Голос

Глава 1

Я бежал не разбирая дороги. Утоптанная тропинка, будто выскользнув из-под ног, сменилась холодной травой. Ветки хлестали по лицу, шишки и мелкие камни больно впивались в босые ступни. Дыхание перехватывало. Вокруг уже сгустилась непроглядная тьма, а я всё летел, словно желая раствориться в гуще ночного леса. Каждый шаг лишь заводил дальше в чащу, куда ни поверни, чёрные кроны полностью прятали небо, а воздух становился таким плотным, что не вдохнуть.

Узловатый корень метнулся под ноги, влажная почва ударила в грудь, голень пронзила острая боль. В нос просочился прелый запах сырой земли, и, как ни странно, ужас от пережитого начал уступать место спокойствию. Сердце перестало гулко барабанить, дыхание выровнялось. Я вдруг ощутил себя частью леса, а не его гостем. Чувство чего-то родного обволакивало, прогоняя страх. Я сел и огляделся. Не так уж далеко удалось убежать: в стороне за деревьями можно было различить оранжевое зарево. Это горел дом, где прошло моё детство.

Я знал, что тот звонок изменит мою жизнь, почувствовал сразу, ещё не сняв трубку. Но даже не подозревал, через какой ад придётся пройти, прежде чем обрету душевное равновесие. Вдыхая запах гари вперемешку с ароматом хвои и мокрой травы, я лёг на землю и готов был закричать от восторга.

***

Я не до конца осознал, что уже вынырнул из кошмара. Потная простыня липла к спине. Снились похороны. Смутно знакомые люди столпились у открытого гроба, прощаясь с покойным. Из-за спин никак не удавалось разглядеть, кто он. От этой неизвестности внутри всё коченело, дрожали ладони. Я принялся протискиваться сквозь толпу, которая вдруг разрослась, казалось, до сотни человек. Лица оборачивались ко мне: застывшие, словно маски, немигающие стеклянные глаза. Это они покойники. Они, а не тот, кого скоро засыплют землёй. Один мертвец распахнул чёрную пасть и жутко завыл. Пожарной сигнализацией, сиреной скорой… трелью мобильника.

Давно забытая мелодия продолжала терзать уши, пока взгляд не отыскал каждый предмет на картине напротив. Лишь осушив стакан воды с прикроватной тумбочки, я провёл дрожащим пальцем по экрану.

— Извини за звонок, — хрипло сказала мать и кашлянула, прочищая горло. — Не могу тебе это писать. Нужно… произнести вслух, — в её голос просочилась горечь.

Такое начало не сулило ничего хорошего.

— Отец… отец погиб, — наконец выдавила она. — Приезжай, если сможешь.

Я уехал из Зайцево едва стукнуло восемнадцать. Мечтал об этом всю сознательную жизнь. Как только областное художественное училище, куда я отправил работы, прислало приглашение, собрал нехитрые пожитки. Родители довольно холодно отреагировали на эту новость, но отговаривать не стали. Как и провожать. На крыльце мать молча вручила пакет со съестным в дорогу, отец сдержанно кивнул. Я прошёл через двор, задержавшись на минуту у будки, чтобы погладить Трезора, хлопнул калиткой и покатил чемодан по сельской дороге. Ни разу не оглянулся.

Им совершенно не было до меня дела. Обут, одет, накормлен, обеспечен под завязку карандашами и красками — да, но никогда не обласкан. Не помню, чтобы кто-то из предков меня хоть раз обнимал. Единственным любящим существом был лохматый Трезор, что при всяком удобном случае ставил мне на колени тяжелые лапы и тыкался в лицо холодным мокрым носом. Родители ни за что бы не позволили забрать собаку, даже если бы переезжал не в общагу.

Вчера я вернулся. От станции до развилки доехал на попутке, но дальше пришлось топать пешком. Шагал торопливо: солнце уже коснулось верхушек пока далёкого леса. Но я точно помнил: ещё около километра, и он подойдёт вплотную к дороге. До ломоты в висках хотелось проскочить это место прежде, чем опустятся сумерки.

Из густой травы обочины выскочил заяц. Замер на растрескавшемся асфальте, прижав уши. Я остановился как вкопанный и уставился на него. Зверёк смотрел прямо в глаза, пристально, не мигая. Круглый чёрный зрачок практически перекрывал янтарную радужку.

Детские суеверные страхи мгновенно всплыли в памяти. Зайцев в округе всегда было множество, отсюда, наверняка, и название посёлка. Но встретить его вот так, на дороге, считалось скверной приметой. Положено было тотчас повернуть назад, а если это невозможно, произнести заговор. И ни того, ни другого я сделать не мог. «Тебе, косой… тебе — мох… что же там дальше? — лихорадочно крутилось в мозгу. — Тебе, косой, — пень да колода, а мне — путь да дорога!»

