Глубина

Глава 1. Глухое

На обширных просторах России селения часто получают названия настолько живые и говорящие, что, увидев их, сомнений не остаётся — это судьба. Именно с таким местечком на карте и столкнулась Анна. Вроде бы всего лишь сотня километров от Москвы, однако название деревни, отпечатанное на карте: Глухое, говорило само за себя. Именно такие мысли: о превратностях судьбы и, вероятно, верно принятых решениях посещали её в тот момент, когда деревня показалась за вековыми деревьями.

Красный, слегка пыльный после долгой дороги среди полей и лесов, «Шевроле» неспешно въехал на деревенскую улочку. Яркое, уже клонившееся к западу солнце заглядывало в салон прямо через лобовое стекло, заставив Анну снизить скорость и опустить козырёк. Лучики, преломлённые деталью машины, весело переливались и скакали по обивке салона, игриво задевая подбородок девушки, который не смог скрыться за тенью.

Неухоженная, но не ухабистая, довольно ровная дорога, яркий слепящий свет солнца и старенькие покосившиеся домики сразу же складывали впечатление заброшенности. Бревенчатые строения с заколоченными окнами, заросшие участки, отсутствие любопытных глаз — вот всё, за чем ехала сюда Анна. Конечно, она всё же надеялась повстречать здесь хоть одну живую душу, ведь в такой глуши оставаться одной в какой-то момент могло быть опасно.

Но опасения себя не оправдали. Проехав дальше по улице, у одного из крайних домов Анна приметила лавочку, на которой сидели и внимательно наблюдали за незваной гостьей две старушки, одетые, словно в старорусской сказке. Девушка притормозила, высунулась в открытое окно, собрав в кулак всё своё природное обаяние, широко улыбнулась и погромче, чтобы её точно услышали (всё-таки неизвестно, хорошо ли слышат старушки), спросила:

— Здравствуйте, бабушки! Не подскажете, как проехать к дому с синей крышей? — Улыбка вышла кривоватой, но ничего, она ещё поработает над этим.

— Подскажем, чего ж не подсказать.

Две пары внимательных глаз буквально впились в Анну, разглядывая её наружность.

— Дальше езжай. Направо, вдоль домов. Твой последний самый, у границы леса, — ответила та, что сидела поближе: дородная, широкомордая, с маленькими глазами.

— А ты чейная будешь, девица? — подала голос её соседка.

— Я ничейная, бабушки, я — сама своя! — Анна попыталась напустить на себя невозмутимый, но горделивый вид. — Домик вот у вас в деревне купила, приехала отдыхать от города, наслаждаться природой.

Старушки молча переглянулись, но прочитать, что написано на их лицах, Анна не смогла: солнечный лучик не вовремя отразился от глянцевого покрытия машины и прилетел прямо в глаза, заставив Анну на секунду зажмуриться. Когда зрение снова пришло в норму, старушки просто сидели, всё так же внимательно разглядывая её.

— Ну, добро пожаловать, деточка! Ты езжай, обживайся, а нас встретишь ещё, раз не на один день приехала. Отдохни с дороги, а там как-нибудь и познакомимся, — бабушка номер один, как окрестила её про себя Анна, слегка улыбнулась, да снова махнула рукой в ту сторону, куда отправляла девушку.

Крикнув: «Спасибо!», Анна быстро вернулась внутрь и поехала по полученной инструкции. Улыбка, так старательно растянутая для местных, не сошла с её лица, как это бывает у всех и каждого. Наоборот, она застыла, как маска, но через несколько секунд всё же сползла, вернув Анне вечно скучающее выражение лица.

Наконец, всего через десяток домов показалась её конечная цель. Старенький, но вполне крепкий дом, за которым простирался глухой тёмный лес. Дом был небольшой, наверное, всего пара комнат. Окошко под крышей наводило на мысли о чердаке, а стены, местами разного цвета, говорили о том, что дом перестраивали и ремонтировали несколько раз. Фундамента не было, по всей видимости, прежние хозяева не оставались здесь на зиму, так что то, что дом стоит на камнях и поднят примерно на полметра от земли, никого не смущало.

Но главный ориентир, тот, который был указан в инструкции по проезду — синяя крыша, сразу же бросался в глаза. Действительно, крыша была покрашена в синий, довольно неприятный глазу цвет, и разительно отличалась от крыш домов, что Анна проехала чуть ранее.

Анна, графический дизайнер по роду деятельности, мысленно застонала. Крыша синяя. Стены серые, местами зелёные и даже коричневые. Прежние хозяева явно не заботились о внешнем виде дома, либо стесняясь в средствах, либо просто не думая о том, как он выглядит со стороны.

