Глубина

Глава 1. Хэджи

Опускаются слёзы дивные жемчугами к морскому дну.

Так не хочется ей,

но придётся вновь вернуться на глубину.

В то утро я сошла с парома в холодный апрельский туман портового городка Хэджи. Голова у меня раскалывалась, так что я то и дело поправляла свой рюкзак и потирала вздутые от напряжения виски, не в силах что-то осмыслить. Долгие часы в пути еще отзывались тошнотой и страхом перед неизвестностью, а матовое море хмурилось рябью, как серое покрывало на больном теле.

Окружение было размытой картинкой из чьих-то снов. Должно быть, потому, что этот городок еще не проснулся и сонный как школьник перед уроками. Хэджи определённо знал, что я приду, только любезно молчал об этом из вежливости, всячески намекая о себе этой твёрдой землёй под ногами, этим запахом соли, водорослей, сырости, жареной, свежей (и не очень) рыбы, а еще паромом, тихонько уходящим прочь. Он будто не хотел, чтобы его запомнили, уплывал всё дальше, а я почему-то оставалась. Как трусливый птенец, выпавший из гнезда, но не намеренный звать на помощь мать. У меня был только рюкзак на плечах и длинное имя, которое никому не произнести. Всё, чтобы затеряться в тумане холодного утра и впустить эту новую жизнь в своё настоящее.

У пирса стояли рыбаки — сутулые, молодые, старые, в толстых куртках и резиновых сапогах, будто даже весной море могло укусить их за ноги. Они о чем-то говорили, курили и смотрели сквозь меня, словно я была ещё одним утренним призраком из другого мира. Вода лёгкими волнами касалась берега, не громко, но упрямо, с таким звуком, будто шептала о чем-то важном, но по сути только отдавала болью и раздражением мне в голову.

Всё правильно... Да... Просто найдём ночлег и немного придём в себя. Косые взгляды уж как-нибудь переживём.

Я решила, что пора сделать глубокий вдох и позволить себе оглядеться. Городок Хэджи начинался сразу за пирсом. Идти приходилось вдоль узких улочек, что петляли между одноэтажными домами, облупленными, как старые лодки. Деревянные таблички на дверях потрескались от соли. Скатные крыши с красной черепицей были увиты проводами и антеннами, как гнёздами. На стенах местами висели бумажные амулеты — пожелтевшие, с потёками от дождя. Я не знала, что они значат, но почувствовала, как по спине пробежала тень.

Идти я могла только наугад, отбрасывая навязчивые как моль страхи — зря учила новый язык, не смогу нормально общаться, меня не поймут, тогда всё пропало. Между тем городок начал медленно просыпаться, из жилых домишек начали вылезать сонные лица и глядеть на меня. Тогда я засомневалась, то ли место выбрала для переезда. Чувства накалились, напоминая ребёнка, пришедшего с того утробного света. Меня будто забрала от матери хладнокровная санитарка. Я была совершенно одна среди окружённого морем чужого городка. Чтобы не разреветься, предпочла внимательно смотреть по сторонам, выискивая подсказки. Это было чем-то вроде негласной мольбы о помощи, но и ответ свыше не заставил себя долго ждать.

Из всего, что я особенно помню в Хэджи – обилие запахов. В основном, морепродуктов разной степени свежести, но вот я поймала что-то еще, сначала неуловимое, затем всё более явное, уютное, как домашний очаг, будто кто-то варил суп и зовёт меня к столу.

Так я нашла свою судьбу.

Невысокое здание привлекло внимание аккуратной деревянной табличкой синего цвета. Даже с расстояния можно было учуять запах свежего дерева и краски. Я решила, что кто-то очень хорошо разбирается в резьбе. В отличие от других домов, где вывести почти увязли во времени, здесь я четко разглядела не только надпись на корейском, но и очертания маленького кита рядом с буквами — "Рыболовная лавка Ку Рэ". На скамейке у двери сидела чёрная кошка с огромными синими глазами. Уверена, если бы она могла говорить, то сказала бы, что я пришла куда надо, а легкий звон колокольчика над входом стал любезным приглашением войти.

Дверь тихонько скрипнула и я медленно вошла. Внутрь со мной проникал лишь тусклый серый рассвет, а на полу у порога я заметила коврик с очертаниями кита. Я что-то почувствовала, глядя на него, но еще не поняла. Это был щелчок. Внутреннее знание. Сейчас или никогда. Уйти — значит упустить свой шанс. Воздух пах одновременно металлом, уксусом, соевым бульоном и старым деревом. На одной стене — удочки, блесны, катушки, рыболовные жилеты, на другой — вяленая рыба, пучки ламинарии и фотографии с уловом: счастливые люди, семьи, дети, рыбаки с удочками на фоне моря, кто-то в жёлтом плаще держит осьминога, размером с собаку, кто-то всем своим видом хвастается уловом здоровенной горбуши.

Наверное, в этом городке полно рыбы. Можно ловить, продавать и жить себе спокойно. То, что нужно.

В центре зала были два стола и несколько стульев. Все пластмассовые, старые, с трещинами. На одном столе кто-то заботливо положил деревянные палочки и соевый соус, на втором — вскипятил чайник и оставил стопку пластиковых мисок. Всё здесь застыло в ожидании, встало на уютную паузу. Так, что совершенно не хотелось уходить.

Я ведь даже не знаю, что ищу. Может... Знать сейчас и не нужно? Или...

Едва я успела шагнуть к столам, как за прилавком скрипнула дверь.

Он появился, словно выплывая из глубин снов, естественно и легко. Казалось, всё это время человек был рядом, но ждал, пока я буду готова. На нём был фартук с китом, закатанные рукава синей рубашки, а лицо — то ли тридцатилетнего, то ли сорокапятилетнего мужчины. Эти тонко очерченные глаза вызывали у меня смутную дрожь и желание убежать. Была в нём и усталость глубинного моря, и древность самой жизни, но шаги при этом тихие и почти плавные, как от существа не от мира сего.

Мужчина чуть улыбнулся и смотрел на меня как на старую знакомую. Глядя на него, я чувствовала себя по уши в морской воде, вот-вот готовая задыхаться. Но этот горячий чайник, палочки на столе, запах еды ждали в то утро именно меня, так что будет невежливо просто взять и уйти. В смущении я глядела в сторону столов, когда незнакомец выдал фразу на чужом, но понятном языке:

— Ты голодна?

Я кивнула, чувствуя в горле ком.

Языковой барьер? Разве зря я дни и ночи учила корейский в своём персональном аду? Или так проще? Не нужно светиться именем, прошлым...

— Садись, пожалуйста. У нас как раз остался хэмультан со вчерашнего. Сейчас принесу рис и кимчи.

Мужчина ушел на кухню. Не предложил меню. Не спросил ничего обо мне. Не сказал, сколько я должна буду заплатить. Просто поставил на плиту кастрюлю и достал рис. Пока я сидела за столом в зале он молча разогревал суп и казалось, будто всё это происходило не впервые.

Очень скоро хозяин вернулся, разливая по тарелкам суп хэмультан и не нарушая тишины. Рядом со мной появился ароматный бульон с морепродуктами и острым соусом, в тарелках рядом возник рис и кимчи. От меня ничего не ждали, но усталый от путешествия ум расценивал это как предчувствие угрозы.

— Это что, ресторан? — осторожно спросила я.

Хозяин пожал плечами.

— Это магазин для рыбаков. Вечерами я тут готовлю, чтоб потом весь день гости могли что-нибудь поесть, если захотят. – Он загадочно улыбнулся своим мыслям, превращаясь в одухотворённого мальчишку. – Отдаю должок морю, пытаюсь не терять с ним связь.

В очередной паузе я пробовала горячий суп и его выдержанная острота приятно согрела горло. Страх немного отпустил, но плечи от напряжения всё еще болели. Хорошо, что удалось снять тяжёлый рюкзак.

— И вы… просто пускаете сюда чужих вроде меня?..

Внимательный взгляд, очередная легкая улыбка на изящно оформленных губах. Я понимала, что это, должно быть, и есть странный господин Ку Рэ, но проще сделать вид, что нас обоих не касаются имена. Похоже, его умилила еще одна моя попытка нормально говорить на корейском. Он сидел так близко, оставаясь при этом так далеко. Было в нём что-то иноземное, странное, непостижимое. И это несмотря на то, что он чудом вписывался в этот мир хотя бы собственной внешностью.

— Но ведь ты не чужая, — мягко заметил мужчина. — Просто тебе сейчас некуда идти, но можешь чувствовать себя здесь как дома. У меня есть свободная комната, если нужно. Располагайся, правда, всё хорошо. И, главное, кушай, а то остынет.

Я смущенно кивнула, не зная, что сказать и просто сосредоточилась на еде. Этот хэмультан был куда вкуснее того, что я однажды готовила в другом конце света — на рыбном бульоне, с мидиями, чесноком, водорослями, он пах тем, чего я не чувствовала уже много лет — заботой, вниманием, принятием без всяких условностей. Должно быть, это меня в хозяине так пугало. Его доброта казалась молчаливым предупреждением, знаком тишины перед штормом. Не припомню случая, когда за собственное доверие не приходилось потом очень горько платить.

Разве это не подвох? Разве мне не нужно отдавать свой собственный должок?

Я начала спешно копаться в карманах рюкзака, интересуясь:

— Сколько будет стоить ночлег?

Мужчина небрежно махнул рукой, накладывая себе суп.

— Не думай пока об этом. Вон там комната, сейчас она твоя. Там, правда, довольно холодно, могу достать плед, чтоб было теплее. Рядом найдешь ванную. Так что лучше хорошенько отдохни с дороги.

Я совсем растерялась, в попытках вспомнить слова. Прошла целая вечность прежде, чем он услышал:

— Тогда работа... Вы же позволите?..

— Конечно, — довольно кивнул хозяин, набивая щеки остатками риса и бульона. — Можешь помогать мне на кухне. Пойдем я покажу тебе комнату, где-то в шкафу там точно должен быть плед.

При мыслях о пледе, отдыхе и мягкой подушке я ощутила, как спину, ноги и плечи накрывает оттаявшее чувство усталости и облегчения. С момента отплытия на пароме большую часть времени меня саму будто выключило как неисправный часовой механизм. И это так странно... опять чувствовать под ногами деревянный пол, слышать поскрипывание досок, замечать, как взволнованно стучит сердце, пока мы шли в спальню, замечать что где-то внутри меня есть что-то большее, кроме страха и изоляции.

Это была простая небольшая комната без всяких личных вещей, но с самым необходимым — кроватью, столиком и резным шкафом для одежды. Большего мне и не нужно. Маленькое окошко у самого потолка было открыто, впуская звуки чаек, шум морских волн и разговоры проснувшихся горожан. Хозяин магазина что-то тихо бормотал по-корейски, пока открывал шкаф и доставал оттуда большой тёплый плед.

— Вот, — сказал он, расстилая его на кровати и взбивая подушки.

Столько раз за свою жизнь я смеялась, желая плакать или делала вид, что всё хорошо, если это не так. Обман стал таким привычным, что и тогда, соскребая остатки сил, я дошла до кровати и медленно села, мыслями смеясь в свою душу. Хотела выглядеть беззаботно и легко, а на деле скорее была как застывшая рыба в куске льда, забывая о банальном "спасибо".

Завтра придётся возмещать. Платить по счетам.

Отдавать должок.

Когда я снова подняла взгляд, мужчина стоял у порога и смотрел на меня. В его глазах читался неуловимый угрожающий блеск, какого не было прежде. Секунда и вот хозяин уже готов уходить, так что мой вопрос прозвучал внезапно и быстро:

— Вы даже не спросите, кто я? Для вас это правда не важно?

Он задумчиво вытер руки о фартук и ответил так тихо, будто я уже сплю:

— Всё будет хорошо. Я видел тебя во сне.

Так пока город просыпался, я куталась в теплое одеяло и плед, уплывая в забытие, всё дальше от настоящего, от мира, от самой себя.

Глава 2. Старушка

Я не знала, как оказалась в маленькой лодке. Мрак необъятного полотна океана напоминал шелковую статичную гладь, освещенную песчинками звёзд и огромной круглой луной. Я смотрела в такое же черное небо, слитое в одно с полосой могучей воды и, должно быть, походила на человека, ступившего в самый центр картины неизвестного художника. Тишину прорезал только звук далёкой сирены где-то из глубины. Длинный ни на что не похожий вой, протяжная грустная песня, скрывающая в нутре что-то тоскливое и запредельно одинокое. Затем я увидела рядом смутный силуэт. Не иначе как сошедший с картины могучий островок сущего, глыба с плавниками и хвостом.

И впору бы испугаться.

Закричать.

Позвать кого-то на помощь.

Но вдруг что-то выплыло на поверхность и зашипело вверх фонтаном океанской воды. Всё было зловеще, как игра в прятки со слепым. Всего секунда и вот моё тело абсолютно мокрое, меня коснулся ледяной океан, а существо в нём застыло рядом, как земная твердь. Казалось, из глубины вот-вот разомкнётся громадная пасть. Мысль, что у этой рыбины есть глаза, что они следят и оголяют мне душу, подхватилась волнами страха. Я забыла как дышать прежде, чем услышала утробный протяжный волнообразный голос из ниоткуда.

Курэ... Курэ-э-э... Ку-у-у-у...

Я чувствовала, что таким способом меня зовут умирать.

Тянут за собой в глубину.

Велят протянуть руки, чтобы утопить.