Зверёк шевельнул ушами, дёрнул носом, на секунду показав крупные желтоватые резцы, и в несколько прыжков скрылся в траве по другую сторону дороги. Ноги сами пустились бегом. Набитый рюкзак тяжело хлопал по взмокшей спине, но я остановился отдышаться только когда вдалеке из-за невысокого холма показалась первая крыша. Вокруг уже сгущались сумерки.

Теперь я шёл спокойно, произошедшее полчаса назад казалось ребяческой глупостью. Узкие улицы посёлка с частными домиками по обеим сторонам дороги освещались тусклыми фонарями. В бледном луче одного из них у знакомой калитки стояла мать. Неподвижная фигура в старом плаще и плотно облепившем голову платке напоминала призрака. Этот образ я обязательно перенесу на холст, как только вернусь в город. Только шум ветра и стрекот кузнечиков нарушали ночную тишину.

Подойдя ближе, я заметил на лице матери слёзы. Она развела руки и дождалась, пока я сам шагну в объятья. Наши с ней первые объятья.

— Спасибо, что приехал, — она холодно похлопала меня по спине. — Пойдём в дом.

Пока я следовал за ней по плохо залитой бетонной дорожке, не давала покоя одна мысль. Что-то было не так, но никак не понимал, что именно. Слишком много времени прошло. Слишком.

В доме за десять лет ничего не изменилось. Небольшая двухэтажная постройка с иконами, скрипучими полами и паутиной под потолком. Только теперь в центре гостиной стоял гроб. Закрытый. Обращённый ногами к выходу, а головой — как и положено, к тем самым иконам. Я подошёл ближе и хотел приподнять крышку, но мать схватила меня за запястье.

— Не стоит смотреть, покалечился сильно.

Я достал планшет, написал в редакторе «что случилось?» и развернул экран.

— Чинил крышу и свалился на бетонную дорожку. На кой только заливали? — она снова всхлипнула.

Мы перекинулись ещё парой банальных фраз, но больше вопросов про отца я задавать не стал. Мать не предложила мне ужина с дороги, да и в целом вела себя так, будто я сосед, зашедший на пару минут в гости. Не обращая больше внимания ни на гроб, ни на меня, она принялась возиться на кухне. А я, пожелав ей спокойной ночи, отправился спать в свою комнату на второй этаж.

***

Босые ноги утопали по щиколотку во влажной чёрной земле, каждый шаг сопровождался жирным чмокающим хлюпом. Кладбищенские кресты покосились, один не удержался, упал прямо передо мной, взметнув грязные брызги. В отверстии, где раньше находилось подгнившее основание, тут же показались полуистлевшие пальцы, принялись с остервенением разрывать почву. Следом вынырнул обтянутый сморщенной кожей череп. Челюсть ходила ходуном, несмотря на отсутствие языка, мертвец шипел: «ты… ты сгниешь в земле», и продолжал выкарабкиваться. Я отшатнулся и оказался на краю свежевырытой могилы, едва удержал равновесие, чтобы не свалиться в яму. Оглушительно каркнул откуда-то сверху ворон. Под ноги метнулся серый верещащий комок. Заяц дёрнул ушами и впился зубами мне в лодыжку. Нога соскользнула, руки беспомощно взметнулись, в спину липко ударило. Снизу потянуло невыносимым адским жаром.Последнее, что уловил теряющий фокус взгляд: множество костлявых рук бросают сверху горсти земли.

Я резко вскинулся, но тут же снова осел на тугую неудобную подушку. Попытался успокоить сердце, затем осторожно сел на кровати и, всё ещё задыхаясь, посмотрел на ступни — убедиться, что не испачканы землёй. Если в городе у меня был целый ритуал высвобождения из кошмаров: стакан с водой на тумбочке, включённый ночник, картина перед кроватью, глядя на которую я понимал, что уже не сплю, то здесь мне предстояло пережить ночь своими силами. Вместо ночника — фонарь, светящий в окно, вместо собственной картины — икона Богоматери в углу. Рука пошарила справа, но ощутила лишь пустоту. Вода была не там. Эмалированная кружка белела на подоконнике.

После таких пробуждений никогда не удавалось заснуть сразу. Я поднялся и подошёл к окну, сделал несколько судорожных глотков. По отливу барабанили частые капли. Вдалеке за пеленой дождя угадывались чёрные островерхие ёлки. В детстве я наслушался жутких сказок про эти места – детвору ни под каким предлогом не пускали в лес, только со взрослыми, да и те, если ходили по грибы-ягоды, не дальше, чем на полкилометра, где рос светлый березняк. Только не в ельник.

