнулся на стуле:

– А я читал, что в столовых для партийных шишек и чёрную икру давали, и конфеты всякие.

– Я тоже читал, – согласился Валерка. – Но партийные шишки – это не весь народ.

– А ещё я читал, что ели клей, – не унимался Гольц.

– Клей? – удивился Димка. – Какой клей? «Момент»?

– «Момент» в пакет выдавливают и нюхают, – снисходительно разъяснил Гольц. – А ели какой-то другой.

– Столярный, – неожиданно прозвучал холодный голос Инны Ивановны. – Ну-ка, успокоились. Медведев, пояснишь про клей?

Валерка помотал головой.

– Тогда я расскажу, – Инна Ивановна встала. – Раньше столярный клей делали из костей животных. А во время голода его разводили водой, варили и пили. Получался такой жидкий холодец. Многие от него умирали.

– А… зачем тогда ели? – удивилась Леночка Вертугина, выгнув подведенные бровки.

– Потому что без него умирали ещё быстрей, – пояснила классная и обернулась к Валерке. – Продолжай, Медведев.

Валерка смотрел на одноклассников – и понимал, что им слушать про Ленинград совершенно неинтересно. Ничего их в этой истории не трогает. Но и просто замолчать и сесть он не мог. Поэтому он вздохнул и заговорил снова:

– Продукты выдавались по специальным карточкам. Но зимой сорок первого ничего не выдавали, и отоваривали только хлеб. И норма тогда на взрослого, на сутки, была 125 грамм. Это… Как вам объяснить… Это кусочек такой, толщиной с тетрадку и размером вот…

Валерка обвел пальцем свою ладонь.

– И хлеб этот не такой, как у нас сейчас. В него добавляли и опилки, и извёстку, потому что муки на складах уже почти не осталось.

– А говорят, раньше всё натуральное было, – усмехнулась Леночка Вертугина.

– Опилки тоже натуральные, никакой химии, – хихикнул Богданов.

Ребята снова засмеялись. Валерка обвёл глазами весёлые лица одноклассников. Не получалось достучаться до них. Никак.

– Послушайте, – с отчаянием сказал он. – Вы вообще представляете, как это? На улице зима, в домах не топят. На стенах иней. Воды нет, канализация не работает. За водой ходят на речку, и люди такие слабые от голода, что по дороге падают и умирают. Вы вот в столовую после трёх уроков несётесь как бешеные, потому что есть хочется. А люди две, почти три зимы жили без еды.

– А ты, типа, не несёшься? – возмутился Витька Гольц.

– Несусь. Я тоже есть хочу. Но это не тот голод. Тут поел – и какое-то время сытый. А они никогда не делались сытыми. Понимаете?

– Подумаешь, голод, – томно протянула Вертугина. – Я, когда на диете сидела, тоже голодала. Несколько месяцев. Привыкла, ничего. Теперь даже есть не хочется.

Валерка почувствовал, как его заливают бессилие и злоба. Как объяснять этой накрашенной курице, что диета и блокада – это разные вещи? Как передать этот слабый голос, который безнадежно говорит: «Я скоро умру»?

– У них в день был только маленький кусочек хлеба, – повторил Валерка.

– Ну и что, – фыркнула Леночка. – Я вообще хлеба не ем.

– Вертугина, – Валерка почувствовал, как холодная ярость стучит в затылке. – Ты что, вообще идиотка?

– Медведев! – одернула его Инна Ивановна. – Выбирай выражения!

– Хорошо, – Валерка сжал кулаки. – Выберу. Вот ты, Вертугина, сегодня завтракала?

– Д-а-а, – протянула Леночка. – У меня здоровое питание.

– Молодец. А что ты ела на завтрак?