Моё тело ничто, а кит — всё. Моя лодка, как и я в ней — песчинка, мошка, дыра в полотне небес. Гладь воды была холоднее, чем есть, но зов со дна прекратился. Кит только и делал, что тихонько меня изучал. Как добычу, чьи повадки стоит знать перед охотой. В момент я зажмурилась, страх был такой силы, что я начала молится. Хотелось, чтобы ничего не было, исчезло, чтобы сердце перестало так биться, чтобы на фоне этой леденящей встречи не маячила странная, ни на что не похожая боль... Но вот огромное существо проплыло вперёд и взмахнуло над поверхностью своим громадным хвостом.

Всё проходит.

Как я и просила.

Зловещая океанская твердь уплывала от меня прочь.

Надолго ли?

Снова взвыла эта пронзительная китовая песня. Оттуда, из самых глубин, зовущая к себе на смерть. По спине прошел холодок. Это неизбежно, но мне дают отсрочку, не сейчас, но однажды меня призовут. Время неумолимо движется, а кит вернётся, чтобы забрать мою душу. Свой должок.

Тогда я на секунду поверила, что у меня еще есть, что забирать.

* * *

Когда я открыла глаза, в окно уже смотрел вечерний сумрак.

Сколько я проспала?..

В памяти еще ярко стоял сон с невероятным китом и маленькой лодкой. Казалось, моё тело еще помнит себя мокрым от воды и дрожащим от страха, в ушах стояло смутное эхо знакомого "пения" из воды. Тогда я провела ладонью по липкому от пота лбу и поняла, что помимо плотной еды телу не помешает душ. Во всяком случае, такая рутина очень разгружает голову от любых мыслей. Да и потом... Я сказала себе, что это всего лишь сон, что меня просто никогда не уносило так далеко от родины, что жизнь меня ждёт иная и, конечно, это вызывало страхи. Это было логично. Я так боялась воды во сне, но именно она придала мне сил размеренным шумом из крана.

Как вообще можно бояться океана и китов, если проделал такой путь?..

Одежды с собой было совсем немного, но я решила переодеться в чистое. За дверью в торговом зале слышались чьи-то тихие голоса, скрип деревянного пола и всякие шорохи. Целый день магазин принимал людей, а господин Ку Рэ был наверняка всё еще занят, так что помощь ему не помешает. Да и я всё еще пользовалась чужим гостеприимством, пора бы уже что-то отдавать.

Когда я тихонько вышла в общий зал, народ уже разбежался. Или мне вообще почудилось, что он был? В воздухе помимо дерева, свежей зелени и рыбы стоял неостывший дух толпы. Можно физически ощутить себя в коробке спичек, настолько здесь было тесно. Я не понимала почему, пока не увидела сидящую за столиком девочку с длинными черными волосами, собранными в аккуратную косу. Я медленно подошла, чтобы поздороваться, но не успела открыть рот, как девочка меня заметила. Казалось, я отвлекла её от очень важного рисунка, над которым она сутулилась. На меня смотрели серьёзные и очень глубокие глаза ребёнка лет восьми, взрослый в миниатюре, круглое серьёзное личико, аккуратная школьная форма, черный рюкзак на полу. Она изучала меня и, заметив, что я подсматриваю в её рисунок, тут же прикрыла маленькими ручками. Что-то внутри неприятно сжалось, ведь школьница рисовала цветными фломастерами большого мультяшного кита.

— Ой, здрасьте?..

Казалось, мне не доверяют, косятся, хотят прогнать. Ничего удивительного. Незнакомка, ещё и та, что подкрадывается сзади, как волк и смотрит незаконченные труды.

— Извини, не хотела тебе мешать, — сказала я. — А где все?

Девочка взялась за фломастеры и продолжала рисовать как ни в чем не бывало:

— Папа на кухне, наверное. Он только что был здесь и продавал всякое для рыбалки. Папа всегда очень занят, много работает. — Она глубоко вздохнула, видя, как я сажусь рядом. — Так что я вот сижу теперь одна и жду вас. Вы ведь останетесь, да?

Я кивнула, чувствуя странное облегчение от простоты и искренности её вопроса.

Может, это только кажется, что она мне не доверяет? И всё же... Разве нормально так сходу открываться незнакомцу? Не помню, чтоб была такой в её возрасте.

— Меня зовут Тэн Сю, — представилась девочка, продолжая старательно рисовать. Я невольно бросила взгляд на рисунок, замечая, что на бумаге узнаются очертания милого кита и маленького китёнка. Когда Тэн Сю опять смотрела на меня, хотелось отвернуться. Еще лучше — уйти, чтобы не пришлось давать неудобные ответы, но она всё равно спросила:

— А вас как зовут? Вы издалека, да?

Хотелось увильнуть. Притвориться глухой. Не вспоминать прошлое, забыть своё длинное имя и никогда не произносить. Ответ прозвучал далёким эхом, словно на от меня:

— Да, я... — В голове усиленно вертелась мысль говорить о себе поменьше и сменить тему. — Вот только вчера приплыла сюда на пароме. И давно ты здесь?

Тэн Сю снова задумчиво на меня глянула и глубоко вздохнула.

— Я тут живу, — сказала она, но в её глазах мелькнуло что-то тёмное, неуловимое. — Все равно до меня нет никому дела, кроме папы. Он и уроки со мной сделает иногда, и поиграет. Ну, правда, не маме же я нужна. Она, если запьёт, то ей вообще ничего не надо. Будет только ходить и орать…

Девочка замолчала, и я почувствовала, что нам будет лучше помолчать. У нас обоих своя нелёгкая судьба, но у Тэн Сю хотя бы есть тот, кто о ней заботится. Мы бы так и сидели в тишине, нарушаемой звоном посуды с кухни, пока дверь резко не открылась и внутрь не вошла пожилая женщина с лицом, словно высеченным из старого морщинистого камня. Её взгляд немедленно остановился на мне, холодный, оценочный и суровый, да и не похоже, чтобы ей хотелось что-то купить, старушка пришла явно не для этого. Воздух в зале разъело напряжением, таким узнаваемым и настоящим, что я едва не ощутила себя опять в далёком прошлом и поспешила хоть что-нибудь сказать. То ли приветствие, то ли нелепый кивок, но лучше бы я молчала. Слишком многое я испортила в жизни, просто открывая рот.

Тэн Сю при виде незнакомки тут же притворилась статуей, как маленький испуганный зайчик. Взлохмаченная старушка будто этого не заметила и во все свои черные щелистые глаза смотрела на меня. Она была сгорбленная, в серых лохмотьях, медленной поступью шаркала в мою сторону, а её искривлённый рот вот-вот готов был изрыгнуть проклятие.

— Вот, значит, как, — усмехнулась старушка, чье бесформенное лицо напоминало подгнившее мятое яблоко. — Еще одна, такая же, как все эти с другого конца света. Думают, раз тут городок Хэджи, то это всё равно, что рай и куча денег.

Инстинктивно я спрятала свои руки внизу, чтоб никто не видел и резким движением выставила вперёд пальцы, как жест-оберег. Обычно при этом что-то неуловимо меняется. Брови неприятеля вздрагивают, рот кривится в испуге, взгляд из колкого сменяется недоумением. Не в этот раз. Ни один мускул на "мятом яблоке" не дрогнул, а глаза только вспыхнули неестественным огнём:

— Кем ты себя возомнила?.. Думаешь занять место этого славного Пака Ку Рэ?

— Вовсе нет, — пыталась объяснить я, выговаривая неродной язык, как свой собственный. – Аджосси любезно приютил меня у себя, я помогаю ему с магазином…

Тэн Сю в этот момент осторожно пошевелилась за столом и не моргая посмотрела старушке в упор. Взгляд девочки напоминал дуло пистолета.

— Да у моего папы всё равно лучший магазин в мире, – выпалила Тэн Сю уверенным колким голоском.

На секунду я пожалела, что больше ни один посетитель не решил скрасить эту неловкую паузу. Старушка чуть помедлила с ответом (видимо, не ожидала такой дерзости), но быстро сообразила. Уж у неё-то ответ найдётся всегда, подумалось мне.

— Отличная тактика! Мало того, что пришла, куда не звали и не просили, так еще и прикрыться кем нашла, чтоб пожалели. Так вот знай, дорогуша, – похоже, эта женщина быстро потеряла интерес к Тэн Сю и буравила взглядом только меня, — ничего у тебя тут не выйдет. Ни у кого из таких как ты. Хэджи не спасти, понимаешь?.. Уж ведьма точно знает такие вещи, а? Или ты не ведьма, а фокусница какая?.. Чего славный Пак такого нашел именно в тебе?

Пока она говорила, в мыслях у меня то и дело раскачивались океанские волны, а над ними сгущались черные тучи. Я вспомнила недавний сон и огромного кита в нём. Волнение качало мысли взад-вперёд и никакими усилиями это было не остановить. Казалось, в ушах у меня слышался отдалённый пробирающий до костей зов из большой глубины. А потом "пш-ш-ш!" и вырвалось высоченной струёй воды к самому небу.

Я уже хотела что-то ответить, но из кухни тихо вышел Ку Рэ. Заметив его, старушка не изменилась в лице, продолжая буравить меня глазами. Она собралась медленно уходить, развернулась, пошатываясь доковыляла до двери, схватилась уродливыми пальцами за ручку и вдруг обернулась, глядя как загнанный в угол зверь.

— Берегись, чужестранка, — прошипела она, её слова напоминали древнее заклинание, — прошлое всюду тебя найдёт. Сколько не убегай, а лучше не будет. Считай этот город — место твоей погибели. Вернись, пока не стало поздно!

Колокольчики над входом небрежно звякнули, напряженно отдавая по ушам. Когда старушка ушла, несколько секунд мы слышали за окнами магазина приглушенную неспешную жизнь тусклых горожан и заново привыкали к спокойствию наших стен. Я почувствовала, как напряжение медленно ослабло, но полностью не исчезло.

— Не обращай внимания, — сказал Ку Рэ спокойно, подходя ближе. — Здесь просто не привыкли к новым лицам. — Он улыбнулся Тэн Сю и погладил её по голове. — Ну как, ты дорисовала кита?

Та гордо показала лист с милым круглым китом и таким же поменьше, раскрашенным в синий цвет. Оба улыбались друг другу, плавая в океане, а на дне Тэн Сю нарисовала нескольно раковин, камушков и морскую звезду с добрыми глазами.— Тут только мама кит не влезла, — пожала плечами Тэн Сю, но ни капельки не расстроилась. — Ну и подумаешь, нужна им эта мама, у нас с тобой вот тоже нет мамы и ничего!..

Ку Рэ вдруг посмотрел на меня и подмигнул, всё еще обращаясь к девочке:

— У тебя есть мама, ты же знаешь.

— Ну и что? Ты же всё равно лучше.

Этот разговор неприятно задел во мне какие-то струны прошлого. Не хотелось ни о чем думать, но чувства всплывали сами собой — обида, грусть, ощущение изоляции.

Я пересекла океан, но забыла оставить прошлое на пристани своей родины. Почему?..

В какой-то момент Ку Рэ пригласил меня сесть за стол, на котором уже стояли миски с горячим супом и рисом. Пока мы ели, напряжение постепенно уступило место неловкой, но всё же приятной тишине.

— Кто была эта женщина? — спросила я осторожно.

Ку Рэ слегка улыбнулся, но взгляд его остался серьёзным.

— Одна из местных. Они все такие, из пожилых. Не любят перемен, боятся всего незнакомого. Просто будь осторожна и не обращай внимания на их странности. Они не хотят ничего плохого, но могут быть резкими.

Я кивнула, не решаясь больше задавать вопросы.

Тишину осторожно нарушила Тэн Сю:

— А вы что, правда ведьма? Или только чужестранка?..

Я глубоко вздохнула:

— Может, и чужестранка, но очень вряд ли ведьма. Ведьмы создают своё "хорошо" в любом месте. Я же... предпочла убежать. — Чуть не уйдя с головой в мрачные мысли, мне захотелось взбодриться. — Зато я познакомилась с хорошим человеком, который меня приютил. Если бы не господин Пак…

Снова где-то отдалённо запел протяжную песню огромный кит. Скверное чувство после этой незнакомки осело внутри как чаинки на дне кружки, но что-то хорошее осталось подобно аромату и вкусу крепкого чая.

— А я была бы рада, — встряла в мои мысли Тэн Сю.

— Что?.. Чему?

— Если б вы правда оказались ведьмой. У папы есть все шансы на самого необычного друга в мире!

Вот уж не знаю, обрадовали меня эти слова или наоборот. Сложно поверить в то, что тебе могут быть рады. И всё же было приятно, что Тэн Сю не всё равно, хоть я ей совершенно чужая.

Когда мы закончили ужинать, я предложила помочь убрать со стола, перебирая мысли о визите той старушки. Никто не говорил, только слова этой незнакомки садились в душу пылью, забытой в глубине. Мы тихо работали, и в этой повседневной суете я чувствовала ни на что не похожее волнение, как после бойкота матери. Решив тут же заполнить чем-нибудь тишину, я сказала, вытирая посуду:

— Обещаю начать с завтрашнего утра. Вы ведь позволите мне работать с вами?

Ку Рэ помолчал, прежде чем ответить:

— Иногда человеку просто нужно место, где он может остановиться и передохнуть. Ни о чем не думайте, у вас еще есть время…

Время для чего?

Как бы там не было, я правда не чувствовала себя отдохнувшей после долгого пути. Возможно, потому, что мысли то и дело скручивало в узел или потому, что было страшно начать всё заново.

Казалось, я вечно даю себе отсрочку, но так никогда и не начну.