Лес Честной — имя, которое произносили шёпотом и тут же крестили рот. Стихия, что принимает любое звериное обличье. Волк рвёт на части. Заяц, перебежавший дорогу, путает следы, заводит в топь. Лис, если увидит девушку, притворится заплутавшим путником, соблазнит и оставит скверное дитя. Но истинный его облик — великан, возвышающийся над кронами, и один его шаг был способен стереть с лица земли всю деревню. Хозяин чащи.

Я прижался разгорячённым лбом к стеклу, пытаясь убедить себя в том, что никакого чудовища за верхушками деревьев нет, и взгляд уловил движение во дворе. Сначала решил: показалось, но, приглядевшись, различил тёмный силуэт. Не обращая внимания на ливень, кто-то медленно брёл прямо сквозь грядки. Я зажмурился и снова открыл глаза, мельком взглянул на икону. А когда вновь посмотрел наружу, человек остановился в нескольких метрах от крыльца и поднял голову. За мгновенье до того, как рывком отпрянуть к стене, я успел разглядеть лицо матери. Но странным показалось мне даже не то, что она ходила куда-то ночью в такую погоду – в руках у неё блестело белой эмалью ведро.

Окончательно осознав, что заснуть теперь точно не получится, я достал планшет. Вытащил стилус, инструментом выбрал карандаш. Торопливо сделал первый набросок: мать во дворе. Вид сверху, лицо — пара линий, остальное — свет, чёрточкой — плотно сжатые губы. Волосы были покрыты платком, но я изобразил их такими, как помнил раньше: вьющимися, непокорными, разметавшимися по плечам. Белые пальцы сжимали чёрную ручку ведра. Выбрал краски, добавил контрастных теней размашистыми тёмно-серыми мазками, перешёл к следующему.

Выкапывающийся из земли мертвец. Отвисшая челюсть, распахнутая в крике, череп с остатками волос. Дальше. Разверстая могила. Вид снизу. Скрюченные пальцы множества рук бросают комья земли, брызги грязи в воздухе. Дальше. Плотоядный заяц с бельмами вместо глаз, зубы гротескно увеличены, морду покрывают крупные тяжёлые капли. Чёрное и белое, белое и чёрное, свет, тени, блики. Дальше, дальше, дальше.

Выдохся лишь с первым лучом, прочертившим комнату насквозь. Вспомнил, что хотел ещё набросать, как мать стояла под фонарём в нашу первую за десять лет встречу, но пальцы уже выронили стилус. Глаза слипались. Я откинулся на подушку и погрузился в спасительное серое ничто.

***

Проснулся от криков на улице, когда солнце поднялось уже высоко и заливало всю комнату.

— Ублюдок твой вернулся! Видела, как ты встречала его вчера вечером! Что, хочешь ухандохать не только мужа, но и отребье своё?!

— Пошла вон отсюда!

— Будь ты проклята! Ведьма!

Я выглянул в окно и увидел, как мать вытолкала за калитку сварливую тётку. Бабу Любу я узнал сразу, хоть годы и наложили на неё неизгладимый отпечаток. Терпеть её не мог: вечно шпыняла, не позволяя играть с внуками. Я спускался по ступеням, когда мать вошла, хлопнув дверью. Она смотрела так, словно только что вспомнила о моём приезде.

— О, ты проснулся, — мать отвернулась, чтобы запереть замок, но я успел заметить, как натянутая улыбка соскользнула с её лица. — Завтракать будешь?

Я кивнул. Она не увидела, как обычно. Ответ и не требовался. Решение всегда принималось прежде, чем я успевал накорябать что-то в блокноте. Вот и теперь она уже топала на кухню.

Нарезав бутерброды, мать открыла шкафчик, в котором помимо посуды стояли десятки баночек с разными травами, достала тарелку. Раньше травы всё лето сохли под потолком, будоража обоняние пряным ароматом, один пучок сменял другой, отправляясь после просушки в деревянную ступку для измельчения. Ступка исчезла со стола, как и сухие веники из-под потолка, как и запах. Когда мать повернулась, то увидела экран планшета, на котором было напечатано: «больше не знахарка?»

— Да какой там, — отмахнулась она и принялась нервно помешивать ложечкой чай, — ты же помнишь, наверное, перед тем, как уехал, что… — она опустила взгляд, — что люди начали помирать. Мор был, как есть, я пыталась лечить. А фельдшер из района приехал и сказал, от снадобий моих вся беда. Поверили.

Фельдшер уже был после отъезда, но отчётливо помню, как ходили с родителями на кладбище чуть ли не каждую неделю. Как гробы один за другим опускались в землю. Как местные уже тогда бросали в спину матери проклятья, а отец пытался оградить её от этого, но не смог.

«Ты же ничего плохого не делала?» — написал я.

Её рука, протягивающая тарелку с бутербродом, заметно подрагивала.

— Я? Знаешь, что я считаю, сынок? Самогонку хлестать им всем надо меньше было.