– Смуууузи…

«Гламурная киса», – хотел сказать Валерка, но сдержался. Если устроить перебранку, ничего не докажешь. Парни, конечно, подключатся, оборжать девчонок они всегда готовы. А девчонки дружно нападут на парней. И будет шумно и весело, и все запомнят, что блокада в Ленинграде – это прикольно. Этого Валерка допустить никак не мог. И ради Мишки, ради всех, кто остался в страшной холодной зиме, он начал ещё раз.

– Смузи… Отлично. В магазине покупала?

– Что ты, – с оттенком превосходства отозвалась Вертугина. – Мне мама сама делает. Только из натуральных продуктов.

– Молодец твоя мама. А из каких продуктов?

– Авокадо, помидор, яблоко, сельдерей, – перечислила Леночка, загибая пальчики с безупречным маникюром. – А вчера – бананы, груша, виноград и грейпфрут.

Класс с интересом прислушивался к разговору. Кто-то зашуршал пачкой чипсов.

– А где мама взяла все эти продукты?

– Ну ты вопросики задаешь. К нам доставка приезжает каждые три дня. Привозит.

– Из магазина привозит?

– Откуда я знаю?

Валерка растерялся. Он не ожидал, что Леночка до такой степени не ориентируется в реальном мире. Но Мишка всё ещё оставался там, в темноте, и Валерка нашёл слова:

– Ну вот представь себе, что там, откуда привозят эти продукты, их больше нет.

– Как это нет? – захлопала Леночка длинными крашеными ресницами.

– А вот так. Враги город окружили и машины с продуктами не пускают.

– Тогда есть же какие-то запасы?

– Есть, – злорадно отозвался Валерка. – Только они когда-то закончатся. А новых продуктов не привозят. Потому что враги всё там же.

– Тогда надо уезжать куда-то, – повела плечиком Вертугина. – На свете много мест, где тепло и всегда есть продукты.

Она улыбнулась как телезвезда на шоу, сказавшая удачную фразу.

– Есть такие места, – язвительно ответил Валерка. – Только город-то окружен, ты забыла? Враги не дают выйти. Убивают.

Леночка снисходительно опустила ресницы:

– Ой, да ладно… Всегда можно договориться.

– С фашистами?

– Да с кем угодно, – Леночка красиво изогнулась. – Было бы желание. В конце концов, солдаты – всего лишь мужчины…

– Находились такие любители договариваться, – Валерка почувствовал, как падает планка. – Предатели назывались. А таких, как ты, называли немецкими подстилками.

– Медведев! – рявкнула Инна Ивановна.

– И-и-и-и! – взвизгнула Леночка.

Что-то возмущенно выкрикивали девчонки. Как кони гоготали парни. В этом шуме Валерка почувствовал себя контуженым – снаряд разорвался, уши заложило. Что-то происходит – и не с ним.

Он подошёл к своей парте, подхватил сумку и вышел за дверь. Его никто не остановил.

***

Вечером зазвонил домашний телефон. Мама взяла трубку:

– Да. Здравствуйте. Кого? Да, конечно… Что-то случилось?

Некоторое время она слушала, потом сказала Валерке:

– Тебя. Дедушка твоей одноклассницы.

Валерка взял трубку.

– Валера? – хрипловатый старческий голос подрагивал, как запись на старой пластинке. – Здравствуй. Я дедушка Лены Вертугиной. Можешь встретиться со мной сегодня?

– Могу, – согласился Валерка, а в груди тоскливо заныло. Ещё не хватало разборок с дедом.

– Тогда выходи во двор через полчаса.

– В какой двор?

– В ваш.

– Вы знаете, где я живу? – удивился Валерка и мысленно обругал себя за глупость. На домашний телефон дед звонит, значит, в школе взял номер. Там и адрес дали.

– Конечно, – старик засмеялся и тут же закашлялся.

– Вы к нам домой зайти не хотите?

– Нет, – голос у деда не злой, скорее, деловитый. – Удобнее будет на лавочке посидеть.

– Хорошо, – Валерка нажал «отбой».