* * *

Когда магазин закрылся, за окнами уже стемнело. Я лежала в кровати, объятая тяжелой дрёмой. Хэджи до сих пор оставлял внутри след подобно утреннему туману и негласно шептал своё мягкое "плыви". Тогда мне снова приснился кит. Пугающий, необъятный, несущий в пространство своё долгое "Ку-у-у". Мне хотелось исчезнуть, не быть, раствориться, забыть, что совсем недавно мне пытались вскрыть еще одну глубокую рану.

В ту ночь китовая песня напомнила мне о матери. Я сидела в той же маленькой лодке, но теперь у меня были весла, чтобы грести куда-то посреди океана. Луна в этот раз сияла особенно ярко, а вода то и дело волновалась рябью, словно её кто-то будил из глубины. Мои плечи и спинку крутило от боли и напряжения, а чувства натянулись струной. Следуя рядом, кит продолжал петь и в этом голосе самой вселенной слышалось горькое и материнское:

Не броса-а-ай…

Новый рассвет вернул меня к берегу Хэджи и, казалось, будто в этих ярких солнечных лучах утра пряталось чье-то трепетное волнение.

Город снова меня ждал, но на этот раз у меня было ради чего остаться.

Глава 3. Чи А

Утро в Хэнджи начиналось медленно, будто город нехотя открывал сонные невидимые глаза. Морской бриз скользил по узеньким улицам, смешивая запах соли и рыбы с жареными пирожками из ближайшей лавки. Городок вновь начинал тихую размеренную жизнь и, хоть я пока не видела себя его частью будучи в изоляции, но чувствовала хороший прилив сил, как медведь после долгой спячки.

Ку Рэ проводил дочку в школу и велел мне стоять у прилавка магазина, пока тот готовит кимчи. Ничего сложного в работе не было — заходил покупатель, присматривал себе какую-нибудь удочку, снасти, книжку о рыбалке, подходил ко мне и расплачивался. Иногда приходилось давать сдачу. И зачем человеку с другого конца света придавать этому пустяку такое значение? Просто в такие моменты я жалела, что не работаю на кухне вместо Ку Рэ, ведь счет в уме — это что-то за гранью, до трясучки, пелены в глазах и жуткой тревоги. Всю мою сознательную жизнь.

А ещё проблема была в людях, их подозрительных взглядах, и недоверии. Чем больше звенели колокольчики над дверью, тем больше я чувствовала себя на прицеле. Кто-то спрашивал, где Ку Рэ и зачем он взял на работу такую, как я. В один момент меня это очень сильно задело, пульс забил тревогу, руки постоянно мокрые, голова кру́гом. Держалась, как могла, нельзя ведь со всеми и всегда рассчитывать на радушный приём, особенно в иной стране. Улыбалась всем, старательно говорила на корейском. А они только хмыкали и качали головой, в каждом местном жителе мне рисовалась та уродливая старуха.

Когда Ку Рэ вынес в общий зал тарелки с рисом, кимчи и салатом, он назвал имя, которое впору принять за местное, к кому-то другому, но не ко мне. Однако в магазине на тот момент никого не было и сонные жители бродили мимо, лениво поглядывая в наши большие окна.

— Ну что, Чи А, тебя можно поздравить, — сказал Ку Рэ, усаживаясь за один из столов. — Это твой первый рабочий день.

Не веря своим ушам, я медленно отошла от кассы, поглядывая на закрытую дверь. Это он про кого? Музыка ветра еще звенела у меня в ушах зазывая поскорее вернуться на своё рабочее место. Я чувствовала себя прогульщицей важного экзамена жизни. И только хозяин магазина продолжал вести себя как ни в чем не бывало жестом приглашая садиться.

— Как вы сказали?

Ку Рэ тепло улыбнулся, как совсем недавно улыбался Тэн Сю.

— Это означает "дитя Земли", — пояснил он накладывая в свою тарелку кимчи. — Я просто смотрю на тебя сегодня и... — Он задержал на мне взгляд, когда я садилась, — подумал, почему такая "земная" девушка выбрала место у воды?

Не совсем понимая, о чем речь, я пожала плечами:

— Хотела быть подальше. — Рука упорно пыталась взяться за палочки и подцепить кимчи. Рядом вилка и ложка, но лёгкие пути явно не для нас. — Хотела уйти так далеко, где бы никто не нашел. — Еще одна попытка. Кимчи не поддавался. — Забыть о прошлом, стереть воспоминания, найти что-то новое, чему-то научиться. Я хотела другой себя на случай, если прошлое всё равно найдёт. — Тогда меня осенило, но палочки упали из руки в тарелку. Ку Рэ, кажется, знал, что я скажу. — Вы ведь неслучайно дали мне имя, да?

— Раз уж ты теперь здесь, я подумал, надо же людям как-то тебя узнать, — заметил Ку Рэ. Похоже, его тронули мои старания, но он видел, что я слишком спешила в своём рвении. — Попробуй что-нибудь попроще, м?

Казалось, я проиграла в игре которую было не обязательно играть, совершаю усилие, не имеющее смысла. Это выглядело так знакомо, скальпелем по больному, убеждением по уму: "Проще — это что-то плохое, дешевое, не имеет ценности".

Сделаю, как обычно, значит, ничего не изменилось, так? Я не хочу. Если буду тут жить, надо привыкнуть. Подумаешь, это всего лишь палочки! Что тут сложного?

— Хорошо, — кивнула я, терпеливо используя палочки, — пусть будет Чи А. В таком случае я точно должна научиться есть, как местные жители.

Ку Рэ странно улыбнулся, в глазах появился задорный блеск, а рука вдруг отложила палочки и взялась зачерпывать кимчи ложкой. Замечая как неловко я застыла с палочками, Ку Рэ внезапно спросил:

— Скажи, я плохой человек?

— Э-э, нет, вы вовсе…

— Но я беру вилку или ложку, чтобы есть "неправильно". Я выбираю не усложнять свою жизнь на завтрак, обед и ужин. Хотя, между прочим, тоже не местный. Но что мне за это будет?

Медленно я отложила палочки в сторону, чувствуя как краснеют щеки. В смущении рот у меня скривился улыбкой, но тут же осёкся, как детский неуместный жест. Я просто взяла вилку и быстро начала есть, чтобы не пришлось болтать. Новое имя отсвечивало в сердце как лучик света и хотелось побыть в этом ощущении рождения как можно дольше. Можно было и самой это сделать — выдумать себе новую личность, сродниться с ней, забыть обо всём, что тянуло на дно, начать заново, только без боли и жалости. Я смотрела на Ку Рэ, как беззаботно он ел свой салат и испытала искреннюю благодарность за то, что мне не только дают крышу над головой но и что-то важное, без чего новая жизнь в Хэджи попросту невозможна. Впервые за очень долгое время я почувствовала необъяснимое облегчение и настоящий прилив сил, но самое главное — меня не торопили, я могла не говорить, молча помогать Ку Рэ убирать посуду протирать стол, чувствовать, как запахи дерева, еды и свежей рыбы смешиваются с ароматом чего-то неземного, морского… очень глубокого. Когда я мыла посуду, в ушах у меня звучало то самое пение из сна. Хотелось что-то спросить, может, Ку Рэ тоже снятся киты, может, он любит гулять вдоль набережной и слушать шум волн. Это было необъяснимая благодарность за подарок, за новую себя и вместе с тем что-то большее, в чем я не смела признаться.

Когда я закончила с уборкой на глаза мне случайно попался журнал, лежащий на тумбе. С ярких страниц на меня смотрело фото синего кита, занимавшего два листа. Казалось, он с трудом умещался в этих рамках и выплывет прямо на меня. Что-то внутри неприятно кольнуло и страх вернулся вновь, мокрый, навязчивый, глубокий как песок на дне океана. Ку Рэ ничего этого не знал, его мысли наверняка ушли в рабочие моменты, так что и мне бы следовало втянуться в темп, отвлекаясь поменьше.

Мне было легче, когда Ку Рэ работал со мной. Он так продавал круглолицему пареньку набор снасти, что у того от улыбки глаза напоминали тоненький полумесяц. К Ку Рэ тянулись за советом о рыбалке и он всем отвечал, как прирождённый торговец. Потом я вспомнила открытый журнал с китом и решила, что человек, любящий их, не может принадлежать этому миру, что в таких людях точно есть что-то не от мира сего. Тогда почему же этот человек настолько вписывался туда, где он есть?

Должно быть, мне показалось. Ведь я тоже чужая в Хэнжи.

Но Ку Рэ здесь принимали, а со мной проще делать вид, что меня нет, и даже новое имя тут совершенно не спасало.

Во второй половине дня Ку Рэ сказал что ему нужно сходить в город и купить запас продуктов.

— Чи А, завтра можешь готовить на кухне, — сказал он. — Нам нужно много разных блюд, так что пользуйся кулинарной книгой. Если будет чего-то не хватать, скажи.

Замечая мою растерянность, Ку Рэ мягко улыбнулся. Что-то было в этой улыбке, знакомое, как в моих снах, но неподвластное логике. Вместе с тем — это нечто дурное, тревожное, от чего хотелось бежать…

— Чи А? Как ты? Что-то не так?

Я снова слышала это имя и мне становилось легче. У меня есть имя. Я существую. Я что-то чувствую. Понять бы еще, что…

— Всё хорошо, аджосси. Спасибо. У меня теперь есть имя, и я очень постараюсь вас не подвести.

Глава 4. Синий платок

Старушка пришла почти сразу. Та самая, с морщинами, как трещины в высохшей земле. Неужели ждала, чтобы ушел Ку Рэ? Как назло, людей в магазине не было и у меня не осталось повода заняться чем-то еще. Я не могла её игнорировать, но и прятаться тоже странно. Все дела сделаны, ценники расставлены, пыль с витрин стёрта, товары на месте, так что даже отвернуться под предлогом полить цветы выглядело бы глупо.

Я всегда убегала. Терпела, сжималась в комок, стискивала зубы, жмурилась, не смотрела в упор, притворялась, что всё нормально, но рано или поздно уносила ноги, не в силах себя защитить. Кто я такая, чтобы суметь? Старушка ковыляла в мою сторону, горбатая, как древние уродливые горы, взгляд её колючих глаз отдавал болью в самую душу и всё же я заметила, что в тот день она была совершенно немощной и еле переставляла ноги. Я заметила, что из-за хриплого дыхания ей, возможно, требовалась помощь доктора и эти мысли помогали мне отвлечься от своих страхов. Не успела женщина открыть рот и подойти к кассе, как я уже спрашивала, что могла бы для неё сделать. Неожиданно. На меня это совсем не похоже. Но в тот день у меня появилось новое имя. Оставаться прежней больше никак нельзя. В ответ я услышала хриплое:

— И как старина Пак тебя до сих пор на улицу не выгнал?

Мысленно я обещала себе держаться. Вопреки. Будь, что будет, но я не сдвинусь, бежать мне больше некуда и не нужно. У меня есть имя и я заслуживаю его иметь.

— Спросите у него сами, — пожала плечами я. — Аджосси сейчас ушел по делам, вы можете зайти позже…

Старушка сверкнула карими глазами, как двумя раскалёнными камнями. В этой гримасе на хмуром лице затаилась беспомощность и странный детский каприз. Так пристально я еще не смотрела на тех, кто меня пугает, но всё же не отвела взгляд и вежливо сказала:

— Можете присесть, если устали. Вон там. Хотите я принесу вам чай?

Похоже, старушка не ожидала. Привыкла, что на её язвительные укусы в ответ прячутся или гонят.

— А рис что, кончился уже? — буркнула она, медленно усаживаясь за один из столиков в зале. — Курицы тоже нет? Объедаешь мужика хорошего, вот и таскается за продуктами, делать ему нечего! Или красивая ему ты очень, а?

— Подождите, пожалуйста, — сказала я и быстренько сбегала на кухню, чтобы разогреть курицу с рисом. Энтузиазм у меня бил ключом, как прозрачный ручей. Еще вчера эта женщина вызывала внутри боль и тревогу, а теперь я чувствовала, что она просто старая, очень одинокая, а от того и злая. Чи А бы позаботилась о ней, не стала бы прогонять, ведь наша цель — хорошо работать и не подводить аджосси.

Когда я вынесла в зал тарелки с горячим рисом и курицей, входная дверь распахнулась. Старушка испуганно вздрогнула, глядя как рыболовный магазин наводняют потоки нескончаемых слёз. Тэн Сю была взъерошенная, грязная и убитая, словно её потрепала буря. Она швырнула рюкзак в сторону и неожиданно кинулась ко мне.

— Не хочу, — кричала Тэн Сю, — ни за что, не хочу больше в школу, не пойду, не буду, не хочу!

Как странно детский плач может занимать целое пространство и тянуть всё внимание на себя. Каким жестоким будет стремление затыкать от него уши. Это так знакомо, что вызывало ком в горле и открывало портал в собственное прошлое. Пусть я не была услышана, но в чем виноват ребёнок? Тэн Сю беспомощно цеплялась за моё зелёное платье и в своей пыльной школьной форме походила на маленького котёнка среди агрессивных псов. Я просто наклонилась к ней, обняла как можно крепче и спросила:

— Почему? Ты скажешь, что случилось?

Прежде, чем я всё поняла, пришлось ждать. Долго, упорно, терпеливо. Её милое личико исказилось от обиды и гнева, но какая-то часть меня кричала вместе с ней. Будто я упустила что-то очень давно, но теперь могу обрести…

Старушка не притронулась к еде и слишком незаметно исчезла. Как призрак, до которого больше нет никому дела. Я даже не слышала, как закрывалась дверь и звенела музыка ветра. Моё внимание занимала только девочка и её пронзительная, как китовая песня, боль.

Когда Тэн Сю притихла за чашкой травяного чая и печеньем, она, наконец, сказала:

— Лучше работать буду. Вместе с тобой и папой. Останусь тут навсегда. Зачем мне школа, если там одни неприятности?