***

Мой психолог утверждал, что все проблемы из детства. А у меня этих проблем было навалом. Холодная отчуждённость родителей, косые взгляды соседей, что сначала ходили к матери за лечением, а потом за глаза называли ведьмой. Немота. Обычно рождаются глухонемыми, но слышал я прекрасно. А когда увлёкся рисованием, мои странные картинки предоставили новую пищу для толков. Теперь я вернулся к корням. Может, получится наконец найти ответы на вопросы, мучавшие меня всю жизнь.

Жаль, что Ефимыч уже умер. Хороших всегда забирают раньше, а вот… Бабу Любу хоть и согнуло в три погибели, ничего, держится. Дядька Илья Ефимыч заменил мне и деда, и отца. Он знал язык жестов и учил меня говорить руками. Пусть в Зайцево это умение было бесполезным, но уехав, я быстро нашёл своих. Ни отец, ни мать, не собирались осваивать ради сына эту хитрую науку, да и зачем, если смысл сказанного до меня доходил и так.

После завтрака ноги будто сами понесли меня по уходящей за деревню тропинке – туда где белела часовня и топорщились кресты. На кладбище, несмотря на весёлое летнее солнце, мне стало неуютно в окружении могил. Именно они мне снятся каждую ночь. Именно из-за них я лечу голову. Из-за них и родителей, которые относились ко мне, как к чужаку. Но уйти я уже не мог.

Могилу Ефимыча я нашёл не сразу: за десять лет погост вырос в размерах. Облезлые искусственные венки, ржавая оградка с облупившейся краской, сорняки. Я немного посидел на рассохшейся лавочке, но так и не смог выдавить из себя слёз.

— Ублюдок! — раздалось в стороне.

С тропинки на меня смотрели колючие глаза старухи. Погружённый в свои мысли, не слышал, как она подошла. Стукнув клюкой о землю, она сплюнула и пошла прочь. Я ринулся за ней, в два шага нагнал, тронул за плечо, чтобы обернулась. Лица её так и не вспомнил.

«Вы знаете кто я?» — написал я на планшете первое, что пришло в голову.

Старуха долго вглядывалась в экран, а потом посмотрела на меня.

— Ещё б не знать отпрыска ведьмы! Твоя мать сгубила моего Коленьку! Он два дня узлом вязался после еёних-то трав!

«Она не делала ничего плохого» — появилось на белом экране.

Старуха придвинулась совсем близко, я чувствовал её гнилое дыхание.

— А ты спроси, куда её пес делся, ведь еще пару дней тому назад лаял как оглашенный. Спроси, как Степан, царствие небесное, мог случайно упасть на бетон. Спроси, на худой конец, где она ночами шляется, ровно нечисть какая. Небось сюда на погост ходит, грехи отмаливать, прощение у умерших просить.

Я начал печатать, но старуха размахнулась и больно треснула меня своей палкой. Планшет выпал из рук, шлёпнулся в траву. Не разбился, но что-то заело в нём от удара. И на экран вывелось изображение моего последнего наброска: безобразный, дьявольски оскалившийся заяц – отражение терзавших меня кошмаров. Бабка ошарашенно таращилась на рисунок. Поздновато спохватившись, я резко нагнулся, поднял планшет, прижал к груди.

— Отродье лукавого! — прошипела старуха. — Сдохнете вы очень скоро, помяни моё слово!

Только когда она скрылась за деревьями, я понял, что было не так дома. Никто не встретил чужака сердитым лаем. Когда я уезжал, Трезор был почти щенком. И не дожил нескольких дней до моего приезда. Будка была пуста.

***

В деревню возвращаться не хотелось. Внутри противно шевелился скользкий холодный комок. За каких-то пару дней моя тихая уединённая почти безоблачная жизнь снова скатилась в прошлое, из которого я много лет назад сбежал. От одной мысли, что снова придется побывать на похоронах, бросало в дрожь. Соблюсти все приличия и — сразу назад, в маленькую студию, куда частенько заходят друзья, к холстам и краскам, готовить очередную выставку. Я не заметил, как выбрался с кладбища, обогнул невысокий холм, заросший малинником, просто мерил шагами тропинку. А спустя минут десять вокруг шумел светлый берёзовый лес. Я увидел в траве семейку поганок и уже занёс кроссовку, чтобы сбить бледно-серые шляпки, выместить досаду, но внезапно остановился.

Эти белые в чёрных корочках стволы, этот солнечный свет, просачивающийся через листву, уходящие вдаль тропинки и свежий воздух успокаивали. Я вдохнул полной грудью и медленно выдохнул. Высоко в кронах деревьев весело пересвистывались птицы.

