Глубинное зелье

Глава 1

В местечке Сорокино болото всё пропиталось грехом и перегаром. А главным грешником был староста Гаврило Петрович, мужчина видный, с брюхом, как арбуз, и глазами, вечно бегающими по сторонам в поисках поживы – не только монетной, но и телесной. Одну его страсть знали все – неимоверная, пожирающая его изнутри похоть. Он на крестьянок заглядывался, на купчих, а уж про беззащитных вдовиц и говорить нечего – словно волк на овечек.

У старосты был сообщник – батюшка Онуфрий, местный поп. Толстый, вспотевший, с масляными глазами, которые умели и осудить, и оправдать – смотря сколько монет в руке зажато. Он голове за взятки грехи отпускал, а тот ему за это приводил «заблудших овечек» на исповедь, да таких, с которых батюшка потом долго не мог прийти в себя.

На отшибе, у самого болота, в избушке, покосившейся, как пьяная старуха, жили три сестры – Маринка, Светланка да Татьянка. Слыли они ведьмами. Не то, чтобы летали на помеле, но зелья варили, от сглаза лечили, а по ночам у них в окнах светился странный, голубоватый огонёк. К ним-то и приплёлся ночью (не в первый раз) староста Гаврило, охваченный своим бесом.

В избушке пахло сушёной мятой, болотной тиной и чем-то кислым. Девы, похожие на сморщенные лесные грибы, немного с душком, но ещё вполне себе съедобные, встретили его без удивления:

– Ну чего тебе, батько? – спросила старшая, Маринка, – Опять по женскому телу сохнешь? Не в коня корм, видать.

– Мне, – прошептал Гаврило, облизывая пересохшие губы, – чтобы... ну... чтобы сама шла. Чтоб горела. Чтобы и самая стыдливая не устояла. Зелье такое как в прошлый раз! Цену назови! Ско-ре-е!

Сестры переглянулись. Глазки у них блеснули, как у грачей, увидевших блестяшку. Давно они хотели проучить похотливого старосту и наконец момент настал:

– Зелье есть, но цена будет выше, – сказала средняя, Светлана. – Сильное. «Глубинное зелье». Но оно не совсем для близости... Оно глаза открывает.

– То есть? – не понял староста. – Главное, чтобы дело было. Любые гроши дам!

– Погоди, выслушай. Ты увидишь их такими, какие они есть внутри. Без прикрас. Все их потаённые мысли, все жадности, все похоти... они на лице и теле проступят. И тогда уж... как знаешь. Но берегись: что увидишь, то не забудешь.

Гаврило, ослеплённый страстью, лишь жадно кивал и Светлану не слушал. Он представил, как все женщины местечка смотрят на него с вожделением, и от этой мысли у него перехватило дух. Он щедро заплатил серебром и схватил маленький, тёплый пузырёк с мутной жидкостью, пахнущей потом и полынью. Староста со всей прытью полного человека бежал к отцу Онуфрию:

– Освяти, батюшка, обряд совершим! Выпьем за удачу! Как в прошлый раз!

Поп, увидев монеты, смахнул пот со лба и благословил пойло, прошептав что-то невнятное. Они выпили зелье, разбавив его горилкой для храбрости.

– Ну-с, Гаврило Петрович, на ловлю! – подмигнул поп, и сам разгорячился не на шутку.

Вышли они на улицу. Ночь была тёмная, звёздная. И тут... началось.

Первой им повстречалась вдова Одарка известная своей скромностью и богобоязненностью. Гаврило уже приготовился увидеть в её глазах огонь страсти, но... Он вгляделся и отшатнулся. На него смотрело не милое лицо, а лисица хитрая и жадная. Из-за её спины словно бы вырос пышный хвост, а в глазах светился холодный, расчётливый блеск. Она облизнулась, увидев его дорогой кафтан, и Гаврило ясно почувствовал, что она думает не о нём, а о том, как бы обобрать его до нитки и сбежать из местечка:

– Поди прочь, тварь! – закричал он, не своим голосом.

Батюшка, смотревший на Одарку, увидел нечто иное: вокруг вдовы вился старушечий дух, а из-под подола торчал корявый хвост; под волосами проглядывали небольшие рожки, а казавшееся милым лицо обрамляли мерзкие усики и сросшиеся брови. Онуфрию почудилось, что ведьма тянется к нему не для ласки, а чтобы утащить в пекло:

– Чур меня! Чур! – перекрестился поп.

Пузатые мужики побежали дальше, но куда ни глянь – сплошной кошмар. Дородная красавица-дочь шинкаря предстала перед старостой роскошной, но упитанной свиньёй с маленькими, жадными глазками, похрюкивающей от удовольствия при виде полных закромов. Попу она показалась в виде кривоногой боги́нки с огромным животом и отвисшими грудя́ми вместо белоснежных зубов скалящаяся чёрными иклами.

Строгая жена пономаря оказалась для Петровича тощей, злой кошкой, которая шипела и царапалась, без всякой цели. Священник же узрел злющую вампиршу, желающую удавить его когтистой рукой.

– Свят-свят! Святый боже! – всё крестился Онуфрий.

Каждая женщина, на которую падал взгляд опьянённых зельем мужчин, обнажала свою внутреннюю, потаённую сущность, грязную и низменную страсть, облечённую в образы животного и чудовища. Эти наваждения стали провалом в самое нутро человеческой порочности. Они видели не женщин, а ходячие изъяны. Алчность в образе лисицы, Чревоугодие в облике свиньи, Злобу в шкуре кошки.

Гавриле и отцу Онуфрию стало страшно. Их собственная похоть, столь могучая час назад, угасла и сменилась звенящим ужасом. Они бежали по местечку, спотыкаясь, а вокруг них, в лунном свете, копошились, рычали, визжали и хихикали их же соседки, знакомые, прихожанки. Мужики добежали до церкви и в панике заперлись внутри. Светало. Они сидели на холодном полу, трясясь от ужаса и стыда.

– Что же это было, батюшка? – плакал Гаврило. – Где же красота? Где же нежность? Где желание?

– Молчи! Молчи! – рыдал отец Онуфрий. – Это мы с тобой такие, дурило! Это наше зрение осквернено! Мы увидели в них то, что носили в себе!

Когда рассвело окончательно, они осмелились выглянуть. По Сорокиному болоту шла Одарка-вдова с коромыслом. Простая, усталая, с добрым лицом. Никакой лисы. Дочь шинкаря смеялась на крыльце – милая, румяная девушка. Какая ж к дидьку свинья? Зелье перестало действовать. Но последствия остались.

***

С того дня староста Гаврило Петрович зачах. Он не мог смотреть на женщин без содрогания. Ему везде чудились то хвосты, то клыки, то хищные глаза. Его похотливость обратилась в свою противоположность – в паническую боязнь женщин. Он похудел, поседел и вскоре удалился в монастырь, но и там, говорят, вздрагивал при виде монахинь.

Онуфрий онемел. В прямом смысле. Перестал говорить. Исповеди принимал, лишь молча кивая и закрывая глаза, будто отгоняя страшные видения. А когда принимал участие в службах, то смотрел не на паству, а в потолок, словно боясь увидеть в глазах прихожанок отражение тех самых кошмарных сущностей.

Ведьмы на болоте только посмеивались в свои сухощавые кулачки. Их «глубинное зелье» не было любовным. Оно было зеркальным: показывающим человеку не мир, а его собственное, испорченное видение мира. И самое страшное наказание для грешника – увидеть свой порок со стороны, прилепленный как пример ко всему окружающему миру.

А может… Гавриле с батюшкой Онуфрием просто не стоило зелье с горилкой мешать?