Но какие-то стены и крыша не смогут её остановить. Ведь не просто так она проделала весь этот путь! И речь не только о плохой дороге, начавшейся примерно через тридцать-сорок километров после выезда за МКАД, нет. Анна долгое время приходила в себя и налаживала жизнь после того, что произошло в её прошлом, и она заслужила, целиком и полностью заслужила покой и отдых. От этого рабочего балагана, от шума, от скорости жизни в большом городе. Отчасти даже от себя самой. Так что увиденные мелочи не перечеркнули бы последний год работы над собой.

Участок перед домом давно зарос, так что «Шевроле» припарковаться было негде, благо дорога заканчивалась настолько близко к узкой тропинке, ведущей к дому, что оставленная на ней машина никак не помешала бы соседям свободно пройти как в одну, так и в другую сторону. А там, будет время, можно и расчистить пространство.

Анна покинула автомобиль, прихватив багаж. Всё, что ей было необходимо, вместилось в обычную спортивную сумку. Вещей у неё в принципе было не много, да и новую жизнь всегда надо начинать с нового листа, по максимуму оставляя за спиной всё, что связывало с душной Москвой.

Ключ, заботливо оставленный прежним хозяином под массивным камнем у порога, остался никем не тронутым. Анна с улыбкой, теперь уже настоящей, тёплой, открыла входную дверь и сделала шаг внутрь.

***

— Городская, похоже. Василь!

Бабушки так и сидели на лавочке, провожая машину взглядом. В доме зашуршали, и через минуту из-за двери практически вывалился поджарый старичок, загорелый после долгого и жаркого лета, насыщенного огородной работой. На ходу вытирая руки о грязную тряпку, он, невзирая на возраст, в мгновение ока оказался возле старушек.

— Чегось, Марфуш? Ну, кто там такая?

— Новенькая, Василь. Всё в тот же дом.

Марфушей оказалась та самая дородная женщина. Всё ещё влюблённый взгляд мужчины легко помогал определить, что крепкий, сложенный Василь уже невесть сколько лет души не чает в этой женщине. Он присвистнул:

— Эвона как. Чего делать?

— А чего сделаешь? — подала голос вторая, вполне обычная и внешне неприметная старушка.

По брошенному ей взгляду Василя сразу было понятно, что подругу в семействе не очень-то жалуют. Во всяком случае, мужская половина этого самого семейства.

— Ты, Василь, завтра к ней наведайся. Посудачь, присмотрись. Коли просто жить хочет, так пусчай живёт. Кто ж мешать то будет. А ежели ей чего похлеще надобно, так постарайся осадить сразу. Расскажи, как другим рассказываешь. И про овраг не забудь. Нечего лишний раз в лес лазить, а уж к оврагу — тем более. Нехорошо это, — Марфуша наспех перекрестилась, — Нехорошо, если Тот опять выползет. Ой, нехорошо.

Василь задумчиво посмотрел в сторону дома с синей крышей и, немного помедлив, кивнул.

— Да, — теперь уже он перекрестился. — Ничего хорошего.

Глава 2. Сосед

Первая ночь выдалась трудной. Старый дом, скрипучие половицы, отсутствие городского шума: всё это неожиданно давило, немного нагнетало атмосферу. Анна не боялась одиночества и темноты, но резкая перемена всё же не давала уснуть. Больше всего её пугали звуки — деревья за окном мерно покачивались, и стоны древних гигантов были похожи на крики неведомых зверей.

Анна некоторое время провела у окна, выходящего в лес, вглядываясь в тёмное пространство между деревьями, чтобы понять, кому они принадлежат. В какой-то момент она даже хотела выйти из дома, пока не поняла, что звуки появляются при покачивании деревьев: именно они, по её наблюдениям, и создавали этот специфический звуковой эффект.

Успокоившись и убедив себя в том, что абсолютно ничего страшного здесь нет, Анна всё же улеглась спать и, ещё немного поворочавшись и привыкнув к обстановке, всё же провалилась в сон. Ей, как и раньше, снилась сплошная темнота. Она всегда отчётливо помнила этот сон, в котором не происходило ничего. Каждый раз она оказывалась в тягучей, почти осязаемой тьме и каждый раз не могла пошевелиться. В этом сне не было ни образов, ни звуков. Она будто оказывалась в накрепко замотанном коконе, из которого невозможно было выбраться, и потом просто открывала глаза, когда приходило время просыпаться.

Однако на этот раз пробуждение было неожиданным, как и то, что в своём обыкновенном, ничего не значащем сне она впервые услышала звук. Где-то там, в темноте, довольно далеко, но не настолько, чтобы полностью исчезнуть, медленно раздавался звук падающих капель.

Из сна её вырвали крики петухов, уже бодрствующих и готовых к новому дню. За окном едва светало. Наручные часы, оставленные на маленькой тумбочке возле кровати, показывали почти пять утра. Недовольно застонав, Анна потянулась в кровати, собираясь снова закрыть глаза, но очередной крик петуха заставил её улыбнуться, а следующий и вовсе рассмеяться. Разве это не то, к чему она стремилась?