Всё, что я могла — это слушать и быть рядом. С одной стороны я никто и со мной вовсе не обязательно разделять чью-то боль. А с другой — у меня есть имя, я могу дать Тэн Сю немного тепла и безопасности. Я подумала, раз девочке так плохо в школе, об этом надо серьёзно поговорить с Ку Рэ. Мысли эти так меня увлекли, что я больше не вспоминала ту старушку. Может быть, она вообще больше не придёт?

— Ты лучше моей мамы, — вдруг сказала Тэн Сю, когда я расчесывала ей волосы в спальне. У неё хоть и был заплаканный вид, лицо она хорошенько умыла и была чистой. Казалось, она быстро обо всём забывала, стоило ей побыть в этом месте дольше и взять в руки цветные фломастеры. Она сказала это очень серьёзно, по-настоящему, а потом внимательно смотрела на меня, проверяя, верю ли я. — Будешь вместо неё? Папе ты понравилась. Если б нет, он не взял бы тебя к себе. А если взял, значит, поженитесь и мы будем семья. И нам больше никто не нужен. Тебя зовут не как мою маму, да? Я слышала, что у людей за океаном очень длинные имена.

Время остановилось. Слова Тэн Сю упали мне в сердце, как дождь на иссохшую землю. Внутри что-то раскрылось, незаметно, нежно, подобно лепесткам цветка. Глубокий вдох. Кто-то, давно потерянный, вдруг позвал по имени и нашел… меня.

— Твой папа зовёт меня Чи А, — сказала я. — Можешь меня тоже так звать, если захочешь. Пусть моё длинное имя остаётся в прошлом.

— А ты расскажешь мне, как там, за океаном, мама Чи А? Когда смогу путешествовать, хочу увидеть, откуда ты.

Казалось, наедине с этой милой девочкой прошли долгие часы, пока музыка ветра не вернула меня в реальность. Я будто улетела одним из тех лепестков, сорванных самим Богом, но вот пора приземлиться и вспомнить про должок. А я не хотела. Колокольчики над входом звенели тонко и тревожно, намекая, как стыдно отлынивать от работы, если тебя в ней ждут.

Счастье наказуемо, ты что, забыла?

И всё же… это был просто Ку Рэ. Он вернулся после четырех часов дня. Я видела, как Тэн Сю тут же кинулась обниматься, как он сложил на стол большие пакеты с едой и улыбался нам обоим так, будто ничего нет. Никакого долга, никакой боли и стыда. И людей в магазине тоже нет, кроме нас троих.

— Давайте сходим на набережную? — предложил Ку Рэ, когда мы разобрались с продуктами и убрали всё по местам. Он заметил, что школьную форму Тэн Сю давно пора стирать и предложил девочке выбрать себе чистую одежду в шкафу. Девочка снова звала меня мамой Чи А. Говорила, что ей не надо больше делать уроки и ходить в школу. Что мы одна семья и идём смотреть оранжевый закат посреди воды. Тэн Сю даже с восторгом спрашивала, сделает ли Ку Рэ предложение своей новой женщине, то есть… мне. На что мы оба сначала уставились друг на друга, затем рассмеялась и я почувствовала, как краснеет от жара моё лицо. Никто не воспринял слова ребёнка всерьёз и всё же сердце заволновалось, как море в тёмную ночь. Об этом я никогда не думала, но разве новая жизнь не влечет за собой новые связи и отношения?.. Вопрос был только в том, готова ли я к ним.

Ку Рэ говорил Тэн Сю что-то еще. Про то, что в Хэджи нет других школ, но можно попробовать перевестись в другой класс. Про то, что он поговорит с учителями и, возможно, им стоит заниматься с ней отдельно. Про то, как важно закончить школу, несмотря ни на что. Про то, что и китам бывает трудно в океане. Китам… Я выходила наружу, в апельсиновое солнце нового городка в Хэджи, чувствуя конец изоляции и первое наивысшее любопытство, как у ребёнка, что делает свои первые шаги в новый свет. Мы просто ступали по набережной так медленно, как будто берегли этот вечер. Море дышало ровно и глубоко, словно колыбельная для уставших сердец. Прохладный воздух был насыщен солью, травой, чем-то ещё — спокойствием, приключением и, должно быть, надеждой, которую я не мыслила так скоро найти.

Хэджи рассыпался вокруг нас, как открытка, которую долго хранили в темноте и только что достали из ящика. Старые дома с низкими крышами прижимались друг к другу, будто грелись перед крепким сном. На балконах развевались постиранные платья и полотенца, а под ногами влажно поблёскивала каменистая набережная. Фонари еще не зажглись и нам мягко светило оранжевое солнце, оставляя золотистые полосы в воде, как обереги от одиночества. Если бы не мои дурные предчувствия, прогулка стала бы по-настоящему волшебной.

Это ведь не очередное затишье перед штормом, да? Слишком хорошо этим вечером, но неужели всё, что "слишком" теперь не принесёт мне зла?

На глаза мне попалась чайная лавка с деревянной вывеской, на которой кто-то неровным почерком написал: “Пей медленно, дыши глубоко”. Внутри светились бумажные фонари, а пухленький старик с морщинистым лицом в белой рубашке раскладывал чайные листья по жестяным банкам. Он поднял глаза, как бы случайно увидел нас и просто кивнул. Узнал, кто я такая? Осуждает? Ему всё равно? Это было очень странное и очень живое чувство — страх и надежда, рука об руку, всё то, что я чувствовала, когда сходила с парома.

На углу площади — уличная библиотека: застеклённый шкаф под навесом, внутри — детские книжки, романы, справочники. Девочка лет десяти сидела рядом, с ногами на скамейке, читала вслух своему плюшевому мишке. Рядом черная кошка свернулась клубком и спала, доверившись городу. Та самая, с синими глазами? Как знать...

— Смотри, — тихо сказала Тэн Сю и ткнула пальцем на другой берег канала. Там, перекинувшись через воду, стоял мост — низкий, каменный, заросший мхом. Через него шли люди: кто с покупками, кто с собаками, кто с кем-то за руку. Мост казался живым, будто соединял не только берега, но и тех, кто давно жил по разные стороны своей собственной реки.

Где-то за каналом виднелась маленькая одноэтажная школа и дети, играющие в её дворе. Я смотрела на это здание с лёгкой грустью — как на что-то давно ушедшее, но способное вернуться вновь. Мне тоже нужно многому учиться здесь. Выстроить что-то заново.

— Это всё такое... настоящее, — прошептала она, почти не слыша себя.

Ку Рэ не сказал ничего, только смотрел на меня с тем же тёплым вниманием, от которого становилось легче дышать. Тэн Сю всё ещё прыгала по плитам, уговаривая суетливую чайку подлететь к ней ближе и поболтать.

Кажется, в тот оранжевый вечер мы выглядели как семья. Пусть странная. Пусть случайная, оформленная тишиной и принятием, но главное — настоящая.

Чи А была мной или это я была ею. Не имя, не тень, но часть новой меня.

Каждый шаг в этом городе был как вдох: первый, полный и совершенно реальный.

Когда солнце скрылось за горизонт, Ку Рэ задумчиво смотрел, как море погружается во тьму. Должно быть, он ждал, когда над поверхностью воды будет огромный китовый хвост.

— Любите китов? — осторожно спросила я, подойдя чуть ближе.

Ку Рэ улыбнулся, но во взгляде еще стояла морская глубина. Он будто оказался не здесь, но там, всей своей мокрой необъятной душой.

— Очень, — тихо выдохнул он с такой грустью, будто тоскует по далёкой семье. Что-то внутри меня вздрогнуло от смутного бесформенного чувства или догадки, такой бредовой и странной, что любые слова бы в миг обесценили весь смысл. Хватило и того, что мы всё еще стояли там, смотрели с набережной в море и ожидали его доброго пожелания на кончике китового хвоста.

Тревога нависала над Хэджи, как черное полотно. К концу того дня я чувствовала неизбежное, но не понимала, откуда оно, списывала всё на усталость и собственные страхи.

Что-то должно произойти и это мне не понравится. Кто-то словно готовил меня к чему-то очень важному, но там в своей новой спальне Бог ничего не объяснял, погружая в тишину и всплески морской воды.

* * *

В тот раз мне снова приснился огромный кит.

Ночь стояла густая, тёмная, но не пугала, ведь земля и море просто сошлись в молчаливом тайном обряде. Звёзды, редкие, как дыхание в тревоге, отражались в зеркале воды, где не было ни границ, ни берегов — только гладь и дыхание кромки.

Я стояла босиком у самой линии прибоя. Холодный песок под ногами шевелился, как город, выдыхающий под ступнями. Ветер трепал подол зелёного платья, волосы прилипали к вискам. В руке у меня синий бархатный платок, похожий на детскую реликвию или клятву непонятно, кому...

Передо мной — океан. А в этом океане — тень. Могучая, тихая, ласковая. Живая. Она двигалась в мою сторону, не подплывая близко, затем остановилась, притворяясь, что ничего нет.

Кит больше не плыл. Он ждал. Молчаливый, тяжёлый, как безвозвратное время. Его спина поблёскивала в отражённом свете луны, не заметно покачиваясь на волнах. Он не приближался — просто был правдой, которую не обойти.

Я чувствовала, как в горле сжимается всё несказанное, всё забытое. Не скрою, я боялась. До ломоты в коленях. До горьких невыплаканных слёз. Это был тот страх, от которого убегают всю жизнь — но убегать больше некуда, это предел.

Ветер усилился, стало холоднее. Затем порыв ветра, всего один и вот платок вздрогнул в ладони и вырвался, взметнулся и закружился, словно танец ускользающей безвозвратно жизни. Платок коснулся воды, медленно впитал в себя тёмную океанскую воду — и пугающе быстро исчез.

Думать я не могла. Только дрожать от холода и идти.

Всего шаг. Еще один.

Холод пронзил ноги, как острые кинжалы. Будто море несло с собой не просто соль и воду, а всё, что лежит во мне.

Тело пронзила дрожь.

Нужно просто идти. За платком. За этой черной правдой.

За собой.

Когда я вошла по грудь и чуть не взвыла от боли, кит остался неподвижен, но в этом скрывалось незримое обещание: меня будут ждать, сколько нужно.

Кит никогда не уйдёт.

Глава 5. Улица Скальных Глаз

На следующее утро я встала рано, в шесть утра. День начинался пасмурно и дождливо, за окнами стояла промозглая серость, весь Хэджи был туманным и блеклым, как краска, что выцвела из старых картин. Ку Рэ разрешил дочке пока не посещать школу и всё ещё спал, когда я неспешно готовила всякую еду из книги корейских рецептов. Предпочтения местных были в простой еде — дакжим (тушеная курица с овощами), кимчи (маринованная капуста), кукси (холодной суп с лапшой) или пигоди (пирожки на пару). Они наверняка придут чего-нибудь съесть и погреться, а в такие пасмурные дни ещё и не не откажутся от соджу (корейский алкоголь). Названия непривычные, как сам корейский язык, но в рецептах я не нашла чего-то совсем уж сложного, так что готовка была мне способом расслабиться и спокойно подумать.

Всё утро у меня было очередное дурное предчувствие, прилипшее со вчера как клещ. А еще этот сон с ледяной водой и синим платком... Дело было не только в нём. Возможно, я просто опять себя накрутила из-за слишком хорошей прогулки вчера вечером или из-за навязчивого прошлого. Быть может, всё из-за смутного чувства, как незаметно и тихо за мной кто-то следил, призывая отдать должок… Или же я так боялась окунуться обратно в холод ночи, в эту черную глубину, что невнятно стремилась заменить старую себя кем-то другим? Меня будто подловили. Чей-то пристальный взгляд целился в мой затылок, намекая, что я трусиха, но скрыться от себя нельзя. От той неблагодарной особы, бросившей кого-то самого дорогого. От обмана за его спиной. От желания встать с больных колен, скрыть долги, убежать, подарить себе свободу и выбросить в мусорку длинное имя, звучащее как боль. Так предчувствие сменилось раздражением.

Какой это должок я должна отдавать и почему? Ерунда какая-то. Может, это мне задолжали? Так было бы как минимум справедливо.

Когда я подняла взгляд с миски для кимчи, на меня смотрели пристальные глаза Тэн Сю, а под низко опущенными бровями они казались немного зловещими, будто только что девочка сумела прочитать все мои мысли. Она стояла на пороге в кухню, косички распущены, волосы чуть лохматые, на ней — светло-розовая пижама, в руках скомканный лист белой бумаги, прижатой к сердцу.

— Доброе утро, — сказала я, пытаясь скрыть испуг в непринуждённом помешивании салата. — Ты рано сегодня… Папа еще спит?

Тэн Сю кивнула. В воздухе висела неловкая пауза. Её ладони сильнее прижали к себе белый лист. Если девочка и хотела что-то сказать, то не решалась. Боялась чего-то вместе со мной? Чувствовала мой страх?

— Он стонет, — тихо ответила Тэн Сю и уголок бумаги слегка помялся под её маленькими пальцами.

Я посмотрела на неё. Медленно подошла и присела напротив, чтобы лучше видеть лицо. Глаза девочки заблестели от слёз, но она не сдвинулась с места, как маленькая статуя грусти. Мои предчувствия множились сорняками тревог. Что-то уже случилось или что-то ещё грядёт.

— Всё в порядке, Тэн Сю? Ты какая-то бледная, — я осторожно потрогала её лоб, но тот оказался тёплым.

— Он хочет туда. Петь свою песню. Звать тебя дальше. Чтобы ты пришла.

Её слова были как чужие, звенящие в кромешной тьме.