На поляне поодаль валялась старая покрышка. Смотрелась она здесь абсолютно нелепо, но лучшего места, чтобы отдохнуть, я не нашёл. Плюхнулся в центр, подняв в воздух тучу какой-то золотистой ароматной пыльцы, достал планшет, негромко включил любимую музыку. Тёплая нагретая солнцем резина удобно обволакивала, словно кресло-мешок, напротив открывался потрясающий вид. Я начал рисовать и так увлёкся, что совершенно забыл про проклятия старух, про мертвого отца в гостиной, про мать-ведьму. Впервые за долгое время набрасывал пейзаж с натуры — нежный и умиротворяющий.

Отвлёкся, когда почувствовал, что света не хватает. Только что на небе не было ни облачка, а теперь тяжёлая туча заслонила солнце. Нужно спешить: не хотелось промокнуть до нитки и к тому же испортить планшет. Я поднялся и, развернувшись, упёрся в частый ельник. Как?! Покрутился на месте. Берёзы исчезли, как и поляна, птицы умолкли, мрачные ёлки обступали тесным кольцом, в центре которого торчала растрескавшаяся покрышка. Колючие лапы гнулись под порывами внезапно налетевшего ветра, тянулись ко мне, словно желая схватить. Либо разыгралось воображение, либо вдалеке кто-то жутко завыл. Я не знал, в какую сторону бежать, все тропинки растворились, их заслонили хвойные заросли. Кольцо всё сужалось, будто намереваясь навсегда оставить меня в этом лесу. Я почувствовал себя слабым и беспомощным, ведь не мог даже закричать. Поэтому крепко зажмурился, убеждая себя, что это сон. Я проснусь. Обязательно проснусь в кровати через мгновенье. Это не может быть правдой.

— Подай ключ на двенадцать, — раздался откуда-то снизу смутно знакомый голос. — Эй, ты ещё и оглох что ли?

Я открыл глаза. Планшета в руках не было. Леса вокруг тоже. Передо мной из-под старой Нивы торчали поношенные пыльные сапоги. Справа – некрашеный деревянный стол, покрытый разбросанными в беспорядке инструментами.

Мужик на подкатном лежаке выдвинулся наружу и уставился на меня. Ефимыч?!

— Ну ты чё замер-то? Привидение увидел?

Наверное, лучше бы привидение. Это был, безусловно, Ефимыч, живой, словно двадцать лет назад. Без рубашки, как и всегда, когда чинил машину. Но в животе зияла огромная рана. Лоскут кожи с мясом свешивался на ремень. Из месива плоти выглядывали скользкие, похожие на только что начинённую кровяную колбасу, кольца кишок. К горлу подкатило. Я отвернулся, пытаясь взять себя в руки, сделал первое, что пришло в голову: осмотрел стол и нашёл нужный ключ. Не глядя, протянул ему.

— Спасибо.

Он сжал инструмент и нырнул обратно, подтянул что-то под своей ласточкой, вновь выкатился. Неожиданно твёрдо поднялся на ноги, вытер руки тряпкой и сел в облупленное кресло напротив. Кровь заструилась вниз, пропитывая обивку и штаны. Он не обращал внимания.

— Ну рассказывай, что у тебя случилось? Опять гости дома?

Это была его пристройка, где мы часто проводили время. Я неуверенно оглядывался, будто впервые здесь оказался. На замусоренном полу топтались кроссовки тридцать третьего размера, да и Ефимыч явно видел перед собой восьмилетнего пацана. А этот мальчик в свою очередь в упор не замечал почти вываливающиеся наружу внутренности дяди Ильи. Я взял его пальцами карандаш и начал писать.

«А ты веришь в…» – коряво вывел я на тетрадном листке.

— Нет, нет, — Ефимыч вырвал листок, смял его и бросил подальше. — Как я тебя учил?

Я направил указательный палец на него. Положил ладонь на грудь в районе сердца и сделал движение вперёд и вниз. Приподнял брови. Растопырил пальцы на обеих руках и поднял на уровень головы. После – согнул пальцы «когтями» и скорчил злобную гримасу.

— В лесное чудовище? — Ефимыч повторил мой последний жест. — Ты что, опять баек наслушался от старух?

Я пожал плечами.

— Вера — такое дело, знаешь, брат... — он вздохнул и прищёлкнул пальцами в воздухе, подбирая слова. — Если ты во что-то поверил, вот оно для тебя уже и существует. А так — сказки всё это, конечно. Хотя с другой стороны: легенды без причины не рождаются.

Ефимыч встал, стащил со спинки кресла перепачканную машинным маслом тельняшку, натянул. Под ней мгновенно расплылось багровое пятно, но я был рад, что не придётся больше таращиться на омерзительную рану. Он подошёл к самодельному стеллажу, взял с полки пачку «Явы», закурил. Где я: во сне, галлюцинации, искажённом воспоминании, запертый в сознании ребёнка, которому рассказывают, что всё относительно?

— Это как с богом, как с чёртом. В бога-то веришь?

Я давно уже перестал, но ребёнок кивнул.