Мама спокойно спросила:

– Дедушка к нам зайдёт?

– Нет. Он на улице предлагает встретиться.

– Куртку надень, там похолодало.

– Ладно.

Мама не волновалась, значит, дед не жаловался на него. Что же он сказал?

Через полчаса Валерка спустился во двор. На скамейке под деревом сидел старик в костюме, пальто и кепке. Валерка подошёл. Старик медленно поднялся.

– Валера?

– Да, это я.

– Меня зовут Валерий Михайлович. Присядем, тезка.

Они сели на скамейку. Валерка засунул руки в карманы – вечер становился холодным, сырым.

Старик негромко сказал:

– Моя дурёха пришла сегодня из школы и ревёт. Говорит, мальчишки её шлюхой назвали. И ты вроде как первый начал. Хорошо, что дочери моей дома не было, она бы взбеленилась. А так я начал расспрашивать, узнал, что ты вроде как доклад делал. Про блокадный Ленинград. А она вся у нас модная, про шмотки и айфончики только знает, а про войну ей неинтересно. Не знаю уж, как вы до таких слов договорились, да и неважно это. Не про то я поговорить хотел, что у подростков с языка соскакивает. А про то, почему ты всем этим заинтересовался. У тебя из старших кто-то в блокаде был?

– Нет, – пробормотал Валерка.

– У меня отец мальчишкой из Ленинграда вывезен. По Дороге жизни. Знаешь такую?

– Конечно, – нервно хмыкнул Валерка.

– Вот как так вышло, что ты знаешь, а моя внучка – нет? – словно сам у себя, спросил старик. Потом глянул на Валерку:

– Знаешь, я часто спрашиваю у себя: что я упустил? Как моя дочь такой клушей стала, что жизнь свою по салонам да по парикмахерским разматывает? Её муж, умница, работяга, мне больший сын, чем дочь родная… И внучка такая же растёт – лишь бы не делать ничего. Готовится себя продать подороже, мужа богатого выбрать… Я думал, может, я устарел, не понимаю чего, но раз ты, пацан, её шлюхой кроешь…

– Я не хотел, – пробормотал Валерка.

– Ты прав, парень, – вздохнул дед. – Вот в чём беда. Буду думать, что делать. Может, не поздно ещё про семью рассказать. Фотографий только нет, тогда мало кто фотографировал. Это сейчас каждый свой бутерброд со всех сторон снимает и в Интернет выкладывает. А раньше фотографирование давалось непросто…

Валерка только кивнул. А дед продолжил:

– Самое интересно, что у отца моего был фотоаппарат. Его премировали до войны, он учился на «отлично» и по пионерской линии командовал. Да пропало всё, и карточки, и фотоаппарат его. Он потом такой же купил, «ФЭД», и всю жизнь с ним не расставался.

– У него совсем-совсем ничего не осталось? – Валерка подумал, как это жутко: потерять не только всех родных, но ещё и все привычные вещи. Даже самой маленькой памяти от дома нет.

– Он хранил в бумажном пакетике немного соли.

Валерка вздрогнул. А дед задумчиво, словно по-прежнему сам с собой разговаривает, продолжал:

– Странной такой, темно-серой, с кусочками пепла. Пакетик со спичечный коробок. Никогда с ним не расставался, говорил, что вывез его тогда по Ладоге. Как этот пакетик с ним и детдом прошел, и армию – непонятно. Но вот смотри ж ты… Говорит, она ему жизнь спасла.

Валерка понял, что забыл дышать. Как, старик сказал, его зовут? Валерий… Михайлович?

– А где сейчас эта соль? – хрипло спросил Валерка.

– Когда отец умер, я был за границей, приехать не мог. Он неожиданно, от инфаркта… Дочь моя этими делами распоряжалась. Ну и повыкинула всё. Привезла только документы да «ФЭД» тот самый. Зачем, говорит, нам старый хлам… Хорошо хоть фотоаппарат не выбросила, прихватила на память.