Сама не замечая как, мои пальцы крепко сомкнулись на её плечах.

— Кто он? О чем ты говоришь?..

Пристально глядя на меня Тэн Сю медленно развернула листок бумаги. С обратной стороны был детский рисунок, схематичный и быстрый, словно девочка торопилась. Контуры и линии резкие, грубые, похожие на кошмарный сон. С одной стороны листа был огромный синий кит, с другой — маленькая фигура, похожая на человека. Грязными линиями карандаша Тэн Сю изобразила морское дно и будто специально размазала его пальцами. Глаза кита и фигурка человека рядом прочерчены черным маркером так, будто рука непроизвольно дёрнулась, когда рисовала. Её что-то испугало?..

— Говорят, если пойти на зов, больше не вернёшься. Я не хочу, мама Чи А. Не хочу, чтобы ты уходила. Почему все мамы должны уйти? Так нечестно…

Это уже слишком. Сердце у меня замерло, пропуская удар, голова закружилась, как от похмелья, а внутри вспыхнул мимолетный гнев, подобный вспышке огня.

— Что ты говоришь,Тэн Сю? Скажи мне. Что это значит?!?

Всё случилось так быстро, что я не успела понять. Мои руки сжимали маленькие плечи, встряхнули девочку, будто та ушла в себя и спит, будто её непременно нужно разбудить и призвать к правде, будто она… провинилась? Но в чем? Казалось, сам воздух пропитан тьмой и морским дном, но вот Тэн Сю всхлипнула, из её глаз брызнули слёзы, она вырвалась, сказав "не знаю" и убежала в другой конец магазина, заперевшись в кладовке.

Я пыталась звать её. Говорила что-то как сквозь вату, утешала, но в ответ не получала ничего, кроме звенящей пустоты.

Ку Рэ проснулся чуть позже, когда пришлось оставить тщетные попытки разговорить Тэн Сю. Только вот и Ку Рэ в тот момент был другим. Не таким аккуратным, как прежде, в мятой белой рубашке, взлохмаченный, небритый, с сонными грустными глазами, будто не спал всю ночь. В солнечном сплетении у меня что-то сжалось, будто тревога этого дня более, чем оправдана. Мне было страшно снова открыть рот и ляпнуть что-то не то. Казалось, всё зависит только от того, что я скажу, но слова терялись без жизни в этих блеклых глазах Ку Рэ.

— Доброе утро, — тихо сказала я, не веря своим ушам. Голос дрожал, руки взмокли, что-то было не так, но хуже всего — не понимать, что. — Вы в порядке, аджосси?..

— Нет, я… То есть… — Он неопределённо потёр лоб, блуждая тусклым взглядом где угодно, кроме меня. Странное чувство, возникшее ниоткуда. Хотелось отругать его за что-то. Чиркнуть спичкой и спалить весь город, только бы в этих глазах не было столько безразличия и холода. Уложить обратно в постель. Принести горячий бульон. Лицо Ку Рэ без того бледное, стало туманным, как сам Хэджи этим утром, но я почему-то испытала к этому человеку еще и странную нежность. Он будто уходил в океан, взмахивая напоследок хвостом, а мне захотелось пойти за ним, как в этом последнем сне. — Присмотрите за магазином, ладно? Сегодня могут просить горячий обед.

— А вы не хотите? Я могла бы разогреть суп, поставить чайник.

Ку Рэ смотрел на меня не моргая. Как пристальный взгляд кита из зловещего дна.

— Наверное, я пока лучше приму душ, — шептал Ку Рэ тихо, как ходьба по траве. — Вода лучшее лекарство. Вам так не кажется?

Он видел моё замешательство и его губы растянулись в странной гримасе, почти ухмылке, звенящей холодом из тьмы.

Кого же мне напоминает это лицо?

Страх кандалами привязал ноги к полу, я не могла шевелиться. Как знакомо. Загадка, как я оказалась в Хэджи, если совсем не умею убегать, вечно замирая на месте…

— Извините, — сказал Ку Рэ, устало улыбаясь, — я не хотел вас напугать. Мне просто снился не очень хороший сон.

Когда он проходил мимо, я чувствовала смутный знакомый шлейф, запах сырости, океана, рыбы, дуновение глубоководной мглы.

Может, показалось. Или… к черту это всё, а? Убежать, снова? Но куда и зачем?..

Так я снова оказалась за стойкой в большом зале, погода не прояснилась, а дождь еще моросил, медленный и тревожный, как тон ко всему дню.

С того момента эта вязкая серость растянулась на несколько дней, похожих друг на друга. Это сложно объяснить. День, когда всё казалось нормальным безвозвратно утерян и напоминал разве что знакомый алкогольный срыв. Момент, когда каждое время суток похоже на предыдущее, будто его зациклили как мелодию на старой пластинке и не собираются менять. Я смотрела, как в наш рыболовный магазин приходят хмурые люди и заказывают еду, глядя сквозь меня, как они начинают жаловаться снова и снова. На эту жизнь, на городок Хэджи, на океан, который больше не даёт столько рыбы, сколько давал всегда. Я чувствовала их боль, как свою собственную, не помня, когда выходила в город еще раз после той прогулки с Ку Рэ и Тэн Сю. Рыболовный магазин стал для меня капканом, напоминающим прежнюю жизнь — больно, но не уйти, каждое движение сулит наказание, а рана кровоточит сильнее. Ку Рэ куда-то уходил, приносил продукты, уходил. Приходили люди, жаловались, ели и уходили. Тэн Сю продолжала рисовать кита с человечком на дне и прогуливать школу. Один и тот же рисунок в разных формах и маркерах, каждый перечеркнут черным цветом. Девочка часто пряталась от меня в кладовке и каждый день стал похож на навязчивое серое дежа вю, как вся моя жизнь, от которой я убегала.

Значит… Всё это правда? Мои предчувствия, мои тревоги… Всё сбылось, потому что случилось счастье в тот оранжевый вечер? И когда я уже пойму, что "хорошо" — это только отсроченное "плохо"?..

Не помню, о чем мы говорили к концу дня. Может быть, ни о чем. Но я помню, как перебирала полку со старыми книгами и нашла там пыльную невзрачную коробку чьих-то личных вещей. Что-то изменилось в этой ежедневной рутине и, несмотря на пыль, внутренне я почувствовала желанный дух перемен и колоссальное облегчение. Солнце по-прежнему давно не касалось кожи, но, его воображаемые лучи проникли мне в душу сквозь облака.

Рыболовный магазин погружался в тишину. Когда я открывала чью-то мятую тетрадь, исписанную от руки, в зале никого не было, а весь Хэджи притих, как свернувшийся клубочком кот.

Со страниц на меня смотрели едва разборчивые корейские буквы. Путаные записи о повседневности, как кто-то однажды уже бывал в этом месте, но должен куда-то уйти вновь. Дрожащей рукой кто-то выводил тревожные слова о снах с китом, сожалении, как кому-то не хочется умирать. Были там и рисунки, странные, схематичные, напоминающие жутких рыб со дна океана. Среди мятых листов мне в руку упало черно-белое фото, очень старое и мятое по краям. Я вздрогнула. Сквозь время на меня смотрел тот самый Пак Ку Рэ, а вдалеке в морской воде было что-то огромное и смазанное.

Затем я увидела запись, подчеркнутую дважды:

Неужели это колесо не пройдёт? Что не уме у этого человека? Он хочет моей смерти? Мне надо держаться от него подальше, но я не могу убежать, каждый день повторяется, каждую ночь я вижу один и тот же сон. И всюду этот кит, он хочет меня сожрать. Иногда мне кажется, будто мы оба связаны, кит и я. Неужели отсюда нет выхода, кроме как умереть?

Холодок прошел по спине. Дата внизу — почти двадцать лет назад. Но разве это возможно?

Разве может человек с фото нисколько не измениться с годами?

Может, у Ку Рэ был брат? Чего я еще не знаю об этом человеке? А, может, и не должна знать?..

До меня шли фоном какие-то голоса из реальности. Похоже, в какой-то момент посетители снова зашли в магазин, но я была слишком поглощена тем, что нашла в той коробке.

— Рыбы всё нет, а мне скоро будет не на что кормить семью!

— Закрыл бы ты свою лавочку, всё равно толку нет от твоих удочек.

— Будешь кормить нас каждый день бесплатно, будем сюда ходить, а так… Валить надо с этого острова, никогда здесь не бывает надолго хорошо.

— Так вы не помните, что над Хэджи проклятие давно висит? Ни ответа, ни просвета, выживай, как хочешь.

— Эй, разве ты забыл? Хэджи не был бы собой, если бы не цикличность. Нам просто нужно пережить очередные трудные времена. Перед восходом оно, знаешь ли, всегда так…

Странные голоса, хмурые лица, кивающий хозяин магазина, спешно собирающий рюкзак. Я слышала, наблюдала, впитывала как губка, но будто не до конца понимала, сколько прошло времени, реально ли всё, но самое главное — сплю я или нет.

Блёклая деревянная вывеска с надписью "закрыто" казалась вполне реальной. Ку Рэ закрыл магазин и сказал, глядя на меня своими бесцветными глазами:

— Иди на улицу Скальных Глаз. Я буду ждать тебя там, на берегу, хорошо?

Это "хорошо" звучало так, будто у меня был выбор.

— Зачем?

Ку Рэ продолжал смотреть на меня, не моргая, будто готов ответить что-то грубое и неприятное. Меня снова пугал этот холод в его взгляде, но он ответил так, будто я всё знаю:

— Ты всегда можешь передумать, Чи А.

— Что?..

— Но в таком случае придётся искать кого-то другого. Послушай, — он положил руки на мои плечи и я почувствовала, что погружаюсь, только не понимаю, куда, — у нас мало времени, кое-что происходит, но ты можешь помочь всё изменить. Верь мне. Если сделаешь, как я прошу, тебе всё станет понятно. Заканчивай все дела и уходи. Магазин сегодня всё равно не работает.

— А как же Тэн Сю? Она очень встревожена и...

— Идите туда вместе. С Тэн Сю всё будет хорошо, она знает дорогу и любит там бывать. Просто скажи ей про улицу Скальных Глаз.

— Ты можешь просто сказать мне, что происходит? С чего такая спешка?

Но Ку Рэ уже звенел музыкой ветра над дверью и уплывал из магазина как кит, спешащий на глубину. Всё происходящее больше напоминало долгий и крепкий сон, только я не чувствовала себя его частью. Судорожно вспоминая, какие у меня могут быть дела в закрытом магазине, на ум пришло только одно — найти Тэн Сю и сказать ей всё, что велел Ку Рэ. Какое-то время я смотрела ему вслед, чувствуя, как что-то глубокое внутри пробуждается и пугает. Казалось, это был не просто человек, а часть древней несокрушимой силы.

Ему нельзя больше оставаться? Поэтому он так быстро ушел?

Когда я обернулась, на полу оказался квадратный синий платок. В точности как из сна!

Неужели я и правда до сих пор сплю? Он просто не может тут быть сам по себе…

В оглушающей тишине я медленно подобрала платок и невольно приложила к лицу. Запах сырости, моря и песка. Будто платок действительно однажды побывал в воде, подброшенный порывом ветра.

В тот же миг колокольчики над дверью зазвенели вновь и, когда я обернулась, в магазине оказался единственный незваный посетитель — женщина лет сорока пяти, в черном свитере и серой поношенной ветровке. Весь её образ о чем-то напоминал. Нетрезвый, хаотичный, зубастый, как морское чудовище. Почему-то, глядя в эти мутные глаза, я тут же подумала о Ку Рэ. Или они чем-то похожи, или мысленно я просто искала защиты. Женщина смотрела на меня так, будто нашла причину всех своих бед. Походка не вполне трезвая, как на ощупь, без гарантий. Её черные длинные волосы были собраны в небрежный пучок, а под глазами собрались "мешки", пропитанные знакомым духом алкоголя. Меня отшатнуло в сторону.

Какого черта я не успела вовремя закрыть дверь?

— Извините, не работаем, — сказала я, сжимая платок в руках.

Женщина никак не среагировала, оценила меня с ног до головы и настояла:

— Где моя дочь?

Первый наезд с уклоном на лидерство, шаткое, как карточный домик. Дунешь и развалится.

С чего же тогда страшно?

Женщина оценивающе меня осмотрела и горько ухмыльнулась:

— Гляньте-ка на неё… Говори, куда Тэн Сю прячешь? По-хорошему прошу. В школе её нет.

Ответ нашелся внезапно, когда я уже собиралась отчаяться:

— Она сейчас спит. Можете зайти завтра…

Нелепая и странная ложь. Если женщина догадается, что я вру, она наверняка перевернёт тут всё вверх дном.

— Эй, ты кто такая вообще? Ты даже на корейском нормально не говоришь. — Она подошла вплотную к стойке и грохнула на неё свою ладонь. — Припёрлась сюда диктовать, что можно, а что нельзя? Я захотела вот и сейчас зашла…

Я чувствовала, как деревенеет моё тело, как костяшки пальцев сжимают синий платок, а взгляд продолжает глядеть ей в упор.

Как в прошлом.

Один в один.

Застыть, но не убежать.

Перегар действовал на меня как жук, вцепляется и ест, а у меня при этом нет сил его смахнуть. Слишком тяжелая рука, камень в сердце и боль в напряженной спине. Но я старалась, как могла. Разве убежать нужно было для того, чтобы вернуться?..

— Вы её разбу́дите, — холодно протянула я, не моргая глядя ей в пропитые глаза. — К тому же… От вас несёт алкоголем, так что…

Страх тут же вцепился мне в горло своей ледяной хваткой. Лучше бы я молчала, твердил он и не унимался, от моих слов часто одни только неприятности, закрой свой рот, ты же не мать этой девочки, что за неслыханная дерзость?