— Ну вот, так же и с лесом — если перестанешь его бояться, и будешь уважать — он тебя не тронет. Если будешь видеть в каждом стволе мрачный силуэт — значит лес и правда полон чудищ, — Ефимыч сделал паузу и ткнул в мою сторону узловатым пальцем. — Но ты всё равно не ходи туда один, понял?

Я снова кивнул. Но этот мальчик двадцать лет назад боялся не столько леса. Он боялся монстров страшнее — тех, что приходят к матери за лечением, а сами, будто невзначай, щупают грубой рукой пониже спины, пока отца нет дома, или напаивают до беспамятства.

Моя восьмилетняя копия долго вспоминала, как показать «уважение», и после нескольких неловких попыток изобразила ладонью нежное поглаживание.

— Ты имеешь ввиду, что значит «уважать» лес? Ну, — Ефимыч глубоко затянулся, — костры там не жечь, к примеру. — Он помахал передо мной зажигалкой. — Птиц из рогатки не бить, гнёзда не разорять. Ты же этим не балуешься?

Я помотал головой.

Он снова затянулся, выпустил дым. Вдруг уставился в стену стеклянным немигающим взглядом. И замогильным голосом произнёс:

— А ещё лес хочет жрать. Мы — хищники, истребляющие животных ради еды. Но на каждого хищника найдётся зверь покрупнее. Тот, кто будет питаться нами. Во всём должен быть баланс…

Я резко метнулся к выходу, уронив деревянный стул. От грохота Ефимыч словно очнулся, тряхнул головой и заговорил уже обыденно:

— Эй, да ты чего? Я ж не ругаю… А давай-ка чайку?

Я помотал головой, пятясь к порогу.

— Да посиди ты ещё. Пока дома всё не утрясётся.

Он подошёл, положил руку мне на плечо, несильно сжал. Восьмилетний мальчик поёжился, его частый пульс грохотал у меня в висках: мы всё слышали вместе. Взрослый я решил выудить из Ефимыча больше, раз уж представился шанс.

Детские руки неумело повторяли годами отработанные мною жесты, фраза сложилась коряво: «Может ли происходить то, о чём думаешь?»

— Что ты имеешь в виду? Представил и сбылось?

Кивок.

— А что ты представил?

Мальчик отвёл взгляд. Колени дрожали.

— О чём ты думал?

Ладонь Ефимыча сжала плечо сильнее. Я дёрнулся, попытался вывернуться и не смог. Дядя Илья грубо прижал меня к стене.

— О чём ты, твою мать, думал?!

Он перешёл на крик. Тыкал в лицо зажжённой сигаретой. Сверлил звериным взглядом.

— Что из твоих мыслей сбылось?! Ты… Ублюдок!

Он размахнулся, я зажмурился, ожидая неминуемого удара. Но его не последовало. Когда я открыл глаза, вокруг шелестел залитый солнцем лес.

Я практически потонул в покрышке. Футболка промокла от пота, планшет с незаконченным пейзажем валялся рядом. Спереди на джинсах темнело зловонное пятно. Твою ж мать.

Это был не кошмар и не воспоминание. Ефимыч никогда не относился ко мне так. Даже пальцем не трогал. Я оказался в худшей версии событий прошлого. В кастрированной вселенной, где всё гораздо мрачнее и ужаснее. Нет, это не сон. Это проделки лесного Хозяина. Он говорил со мной.

***

Когда я вернулся, первым делом проскользнул наверх переодеться, после пошёл на кухню. На плите посвистывала скороварка с будущим холодцом, от кастрюли рядом несло густым капустным духом. Мать лепила пироги к завтрашним поминкам. Она хотела налить мне щей, но кусок не полез бы в горло. Я покачал головой.

— Ну чайку хоть выпей.

Заварочник уже прел на столе в пёстрой тряпочной грелке. Я вспомнил, как совсем недавно «чайку» предлагал мне Ефимыч, и плечо неприятно дёрнулось. Но чаю действительно хотелось, я достал из шкафчика кружку, щедро плеснул заварки, долил из пузатого чайника кипятка. Кухонные запахи перекрыл аромат трав.

«Что это?» — напечатал я и сунул планшет под нос матери.

— Что — это? — спросила она, выделив голосом последнее слово, и повернулась.

Я показал на кружку.

— Чай травяной. Мята, мелисса, чабрец. Обычный только будоражит, а такой успокаивает. Ты ж до света колобродил, слышала.

Мать вновь занялась пирогами. Я слегка пригубил душистый напиток. Она знала, что я не спал, может, даже заметила тогда, в окне: свет падал прямо в комнату. Нет, точно видела. И понимала: я её тоже. А теперь пыталась убедить, что лишь уловила движение за стенкой.

«Куда ты ходила ночью?» — набрал я и сунул гаджет прямо в покрытые мукой руки. Нажал пару кнопок и показал мой ночной рисунок.