– А папа ваш… Он потом уже в Ленинград не вернулся?

– Он военным стал, мы с ним всю страну объехали. Тогда по пять лет служили там, куда Родина пошлёт. Я и в степи жил, и на севере, и на западе, где по-русски уже не очень говорят. А в Ленинград только взрослым попал. Не хотел отец возвращаться.

– Понятно, – пробормотал Валерка. Мысли прыгали и не хотели укладываться в голове.

– Он вообще иногда чудил. Мама хотела меня в честь своего отца назвать Василием. А он упёрся – Валерка и всё. Так я и не узнал, почему, у нас в роду Валериев не было.

Валерка чувствовал, как под ним кружится скамейка. Он ухватился за планку сидения.

– Тебе нехорошо? – встревожился дед.

– Нет… Просто это тема для меня… Такая… Я не знаю почему, у меня никто в блокаде не был… Папа говорил, прадед мой на войне шофёром служил, а где воевал, никто не знает. Тогда не рассказывали про это. Знаю, что его контузило в самом начале войны, а потом ранило, и после ранения он приезжал в отпуск. Привез несколько фотографий, какие-то вещи на память. И снова на фронт ушёл. Последние письма из Германии приходили, а потом он пропал без вести…

Вертугинский дед покивал, но ничего не сказал. Валерка сидел и думал: как так вышло? Почему Ленка ничего не знает о своём прадеде, который чудом выжил в блокаде? Почему даже про Ленинград ничего не знает и не хочет знать?

И тут же спросил себя: а сам-то он много знает о своих прадедах?

– Ну, ладно, – старик встал. – Спасибо тебе, тёзка. Заставил ты меня подумать о жизни как следует. Может, рано я крест поставил на внучке-то. Может, достучусь.

Он протянул Валерке руку, как взрослому. Валерка пожал сухую, но крепкую ладонь старика.

***

… Машины шли по льду, моторы надрывались, снег забивал радиаторы. Водитель смотрел во все глаза, чтобы не въехать в затянутую тонким льдом воронку. Попадешь в неё – и сам погибнешь, и ребятишки.

На снегу показалось чёрное пятно.

– Объезжай! – закричал сопровождающий.

Шофер сбавил скорость.

На снегу лежало маленькое тело.

Сопровождающий прикрыл глаза:

– Едем, это не опасно. Ещё один.

Сопровождающий жил в Ленинграде. Он видел эти тела – маленькие и большие, лежащие на дороге. На снегу, на лестницах, в бомбоубежищах. И сейчас он видел – это просто ещё один мертвец.

Водитель в блокаде не был. Он видел множество разбомбленных деревень, расстрелянных и сожжённых детских скрюченных тел. Тех, кому помочь уже нельзя. А здесь, кажется, ещё можно.

Он остановил машину и выскочил на снег.

Мальчишка, закутанный в потерявшие всякий вид тряпки, оказался ещё теплым. В руке он сжимал что-то. Водитель осторожно разжал детские пальцы. В ладони лежал маленький фарфоровый слоник.

Водитель сунул фигурку в карман, мимоходом подумав: «потом отдам». И тут же забыл о ней. Обернулся к машине и крикнул:

– Живой!

– Поехали, – устало отозвался ленинградец.

– Как он сюда попал? – перекрикивая незаглушенный двигатель, спросил водитель.

– Какая разница? – пожал плечами сопровождающий. На этот жест у него, кажется, ушли последние силы. Поэтому он не возражал, когда водитель поднял ребёнка на руки и понёс в кузов.

Только потом, когда шофер сел на место, сопровождающий негромко сказал:

– Его нет в списке, и у нас на него никаких документов.

– Заткнись, – прорычал водитель, контуженый под Смоленском. – У нас большая страна. Неужели в ней не найдётся места для ещё одного пацана?