Такого поворота женщина явно не ожидала и не нашла ничего лучше, как изрыгать бессилие в злостных обвинениях. Я знала этот приём. У всех таких одинаковый. Примитивный, жалкий и хрупкий, как тростинка. За этим последуют разве что кулаки и жгучая боль.

Готова ли я к этому? Ради какой-то девочки?

— Не намерена больше это слышать, — отрезала я, продолжая буравить взглядом. — аджосси сейчас нет. Когда протрезвеете, говорите сначала с ним.

Всё случилось так быстро, что казалось нереальным.

Женщина резко схватила вазу с цветами рядом со мной и с грохотом ударила ею в пол. Стекло разбилось на мелкие части, а всё моё тело тут же непроизвольно дёрнулось. Прохожие снаружи никак не реагировали на шум и я чувствовала себя максимально отрезанной от серого мира… только почему-то живой.

Когда в торговом зале снова появилась Тэн Сю, она казалась фантомом, не отсюда, кричащим комочком боли и жарким духом сопротивления.

— Я не пойду! Не пойду! Ты мне не нужна! Уходи!

Весь магазин в миг наполнился криком, обидой и гневом. Как знакомо это было… Однажды я тоже кричала, пока у меня был голос, но с чего-то решила, что в прошлом есть гнев сильнее и праведнее, чем мой. Мать этой девочки схватила её за руки и грубо повела за собой. Всё, что я могла — спрятаться за стойку и превратиться в кокон. Даже сквозь закрытые ладонями уши слышался плач, взывающий к совести.

Мама Чи А? Разве это я? Самозванка, кто смела прятать то, что ей не принадлежит?

Унылые вечерние улицы наполнились криками надрывной детской мольбы и недоумёнными взглядами прохожих. Пьяная мать уводила куда-то свою дочь. Моё каменное сердце то и дело покрывали трещины, на душе появился глубокая черная тоска. В каком-то импульсивном порыве я вскочила с места, подбежала к входной двери и закрыла её на ключ. Хватит! Никого больше. Пошли прочь!.. До тех пор, пока в этой оглушительной тишине магазина меня не накрыло иное чувство, отчаянное, настоящее, до мурашек в кончиках пальцев — сказать Тэн Сю про улицу Скальных Глаз, идти туда вместе, на берегу будет ждать Ку Рэ.

Сожаление. Чувство вины.

Что я наделала и как всё исправить?

Хэджи тем временем лениво провожал день, не торопясь впускать в себя тьму. Сколько я просидела в мысленном коконе и страхе, не помню. Когда опомнилась, людей на улицах почти не было. Только порывистый ветер, как перед грозой. В суете и тревоге я выбегала из магазина в поисках единственной девочки и заметила, как сумерки уступают желтому свету городских фонарей. Я всё испортила, оставив Тэн Сю на волю матери и всё же хотелось верить, что еще есть шанс.

Есть ведь, правда? Только… Как же её искать, если я почти не знаю города и рискую заблудиться в этих узеньких переулках?

У одного из кривых домишек с прохудившейся крышей я заметила ту самую старушку, живущую в районе для бедняков. Если и был у Хэджи свой приметный городской фасад, глубина же показывала изнанку — затхлость, старческая вонь, грязь, тесное жильё, сырость и явное отсутствие достатка. Кто-то носил обноски, дети ели пустой рис, все сверлили меня глазами, будто у меня не только появилась имя и личность, но и великий грех. Все видели кого-то нового, пахнущего иным берегом и тенью самой себя. Старушка была той, кто видел мою тень. Когда я остановилась, её сдавленный морщинистыми веками подслеповатый взгляд увидел самую суть:

— Ну что, опоздала? — Тут рука старушки медленно поднялась в сторону и указала куда-то влево, на узкую аллею между тесных домишек. — Туда тебе. Славный Пак ждёт, иди.

— А девочка? Вы не видели?..

— Туда убежала, одна. Слушай, что говорю. Иди, пока не поздно. За ней иди! Вот ведь глумная, не стой столбом, иди и не ошибёшься!

Я не знала, почему эта женщина помогала мне после всего, что наговорила, но медлить было нельзя. Ку Рэ сказал, что Тэн Сю знает, где найти улицу Скальных Глаз, но сначала мне нужно было срочно отыскать девочку.

Между тем над Хэджи сгущались тёмные грозовые тучи. Остался только золотистый свет фонарей, мигающий от порывов ветра. Времени мало. Я звала эту девочку по имени, но прошлое стучалось в виски́ и сильно резало в бок.

Мои руки оказались пусты. Синий платок куда-то исчез.

Глава 6. На дне

Я двигалась на ощупь, укутавшись в страх и слепо глядя перед собой. Дыхание участилось, как после трудного бега, а легкие сдавливало тисками вины. В нос ударял запах водорослей, рыбы и бесконечной сырости, а ноги двигались будто сами, следуя неизвестной тропой.

Хэджи неустанно менялся как эмбрион в утробе. Густой влажный воздух солью таял на коже, как все мои ожидания, мечты о новой беззаботной жизни. Город уже не был прежним. Чем дальше я шла, тем больше сужались его неровные промозглые улицы. Фонари моргали тускнеющим светом, как глаза, уставшие наблюдать. Дома всё более дряхлые, как столетние старики, некоторые скошены на один бок, как головы подозрительных горожан. Шаг незаметно сменился бегом. Отчаянный, как крик, застрявший в горле. Я бежала, не зная координат, хвасталась за остатки мыслей:

Тэн Сю где-то одна, нужно её найти.

Должно быть, это и помогало мне сохранить ветхую крышу собственного рассудка.

Как бы я не старалась, всё было тщетно. Улицы превращались в зубастый лабиринт из кривых домов. Под ногами мокрые камни, будто их уже облизало море. Облака над головой серые, почти черные, ветер промозглый и сырой, в ушах стоял гул, сердце отчаянно билось в груди, как у загнанного в угол зверька.

Я сплю? Проснись, Чи А. Слышишь? Эй, ты еще не нашла эту девочку! Ты должна её спасти, соберись, мы почти у цели…

Ветер заглушал мой крик. Я звала, всё громче, до хрипоты:

— Тэн Сю! Тэн Сю! Где же ты?!?

Казалось, я уже её вижу, готова поймать за подол длинного красного дождевика, вот она, маленькая, беспомощная, почти со мной, но нет, это другие дети, несколько, голодные, худые, подозрительные, молчат в упор, так знакомо, словно я опять провинилась.

Я видела этот поворот. И вон тот. Цикличность пути сбивала с ног, как прошлое, что не даёт уйти. Одни и те же дороги, лица, сгорбленные старики, молодые безумцы, читающие нелепые молитвы, подростки, танцующие на месте, дети, что смеялись и плакали, всё было в одной какофонии звуков, сводящих меня с ума… Голова шла кру́гом, где-то далеко раздался голос волн, болезненный и зовущий, как севшая в черепную коробку память. Это был шум моря, я близко, еще чуть-чуть, каждый новый поворот водил меня по ложному следу из раза в раз, будто сам город схлопнулся до размеров тошнотворных четырёх стен.

Но вот на одном из перекрёстков я увидела мужчину. Он сидел на ступеньках разрушенного здания, курил и смотрел в никуда. Его лицо напоминало то самое с черно-белой фотографии, что я нашла в коробке, только старше, со следами грубо вырезанных морщин. Ку Рэ? Не может быть… В его взгляде — бездна и всякое отсутствие жизни. Образ не только пугал, но вместе с тем и необъяснимо манил.

И почему меня так неустанно влечет всё увядающее и почти мёртвое?

Седина, трогувшая его волосы, больно отозвалась мне в душу. Тогда я остановилась перед ним и что-то внутри зашевелилось.

— Извините… — начала я. — Вы… вы были здесь двадцать лет назад?

Он долго не отвечал. Потом кивнул.

— Все здесь были. Просто некоторые уже не помнят. А ты — помнишь?

Я молчала. Слова застряли в горле. Мужчина медленно затянулся и выдохнул в небо дым.

— Я тоже когда-то бежал по этим улицам. Думал, если убегать быстро, глубина не догонит. Ха. — Он усмехнулся. — Но она всегда знает дорогу к тебе.

— Вы… выбрались?

— А ты как думаешь? — Он поднял глаза, в которых было столько тоски, что сердце кольнуло. — Я не спрыгнул. Испугался. Понимаешь? Я думал, переживу. А теперь вот... — Он развёл руками. — Осталась только тень. И я.

Ветер усилился. Дождь закапал на кожу тончайшими мелкими каплями.

— Но она была здесь, да? Та, кого ты должен был спасти?

— Она ушла без меня. А может, я её и не спасал. Может, наоборот, держал. Не помню уже.

Он встал и, пошатываясь, медленно собрался уходить.

— Подождите, — умоляла я, протягивая к мужчине руку. Тот обернулся, глядя куда-то сквозь меня. — Вы случайно не видели тут маленькую девочку? С ней была её мать, но… Я их потеряла. Вы поможете?..

Но мужчина отцепил от своего плеча мою руку и только развернулся, чтобы уйти.

— Пожалуйста! Эта девочка… Её зовут Тэн Сю. Мы должны найти с ней улицу Скальных Глаз…

Когда я совсем отчаялась, мужчина не обернулся, но ответил так, чтобы я не упустила ни одного слова:

— Говорят, когда море смотрит на человека — это не просто образ. В самом сердце Хэджи у самого края города есть улица, что уходит прямо к морю, упираясь в скалы. Их две, похожие на глаза. Один — добрый, другой — слепой. Один зовёт, другой поглощает. Если ты слышишь зов и идёшь — ты либо вернёшься и исцелишься, либо останешься в глубине навсегда.

С этими словами мужчина ушёл в переулок, растворяясь, как пар.

Так я осталась одна посреди застывшей суеты, будто кто-то поставил весь мир на паузу. В ушах стучал пульс и звуки нарастающего дождя. Где-то вдали сверкнула молния и раздался гром. Но теперь внутри зародилась смутная догадка: выбраться можно, если не убегать.

Ветер с моря подул сильнее. Вдали я увидела маленький просвет между домами и там — две громадные пугающие острыми зазубринами скалы, торчащие из воды. Они и правда напоминали глаза. Каменные, устремлённые в небо, безмолвные, видящие любого насквозь. Один гладкий и добрый, другой — шершавый и слепой. Над ними бушевало черное небо, воздух сотрясался в раскатах грома, волны с разбега били пирс, и я сразу поняла: улица Скальных Глаз "вышла" ко мне сама.

На самом краю стояла Тэн Сю. Одна. Ветер трепал её волосы, синий платок чудом оказался в её руке, и вдруг выскользнул, как в том сне, упал вниз и тут же утонул, подхваченный тревожными волнами. Всего секунда, девочка бросилась за платком — и прыгнула в воду.

— Нет! — закричала я и побежала, не чувствуя ног.

Дождь усиливался. Воздух звенел тревогой и солью. Обломки прежнего мира остались позади, как бесполезные снасти, забытые рыбаками на пристани. Тонкие улицы Хэджи исчезли, будто их не было вовсе. Только звук бега, гул прибоя и удары сердца.

Я застыла у самого края пирса, где торчали из воды две скалы — высокие, темные, будто глаза кита, смотрящие прямо в душу. Скалы звали, длинным старым именем, как правда, от которой не скрыться. Девочки нигде не было. Казалось, море впитало её так же быстро, как платок, будто Тэн Сю лишь плод воображения, растворённый во тьме, но я-то уж точно знала, что видела. А медлить было нельзя.

Один добрый, другой — поглощает.

Либо вернуться и исцелиться, либо остаться в глубине навсегда…

В мыслях у меня дыра размером с океан. Это был шанс. Не думая, я сделала самый глубокий вдох и бросилась в неспокойную воду.

Море приняло без остатка. Сомкнулось тисками холода, как удушающие объятия матери. Будто в нетерпении, слишком долго ждало, ледяное, цепкое, тянущее всё дальше, куда-то вниз. Глаза вытаращились в испуге, рот открылся в немом крике, пузыри воздуха заполнили собой всё. Не ясно, где верх, а где низ, руки и ноги пытались плыть, двигаться, глотнуть воздух, поймать поверхность за хвост. Уголок сознания выдал только одно:

...смерть? Я не могу здесь вот так умереть!

Но было уже поздно. Тело бросило в жар, мысли скрутило во множество узлов, я глотала солёную воду и чувствовала, что жизнь варится изнутри, как суп на большом огне. Булькает, дёргается, превращает тело в куклу, пульсирует в висках и твердит бешеным ритмом сердца: "зря, зря, зря, лучше бы остаться на берегу". Судороги были яркими, как перегорающая лампа, но я ушла слишком далеко, чтобы суметь выплыть. Всё ниже и ниже, легкие раскалились от боли и солёной воды.

Каждая клетка лопалась в напряжении и давлении. Кажется, из носа пошла кровь.

Вспышка!

Я видела, как перед умирающим мозгом рисуется целый спекталь. Пока ладони случайно щупали плотный ледяной песок с самого дна, сцены возникали одна за другой, живые, настоящие… больные.

Мать снова пьяная.

Её руки сжимают нож, а рот извергает проклятия. Чтобы я умерла. Чтобы меня больше не было, потому что я — главная ошибка всей её жизни.