— Давай-ка завтра об этом. Смотри, сколько всего успеть надо. Как помин закончим, всё растолкую.

Забывшись, я начал взволнованно жестикулировать, затем спохватился, забрал планшет, написал: «Я помогу с готовкой, просто ответь!»

— Стряпня — бабье дело, не лезь, — произнесла мать раздражённо, но тут же сменила тон на почти ласковый. — Чаёк пей, да ложись. Выспаться тебе надо, завтра дел невпроворот. А поговорить успеется.

Я шлёпнулся на табуретку, в несколько глотков выхлебал остывший чай. Собрался было напечатать гневное «СЕЙЧАС» с длинным хвостом из восклицательных знаков, но руки безвольно повисли, голова пошла кругом. Я ощутил себя вдребезги пьяным. Мать ахнула.

— Что ж ты залпом-то? — растерянно пробормотала она. — Его ж потихоньку надо...

И едва успела подхватить падающее тело.

Спотыкаясь на каждой ступеньке, я с помощью матери всё же кое-как добрался до спальни, рухнул в постель, не раздеваясь. В отдалившемся на световые годы сознании ползала какая-то мысль, но ухватить никак не удавалось.

***

Тесные стенки сдавили с боков закоченевшее тело. Не пошевелиться. Тень на мгновение заслонила свет, тёплое, влажное прикоснулось ко лбу и пропало. Солнце слепило, видеть получалось лишь урывками, когда незнакомые люди всё подходили, подходили, подходили, наклонялись надо мной, целовали. Холод пронизывал насквозь, и только в одной точке на лбу пульсировало тепло. Я лежал в гробу, а у ног маячила прислонённая крышка. Хотел позвать на помощь, но не смог. Никогда не мог.

Справа показался отец. Молодой, поджарый, каким я его запомнил тогда. Но он, в отличие от других, не собирался меня целовать. Смотрел куда-то вдаль. Слева возникла мать. Гораздо старше отца, в точности такая, какой видел её накануне. Эти двое взглянули вниз и кивнули друг другу, соглашаясь на ритуал, занесли над гробом огромные ножи, солнце блеснуло на лезвиях. Родители синхронно воткнули их в мою грудь. Я не почувствовал боли. Только страх. Дикий, нутряной ужас. Они смотрели мне прямо в глаза, лица не выражали ни скорби, ни сожаления. Рванули ножи каждый в свою сторону, захрустели рёбра, кровь залила кромсающие меня руки. С восторженной улыбкой мать осторожно вынула из меня, словно сокровище, медленно пульсирующее багряное сердце, подняла вверх. Я увидел, как оно заслонило солнце.

Я открыл глаза, но ещё долго не мог пошевелиться. Голова гудела, тело ощущалось ватным, будто с жестокого похмелья. Мысли беспорядочно наслаивались одна на другую. Кошмары смешались с реальностью. А что, если и нет этой грани? Что, если кошмар – продолжение действительности? И всё, что показал мне лес, – правда?

Он хочет жрать. Хочет подношений. Всё сложилось, как кусочки пазла. Вываливающиеся кишки Ефимыча. Моё вырванное из груди сердце. Мать, таскающаяся с ведром в лес. Слухи, что она перетравила половину своей деревни. Я не хотел в это верить, но... Чёрт, да гори оно гаром, это Зайцево! И дом этот вместе со старухой, возомнившей себя ведьмой, вместе с гробом… Был только один способ проверить, сошел ли я с ума, или мои родители и вправду гребаные сектанты.

Отдышавшись и окончательно сбросив морок, я на нетвёрдых ногах подошёл к окну. Со стороны леса к дому, как и накануне, приближалась тёмная фигура. Сердце вновь заколотилось, на висках выступил пот. Всю жизнь я не решался задавать вопросы, всю жизнь убегал. А ответ был там, внизу.Сейчас она мне всё расскажет!

Я заставил себя спуститься. Тусклый луч фонаря падал в окно, освещая открытый гроб. Крышка стояла рядом. Я замер на последней ступеньке, прогоняя мысли о восставших мертвецах. Шаг за шагом приблизился к гробу и не поверил глазам. Отцовское тело было полностью обнажено и жутко искромсано. Белая обивка гроба пропиталась кровью. С плеч и предплечий неряшливо срезаны большие куски плоти, то же с бёдрами и одной голенью, на месте живота зиял огромный разрез. А лицо… выражало безмятежность. Меня едва не стошнило, я отпрянул и уперся спиной в стену. В чувство меня привёл только громкий дребезг катящегося по полу ведра. На пороге стояла мать.

— Ты не должен был это увидеть, — с досадой сказала она. — Думала до утра отрубишься, доза-то лошадиная. Но тебе всё нипочём, отродье лесное!