Я была обслугой всю свою жизнь. Её рабыней, "ангелом земным", а точнее — её персональной пленницей. Готовка, уборка, всюду вместе, ведь, если не я, то кто? Как можно бросить собственную мать? Ты что, не в состоянии войти в её трудное положение без мужа и финансовой помощи? Ты что, не в состоянии потерпеть унижение и побои? Если ты от неё умрёшь, разве это не подарок судьбы? Говорят, смерть — это освобождение и, если у этого такая горькая цена, почему бы не согласиться?

Убегать?

Чтобы что?

Вычеркнуть боль, власть, моральную и физическую пытку, оставить позади годы, потраченные на обслугу её алкоголизма, как будто это всё так легко стереть? Каждая часть тела помнит и не забывает, а воздуха не хватает так же, как ключа от железных оков. Хватит! Я не могу так больше. Я не хочу умирать, пока ты продолжаешь жить под кайфом и против всех. Я не позволю поднимать на меня руку и кричать, я не позволю вонзать в меня нож, я не стану терпеть твои выходки и всю это безумие, пьянки, ты испортила мне жизнь, ты привязала меня к себе, прикидываешься святой и считаешь нормальным, когда моя жизнь сутками вертится вокруг тебя одной.

Чем больше я мысленно считала, что дала отпор, тем сильнее мышцы моего тела погружало в навязчивое и сладкое расслабление. Последние судороги выглядели как тонкий укол несколькими иглами, глаза широко открыты, но видели только тьму. Всем телом я ощутила холодный и плотный песок, века́ми хранивший тайну многих падений. Слабость обволакивала как шелк, одежда и волосы поддавались лёгкому касанию волн, а сердце стучало глухо, всё тише, как далёкий удар старого барабана.

В густой неподвижной синеве замерцал чей-то нежный свет. Что-то внутри меня вздрогнуло, то ли с испуга, то ли с признака жизни, не успевшей сгинуть. Перед собой я увидела огромный силуэт кита, плывущего в тишине, чьи глаза наполнялись светом, как знаком древней силы. Кит был рядом, скользил медленно, ненавязчиво, как древнее знание, таинство, к которому следует примкнуть и освободиться от боли.

Боль? Что это?..

Очень давно и будто бы не со мной…

Вспышки воспоминаний таяли одна за другой в этом детском пронзительном пении кита. Какая разница, сколько этого было, сколько унижения, горести, изоляции, одиночества, тоски по неизвестно чему, если у меня был кит, которого можно слушать?

Прошлое сжималось под давлением глубины и расщеплялось на атомы. С каждой секундой силы его кончались, пока не иссякли совсем. Я знала — ничто не способно причинять нескончаемую боль, всему есть предел. Для меня этот предел настал там, на дне посреди тьмы. На этом дне всё самое ужасное, грубое, отвратительное и низменное, на что способен человек. Здесь каждая часть боли и забвения превращалась в бесконечные крупицы песка. Если захочешь отпустить, океан примет всё без остатка.

Должно быть, вот так люди умирают.

Больше ничто не важно.

Моё тело превратилось в пушинку, стало невозможно легко. Я чувствовала себя душой, готовой покинуть тело. Но готова ли я к этому? Так сквозь непривычный покой ко мне пришло и сомнение — не слишком ли рано я ухожу? Может быть, я что-то не успела сделать? Есть ли у меня еще один шанс начать по-другому?

Пение огромного кита стало громче, пронзительнее и ярче, как звезда, слезой опускаясь в сердце. Всё больше в этом неземном пении возникали детские нотки. Ребёнок? Тэн Сю! Перед глазами оказалось лицо девочки, которую я не успела спасти. Казалось, я её вижу, там же, где и сама, на дне, смотрящую на меня беспомощными умоляющими глазами. Её рот медленно открылся, выпуская воздух, ручки потянулись ко мне, и тогда я каким-то чудом "услышала" зов:

— Мамочка?.. Это ты, мама?.. Ты…

Душа почти ринулась ей навстречу, протягивая руку в ответ, но вдруг лицо девочки изменилось. Сначала чуть-чуть, потом всё больше, нос, рот, форма челюсти, волосы, глаза всё превращалось в странное зеркало меня самой. Голос, зовущий мать, разве это Тэн Сю? Но как такое возможно?

Могучая тень кита медленно проплывала мимо, переставая петь. Его глаза продолжали освещать морское дно, пока то не исчезло. Ничто уже было не важно, я смотрела на Тэн Сю и видела только себя много лет назад. Затем в какой-то миг всё изменилось снова — лицо девочки превратилось в её мать, измученную, преждевременно старую, искаженную гримасой боли. И, наконец, я уже догадалась, что произойдёт с лицом. Оно снова растворялось, менялось в чертах, как прихотью капризного художника, что никак не определится с образом. И на этот раз идея незримого мастера дошла ко мне целиком — все эти лица скрывали в себе одно. За Тэн Сю её мать, потом моя, красивая когда-то, но отныне злая, старая и пьяная, а еще… мои черты, испуганные, как у Тэн Сю и умоляющие о помощи. Потерянный и одинокий ребёнок в самой сердцевине дна.

Лики менялись один за другим, как в калейдоскопе и, наконец, слились в одну фигуру — Мать. Без имени. Без формы. Женщина, сотканная из боли и тоски. Мы оказались с ней в пространстве неба, сотканного из глубины океана. Над нами летал синий кит и тихо пел песню. Мы чувствовали ногами песок, смотрели друг другу в глаза и молчали. На меня впервые за долгое время смотрела без злобы мать. Будто и сама не знала, кем была. Пустышка всех тех, кто не смог.

Тогда я открыла рот, чтобы начать диалог.

Между нами нет ничего, кроме прозрачной толщи воды. Ни крика, ни удара, тишина и общий печальный взгляд.

Всё происходящее в глубине зависело только от меня.

Глава 7. Голос матери

Я не знаю, как так вышло, но пространство в воде стало привычным и даже комфортным. Казалось, кто-то заботливо укутал меня в плед или поместил в кокон, ничто не давило как прессом, а этот безмолвный уют в пространстве морского дна чудом стал мне как дом для изнывающей рыбы. Я чувствовала босыми ногами песок, мои платье и волосы парили в водной невесомости, усталое тело, прижатое грузом к земле большую часть жизни, теперь было лёгким как пёрышко на ветру... если бы не одна маленькая проблема — я затаила дыхание. В очередной раз. По привычке. Я не дышала полной грудью вот уже целую вечность. Забыла, каково это и насколько широкими могут быть объятия в лёгких.

Всё вокруг чуть дрожало от слабого глубоководного течения, напоминая мираж — то казалось бескрайним океаном, то превращалось в небо с летающим китом. Этот кит был тенью и светом, что укажет мне путь, огромным Абсолютом мудрости, детства и Семьи. Так было странно чувствовать Семью, в горле образовался ком и тогда я рискнула сделать глубокий вдох. И выдох. Потом еще и еще, не думая, что в этом пространстве невозможно дышать. В какой-то момент, поднимая руку к плывущему рядом киту, я подумала, что утонула. Попала вне времени и пространства, на "тот свет", что несёт мне покой и освобождение.

Я смотрела на неё посреди бескрайнего дна.

Только Мать, легкая, парящая, подобна пушинке.

Она как старая неисправная голограмма с "помехами" из образов — то без возраста и привычных пропитых алкоголем черт, то детское, смутно напоминающее меня, то взгляд, полный загадочной мудрости Тэн Сю, то вновь измождённое лицо женщины, для которой я всё еще это странное слово "дочка".

Мы смотрели друг на друга, освещенные мягким светом кита, тихим как шепот тайны. Во мне что-то схлопнулось. Как ящик с замко́м, скрывающим грязь и ржавчину. Закрыл и этого нет. Всякий раз, когда хочется сказать "нет", кричать или убегать при виде матери, этот внутренний замо́к издавал привычный щелчок. Раз... и фасад готов. Всё хорошо. Еще лучше. Мы самые обычные люди, такие же, как все. За пределами стен улыбки, игра в счастье и куча масок, в пределах стен — маски ни к чему. Как теперь, когда мы смотрели в глаза друг друга, но никто не знал, что сказать.

И тогда на душе у меня стало дурно. От одного вида её боли и усталости в глазах к горлу подступала тошнота. Кто-то мог просто открыть рот и начнется ругань. Но вместо неё пространство наполнялось едва заметным пением кита и нашими взглядами.

Кто же решится первый?..

В глазах своей матери я снова увидела что-то такое, чего не могла понять. Казалось, мы простоим вечность. Если я умерла, никто не сказал "шевелитесь, у вас мало времени". Кому-то из нас нужно было сделать первый шаг, пока в один момент не нашлось только одно слово, тихое, робкое, глубокое, из самого дна. Я спросила:

— Почему?..

Мать чуть склонила голову на бок, но её размытое от лёгкого течения лицо прояснилось. Так странно замечать сочувствие там, где его не было всю мою жизнь. Но я смотрела на неё и чувствовала, что мне необходимо это сказать. Горькая ухмылка слетала сама собой:

— Значит, вот так ты теперь на это смотришь, да? Что было, то прошло? Но знай же, я не забыла. Я помню всё. Каждое унижение, слово, гнев вместо любви... Или именно это, по-твоему, я заслуживаю?

Казалось, океан существует для того, чтобы впитывать слёзы. Если я и плакала, эта соль тут же превращалась в часть дна. Так редко я позволяла себе плакать, а океан только пел голосом синего кита прямо над головой, забирая у меня всё лишнее. Заслуживаю? Нет. Не заслуживаю! Голос предательски дрожал, но назад пути нет, ниже падать некуда, остаётся говорить и говорить:

— За что всё это было, ты скажешь?.. Может, не так с тобой обращалась? Приносила из школы не те оценки? Искала не тех друзей и работу? Была к тебе холодна? Или слишком тепла? Ты можешь хоть раз внятно мне сказать, почему?..

Тишина. Я всегда ненавидела тишину. Она как тотальный бойкот, что врезается в душу, запирая её в клетку. Молчать было нельзя, иначе эта тишина разорвала бы меня на части:

— Знаешь, мне через многое пришлось идти в одиночку. Но теперь я понимаю, что не была одна, просто это ты мне внушила, что моя жизнь не изменится, что я никому не буду нужна по-настоящему. У меня были вымышленные герои, животные. Волки или дикие кошки. Чтоб пострашнее и с возможностью перегрызть чью-то глотку. Люди — это слабость, так мне думалось. У людей нет таких крутых когтей и клыков, чтобы защищаться. Столько раз я убивала тебя в мыслях... А по итогу — смогла только убежать. Смогла ли? Ведь даже здесь, на самом дне, черт тебя подери, мне не удалось тебя забыть. В этой стране на другом конце света, в этом городке, насквозь пахнущим рыбой, среди совсем иных людей возникаешь ты. Я обещала себе вырвать тебя с корнем из своей души. И у меня ничего не вышло.

Хотелось верить, что каждое слово резало мать как бритва. Я не понимала, что чувствует этот человек. И чувствует ли хоть что-то в ответ на мои слова. Раньше казалось, я знаю её лучше, чем себя. Предугадывала настроение, затишье перед скандалом или временное перемирие, ничто нельзя было скрыть, я чувствовала, что всё у меня под контролем и всегда было. Но разве контроль возможнен там, где есть алкоголизм?.. А Мать, она... только опустила глаза, преобретая в лице четкое выражение сожаления.

Неужели? И почему это так напоминает мне о всех тех клятвах не пить и жить только трезво?

— Я понимаю тебя, — наконец, произнесла Мать голосом, которым никогда ко мне не обращалась, нежным и чистым, как любовь. — Невозможно ценить того, кто причиняет боль.

Мать медленно подплыла ко мне и её невесомое белое платье лишь больше выдало в ней безвинность. Лицо стало ближе, а мне начало казаться, что я обозналась, вижу кого-то другого, обижаюсь... напрасно? Это было лицо кого-то чужого, в ком нет болезни, сожалений и гнева. Чужого ли, если мои руки едва не потянулись к ней, как к родной?..

Когда Мать снова заговорила, её голос чуть дрожал будто от тысяч пережитых бурь:

— Я не умела ничего другого. Только причинять боль, как незрелое существо. Мне не хватало опыта, чтобы сделать твою жизнь лучше. Но самое главное в том, что я не знала, как быть счастливой самой.

— Это не оправдание! — вспыхнула я. — Не знала и знать не хотела, иначе бы хоть думала, что творишь.

— Думаешь, я не хотела? Просто... Я всегда была пустой. Всё то время, что начала самостоятельную жизнь. Это пугает, с этим не понимаешь, как быть. Я выбрала самый простой путь — на дне бутылки. И чем больше мне было страшно, чем больше ошибок я с тобой совершала, тем больше тянуло выпить, утопить это чувство вины. Мне было больно жить, Чи А. Просто жить каждый день. Когда видела твою боль, пыталась её уничтожить, вырвать с корнем, испепелить. Так я думала, что уничтожу этим свою. Надо ли говорить... У меня ничего не вышло. Всё, чего я добилась — это приумножить нашу боль.

Последние слова Матери отозвались тупой болью в висках, на секунду течение океанского дна, казалось, прижмёт меня к песку. В душе как черный угорь завешелился старый гнев, но тут же иссяк. У меня не было сил, чтобы орать, размахивать кулаками или взывать к совести. Гнев сменился усталостью и тихой разъедающей обидой:

— Ты не приумножила, — сказала я, — ты меня убивала. Каждый раз с того момента, как умер дед и ушел из дома отец. Ушел от такой, как ты.

Я готова была поклясться, что это были слёзы. Капли, идущие из её поднятых на меня глаз, слёзы, которые забирал к себе океан и которым пел детскую песню синий огромный кит. Так сложно поверить в искренность её чувств! В жизни, если и упала хоть одна слезинка с щеки матери, это был призыв, чтоб вызвать к себе жалость. И не более того. Несчастная мать-одиночка, которой никто не нужен, кроме водки и телевизора. Бедняжка, как ей, должно быть, трудно!..

Мать смотрела на меня не моргая и сказала, отпуская капли слёз в океан:

— Я не прошу тебя о прощении, Чи А. Я прошу тебя только отпустить свою боль. Не уничтожай её, как это делала я.

— Ненавижу тебя...

— Я знаю. Имеешь право.

Каждое слово было спутанным клубком горести и обиды, но я говорила, несмотря ни на что:

— Ты плевать на меня хотела! Называла ошибкой, хотела, чтоб я сдохла, что толка от меня ноль, руку поднимала, унижала, сделала виноватой в своих же грешках, внушила, что я должна исправлять и любить, прощать и заботиться, терпеть, если очень больно. Скажи-ка еще разок, как тебе жаль, ладно? А я посмеюсь, потому что знаю, это будет только очередная ложь!..

Мать кивнула:

— Да. Ты просто была главным отражением того, чего я не смогла дать себе. И это сводило меня с ума. Ты оказалось мудрее, чем я и мне жаль лишь о том, мой опыт в жизни был так мал, чтобы это осознать.

Казалось, пространство вокруг нас преобразилось от солнечного света. Чем громче было пение кита, тем ярче становился свет, наши лица наполнялись его теплом, преображаясь, как от невидимой всеобщей любви.

Тогда я глубоко вздохнула, ощущая под ногами освещенные песчинки золотистого песка и как всё моё тело наполняется живительной силой.

— Тебе не нужно меня прощать, дорогая Чи А. Но ты можешь отпустить. Только, если захочешь. У тебя есть свобода распоряжаться полученной болью, как пожелаешь.

Мать робко протянула ко мне руку, но не смела коснуться. Пальцы остановились в нескольких сантимертах от меня, словно в страхе, что я испарюсь. Слёзы у меня шли сами собой, снова и снова, подхваченные океанским дном, но я не смела кинуться ей в объятия. Только чувствовала себя маленькой девочкой, желающей любви. Фраза вырвалась сама собой:

— У меня новая жизнь, мама... Я только начала всё сначала! Не хочу заканчивать здесь. Хочу, чтобы эта боль просто ушла, но не так, как твоя, на дно бутылки, понимаешь?

Тогда Мать улыбнулась. Впервые это было по-настоящему искренне. С теплом, нежностью и забытой любовью. Слишком похоже на сказку, чтобы быть правдой. Я подумала, что умерла, в жизни ничего подобного от этого человека видеть не приходилось. Она раскрыла объятия, не то для приглашения к себе, не то расчищая мне путь для личного шага в новое. Её длинное белое платье сияло под ослепительным солнечным светом, как у невинной души, преображая и наполняя силой всё вокруг.

— Да будет так, — произнесла Мать и голос её звучал по-особенному торжественно, — пусть твоя жизнь изменится. Спасибо за важный Урок. Мне ещё многому предстоит научиться. Но обещаю, впередь я постараюсь учиться лучше. Надеюсь, наши пути рано или поздно пересекутся вновь... Ты делаешь то, что не под силу многим из нас в этом мире. Нечто очень важное. Поверь, я ценю этот наш дуэт, ценю твою храбрость всё изменить, идти своим путём. А теперь оттолкнись от дна, чтобы выплыть. Пусть синий кит ведёт тебя на поверхность!

С этими словами Мать вздрёрнула руки вверх, преобразилась в яркий солнечный свет и растворилась в глубине, как белое облако. Синий кит подплыл ко мне совсем близко. Посмотрел мудрым взором в самое сердце. Я такая песчинка в сравнении с ним, но эта китовая песня возносила меня от дна. Я оттолкнулась, медленно взобралась на необъятную спину кита и доверилась его песне, движению наверх и знанию, куда нужно плыть.

Настала тишина. Я слышала только лёгкое течение в неспешном пути из глубины.

Она сказала "увидимся вновь"? Готова ли я? Что значит "я буду учиться лучше"? А я? Поняла ли хоть что-то за долгие годы с ней? Если не пойму и не отпущу, это будет выбор остаться на самом дне. Как моя мать. Как мать Тэн Сю. Как все те, у кого не хватило храбрости и сил пройти Урок до конца. Кит помогает тем, кто готов?

Чем больше я плыла вверх и осознавала поверхность суши, тем легче была душа. Может, потому и придумали слово "прощаю"? Чтобы у каждого был выбор отпустить.

Так в этой тишине верхом на огромном синем ките я почувствовала — боль медленно уходит, уступая место воздуху у самых берегов.

Когда я оказалась на суше, передо мной было только лицо Ку Рэ.

Глава 8. Воздух

Мы смотрели друг на друга так, словно надолго разлучались. Я понятия не имела, как сумела оказаться не только на суше, но и в знакомой кровати. Рядом сидел Ку Рэ, а моё тело казалось невесомым, как шарик с газом и будто еще летело под водой. Я дышала размеренно и спокойно впервые за долгое время. Кажется... я не дышала так уже давно. Грудная клетка сужалась и раскрывалась широко и непривычно свободно, словно лёгкие изнутри вычистил сам океан.

Свет утреннего солнца мягко падал на синие занавески, а с открытого настеж окна дул прохладный свежий ветер. Я всё ещё чувствовала усталость, но радовалась, когда узнала перед собой Ку Рэ и ту же самую комнату с запахом соли, простую, с деревянной кроватью, тумбой, столом и шкафом. Этот добрый человек приютил меня в своём рыболовном магазине и дал новое имя, но тогда, глядя на Ку Рэ, я спрашивала себя, не потерялась ли в нём, осталось ли в этой Чи А что-от меня прежней?..

— Ты вернулась, Чи А, — с облегчением выдохнул Ку Рэ и его лицо преобразилось от радости. — Думал, ты умираешь. Тебя лихорадило три ночи.

— Три ночи?.. — я попыталась немного приподняться, но Ку Рэ осторожно коснулся моего плеча и сказал:

— Тише, всё хорошо. Ты проделала большую работу, отдыхай и набирайся сил.

Я всё еще не понимала. Обрывки недавнего приключения еще были в сознании мелкими вспышками и казались совершенно реальными. Разве это может быть плод больного воображения? Это было частью чего-то большего, чувство настоящей глубины и света, пение синего кита, голос Матери, который не спутать ни с чем, а в груди что-то живо отозвалось, когда я прошептала:

— Всё было так... по-настоящему. Я ведь не сошла с ума, да?

Ку Рэ улыбнулся и свет солнечных лучей на его лице был мне маяком посреди океана. Живительный свет, влага для иссушенной земли. Знак, что я на верном пути. Затем, Ку Рэ сказал:

— Всё это правда, Чи А. Всё, через что ты прошла внутри себя, каждая клеточка тела помнит и никогда не забудет.

Я коснулась ладонью грудной клетки, чувствуя особенное тепло. Затем случайно увидела небольшой тазик с водой и мокрое полотенце на стуле у тумбы.

— И вы всё это время были здесь?

— К сожалению, нет. Нужно было следить за магазином, решать всякие дела. — Улыбка Ку Рэ погрустнела, но мне казалось, он знал куда больше, чем говорил. — Зато с тобой была Тэн Сю, не отходила, прикладывала холодное полотенце, меняла воду, шептала тебе что-то, слушала, как тяжело ты дышишь, боялась, что умрёшь. Она очень привязалась к тебе.

В груди защемило. Фраза вырвалась сама собой:

— Похоже, у неё и правда замечательный папа... хоть и не самая лучшая мать.

Ку Рэ смущенно кивнул и опустил взгляд в пол. Я не хотела думать, что Ку Рэ женат на женщине, которой на всё плевать.

И почему мне вообще должно быть до этого дело?..

Молчание затянулось вечность, а я уже пожалела, что открыла рот, пока Ку Рэ не сказал:

— Тэн Сю не моя дочь. Просто её мама — моя сестра и... Думаю, ты уже поняла, что она слишком пуста, чтобы быть матерью.

Его слова не только принесли облегчение, но и горько накомнили о собственной матери там, на дне океана. Я не поняла, что чувствовала, когда осознала этот факт, но внутри больше не тлело бесконечное чувство вины и обида за пережитую боль. Ку Рэ посерьёзнел и добавил:

— А ведь она могла бы выбрать такую вот мать. Вопреки логике и здравому смыслу. Могла страдать рядом, пытаться спасти, потому что... она ребёнок и это её право — хотеть рядом с собой благоразумную, сильную маму, способную любить и защищать. Но ты знаешь, Чи А, иногда, спасая других, теряешь себя и перестаёшь взрослеть. Ты уже поняла это, иначе паром не принёс бы тебя в Хэджи. Я не знаю, какой путь выберет Тэн Сю, но надеюсь, что у неё хватит сил выбрать себя даже, если я буду ей не самым лучшим дядей.

В этот момент в дверь тихо постучали, и Тэн Сю, живая и невредимая, осторожно вошла с подносом. На нём стоял маленький белый чайник, две чашки с блюдцами и большая тарелка с чем-то вкусным.

— Ой, папа, почему ты меня не позвал? Она же очнулась, — обиделась девочка, — Мама Чи А, это вам. Смотрите это печенье в форме кита! Я сама сделала...

Я улыбнулась, глядя на кривоватые, но такие милые фигурки маленьких китов. Девочка поставила поднос и, сияя, взялась за тазик с водой, чтобы унести. В её глазах я увидела себя в детстве — ту, которая тоже мечтала радовать мать.

— Я сейчас вернусь, никуда не уходите!

В комнате запахло травяным чаем и цитрусом. Когда Тэн Сю вышла, я смогла, наконец, присесть на кровати и спросила у Ку Рэ, пока тот наливал чай:

— Почему же она называет вас папой, а меня мамой?

— Может, потому, что не знала настоящей семьи.

— А где её настоящий отец?

— Бросил, когда той и года не исполнилось. Девочка часто была со мной, от того и привязалась. Помогал как мог. Сестра всё время считала, что Тэн Сю — это её проклятие, мол, если бы не она, всё было бы хорошо.

У меня перехватило дыхание.

Не слишком ли много совпадений? Может, я всё еще продолжаю спать?

В голове звучал навязчивый вопрос, который я не смела задать. Кто этот человек и почему всё, что он говорит, похоже на моё прошлое?.. Я смотрела на Ку Рэ, пытаясь найти подвох, вспомнила про коробку и его старое фото, странную записку, человека, которого встретила в поисках Тэн Сю.

— У меня странное чувство, аджосси.

— Оппа. Пожалуйста, называй меня лучше оппа. Буду твоим старшим другом и братом, — он сделал небольшую паузу, наблюдая за мной и добавил: — если захочешь.

Честно сказать, я приятно смутилась, но сделала как он просил:

— Оппа... Скажи мне честно. Это и был твой план? Начиная с места, знаков, всех этих стечений обстоятельств, видений, мистики, всё выглядит спланированно, я не понимаю.

Ку Рэ тихо засмеялся:

— Я скажу тебе так, Чи А — люди действительно не попадают сюда случайно, но у каждого свой путь и кто-то не может долго его пройти. Это нормально. Но Хэджи не готов принимать тех, кто не хочет меняться и ценит тех, кто рискует. Он намекает. По-разному, так, чтобы поняли. Ты хотела всё изменить и доказала это выбором быть на другом конце света. Ты рисковала жизнью... Старыми привычками, страданиями и болью. Ты хотела помочь Тэн Сю и этим тянула себя со дна. Предпочла отдать всё это Синему Киту, броситься в неизвестность, вылечила то, что заслуживает продолжать быть — своё сердце, мечты и чувства. А Кит просто рядом, Чи А. Как и я. В любое время и на любой глубине.

Когда вернулась Тэн Сю, в воздухе снова повеяло этим тёплым чувством настоящей Семьи. Жизнь больше никогда не станет прежней.

* * *

Дни шли своим чередом, а последние слова Ку Рэ еще долго отзывались нежностью внутри. Я не понимала всего. Кто этот загадочный владелец рыболовного магазина, почему на старом фото и в моём сне один и тот же человек, как связан с ним кит и с чего вдруг в Хэджи снова вернулась рыба, никто и ничто не дало мне четких ответов, как в день, когда я решилась покинуть мать. Всё походило на древнюю легенду и правду одновременно. Я просто училась доверять себе и другим людям, даже, если в жизни мне еще попадались особо ворчливые старушки. С того момента, как я пришла в норму, синий кит продолжал сниться каждую ночь, унося с собой прочь усталости всех новых дней. Я больше не боялась кита. Мы такие разные, но песня одна, наивная, неземная, о любви, прощении и силе.

Однажды, стоя на берегу необъятного океана, не разделяя, где сон, где явь, я вдыхала полной грудью солёный воздух, а ветер подхватывал мои волосы, принося с собой голос из глубины. В руках у меня был тот же синий платок, рвущийся в воду от ветра. Мои руки расслаблялись с каждым его порывом и вот уже я знала, что полностью готова отпустить.

Там в свете огненно-оранжевого солнца мне помахал хвостом синий кит, маленький издали, но необъятный внутри. Потому и придумали смысл "прощаю". Руки ослабили хватку и платок вновь улетел, чтобы упасть в воду. Но на этот раз я просто осталась на берегу с чувством "прощать — это отпускать".

Кит звал меня в эту новую жизнь, готовый принять в свою глубину, если будет нужно.

Когда я обернулась, передо мной стоял Ку Рэ, а его взгляд говорил больше, чем слова.

Теперь он знал моё имя.

Длинное, странное, из другого мира.

Впервые за всё время мне было спокойно его слышать.