Я боролся с рвотными позывами, зажимая рот рукой. Оглядывался в поисках планшета, но тот остался на кухне. Он оказался не нужен. Мать всё поняла по моему взгляду.

— И не зыркай на меня так. Ублюдок, как есть. И слёзы зазря не лей – не отец он тебе, — она махнула рукой в сторону гостиной. — Твой отец… — она запнулась, не желая произносить это вслух. Но взгляд за окно в сторону леса и сомкнутые пальцы, проделавшие путь ото лба к плечам через грудь, сказали всё за себя.

Мать медленно прошла на кухню, я, шатаясь, плёлся следом. Даже не обернулась на меня — смотрела в окно, подобрав с разделочной доски нож. Рассеянно вертела его в руках.

— Степан взял меня в жёны уже на сносях, мол, ребёнок его. Пособник нужен был, а кто ж ещё согласится? Такая вот только. Но шила в мешке не утаишь, пошли пересуды.

Я сполз по стене, схватившись за голову. «Отродье лесное» — пульсировало внутри, отдаваясь в висках острой болью. А ведь меня уже трижды сегодня назвали ублюдком. Именно им, неродным, нежеланным ребёнком, я себя и ощущал всю жизнь.

Мать тяжело вздохнула и на миг оглянулась.

— Сказки, что рассказывают детям про эти места — не байки, Лес Честной существует. Перестанешь кормить Хозяина: мигом проглотит деревню. А ты — его сын.

Заяц спутал следы, лис притворился юношей, это были не легенды, не видения. Планшет валялся на столе, но я был не в состоянии встать за ним.

— Едва ты вылез из меня, начал орать как резаный. День и ночь. Я белый свет возненавидела. Однажды просто закрыла тебе рот ладонью, а потом почувствовала, что не дышишь. Ночью мы положили труп на алтарь, куда куски носим. Но Он вернул тебя. Наутро ты появился на крыльце на подстилке из листьев, живой. И с тех пор не издал ни звука.

Мать смотрела в окно, словно разговаривала с лесом, а не со мной.

— Хотела после поминок рассказать, но чего уж теперь… Степана не стало, ты должен занять его место, одна я не справлюсь. От чужого-то до похорон кусок не отрежешь, выкапывать покойничка приходится, а опосля обратно землёй засыпать, да так, чтоб не видно было, что могилку ворошили.

Я неуверенно поднялся на ноги. Мысли бешено плясали. «Кто же я? Кто я?! Быть не может! Она сошла с ума от горя! А даже, если нет: чёрт с этим посёлком, — колотилось в мозгу, — ни за что не буду в этом участвовать! Уехать, сбежать сейчас же!» Но всё, что я мог — вытянув вперёд руки, отчаянно мотать головой.

— Сынок, — мать шагнула вперёд, всё так же сжимая нож, — я не могу тебя отпустить. Без нас посёлку конец. Сам помнишь, как местные один за другим уходили и не возвращались – один раз не покормишь, и понеслось. А так: помер и помер, пусть иногда приходится травки в ход пустить, — мать горько усмехнулась, — Трезора эта тварь не приняла.

Вместо того, чтобы бежать к выходу, я бросился в гостиную. Окно с оглушительным грохотом разбилось. Бутылка с горючей смесью оказалась прямо в гробу. Первой вспыхнула обивка.

— Ведьма! — донеслось с улицы.

— Горите в аду! — противный голос бабы Любы.

В другое окно влетел ещё один коктейль, вспыхнула штора. На кухне раздался звон стекла.

Огонь молниеносно начал пожирать дом. Мать ринулась к выходу, но дверь оказалась подперта. Голоса снаружи не смолкали. В отчаянном порыве я схватил крышку гроба, выставил перед собой, словно щит, и прыгнул в окно. На местных вид вылетающего из окна гроба произвёл впечатление. Они расступились, таращились, не решаясь подойти. Не теряя времени, я вскочил на ноги и побежал прочь.

Лёжа в лесу на остывшей земле, я прокручивал про себя слова матери. Вот что мне не давало покоя всю жизнь. Сказки про чудовище в лесу были правдой. Только чудовищем оказался я. Я — часть леса. Проклятие деревни. Я попытался закричать, но из открытого рта раздалось лишь пение птиц, шелест листьев, уханье сов, скрип сухих веток.

Я вспомнил всё в мельчайших деталях. Как к матери приходили лечиться местные. А потом за глаза называли ведьмой. Или потаскухой. А меня гнали от каждого двора. Лёжа перед сном, я молился о том, чтобы они сдохли. И они дохли. Дело было не в травах. А во мне. Лес не принял сына, но передал часть сил и вернул, чтобы он продолжал питать его. Я — монстр из местных легенд. Я — ублюдок без голоса, но с сокрытой внутри тёмной силой.

И теперь я был по-настоящему дома.