Нет, так дело не пойдёт! Нечего пролёживать бока. Впереди целая жизнь, чтобы выспаться. А вот дел, судя по обстановке, как в доме, так и на участке, её ждало довольно много, так что отлынивать и откладывать на потом — не самая лучшая идея. К тому же, едва началась осень, и до первого снега, который мог бы заботливо укрыть царивший за окнами беспорядок, ещё далеко. Анна выпорхнула из кровати, полная энергии и энтузиазма, но старая привычка сразу же отвлекла её от дел и повела на кухню. Ну кто начинает день без чашечки ароматного крепкого кофе?

Как и предполагалось, весь дом состоял всего из двух комнат: в одной, небольшой и похожей на пенальчик, она сейчас и проснулась. Обстановка оставляла желать лучшего: шаткая кровать со старым пролежанным матрасом, маленькая тумбочка у кровати. Вдоль стен массивный шкаф для одежды и стол с одной и другой стороны соответственно. Вся мебель старая, обшарпанная, но вполне способная прослужить ещё долгое время. На полу, как и на стенах, ожидаемо висели ковры. Случайный прохожий наверняка просто выбросил бы всю эту мебель на помойку, да приобрёл новую, но Анна не искала лёгких путей. Да и вообще, она находила подобное старьё очень даже привлекательным и способным превратиться в конфетку, если как следует над ним поработать.

Вторая комната, которая занимала большую площадь дома, скорее всего была единственной до перестроек. Невооружённым взглядом можно было понять, что у стены, занимая практически половину комнаты, когда-то давно располагалась печь, отвечавшая и за тепло, и за еду, и за спальное место. Сейчас же на этом месте стоял хлипкий кухонный гарнитур, превращавший эту сторону комнаты в некое подобие кухни. Тут же, в центре комнаты, находился обеденный стол, довольно большой, чтобы спокойно усадить ещё троих гостей, помимо хозяйки.

Здесь как стены, так и полы так же были плотно уложены коврами. Видимо, прежних владельцев не слишком заботили возможности зимовки, и дом использовался только в дачный сезон. Электричество к дому было подведено, но бывший хозяин сразу же предупредил о необходимости обзавестись генератором: очень уж нестабильно оно работало.

Анна подошла к раковине и услышала: «Кап, кап, кап». Замерла. Затем улыбнулась сама себе: всего лишь подтекает рукомойник. Наспех умылась холодной водой, которую предусмотрительно набрала перед сном. Водопровода не было. Вместо него в углу стояла бочка, сейчас пустая, а на полу рядом с ней — новенькое ведро, прямо как подарок на новоселье. Куда уходил слив, пока оставалось только гадать, но, кажется, труба просто отправляла всю воду в пространство под домом. В кофеварку пошли остатки бутилированной воды, которую Анна привезла с собой. Газовая плитка, подключённая к маленькому баллону, весело загорелась синим пламенем.

Девушка по обыкновению заварила две чашки кофе: один покрепче, другой более разбавленный, поставила их на стол, размешала сахар. Следующие десять минут, пока напиток обжигал её внутренности, она задумчиво смотрела на вторую чашку, оставленную на столе. В голове было пусто, но какое-то свербящее чувство, будто кто-то пытался пощекотать её где-то там, на самой подкорке, никак не отпускало, пока Анна, наконец, расправившись со своей порцией напитка, не подскочила и не начала суетиться.

Разбираться с внутренним убранством было, конечно, интересно, но для начала ей необходимо было добавить воздуха на участке — очень уж он зарос за то время, пока здесь никто не жил. Ещё вечером, когда Анне захотелось зайти в покосившийся туалет, дорога до него оказалась полна колючей травы, мелких, но цепких кустов и, что самое неприятное — сочной, обжигающей крапивы.

Выглянув наружу, Анна окинула взглядом свои владения. Небольшой участок, шесть соток. Дом занимает почти половину его. За ним, почти у самого леса — тот самый туалет, а рядом маленький сарайчик с кучей всякого барахла, половину из которого пора выбрасывать, а на освободившееся место поставить генератор. Забора не было, да и кому, по сути, он здесь нужен? Самый крайний дом в деревне: с одной стороны такие же ничего не скрывающие соседи, с другой — величественные деревья. И, судя по карте, лес этот пронзала дорога километрах в двадцати, не меньше. Так что бояться нечего, максимум случайный грибник покажется. Да и что тут такого?

А вот заросли травы, кустов и ещё неизвестно чего очень даже портили внешний вид и внутреннее состояние Анны. Выбрав более-менее нормальную мотыгу в сарае и прихватив секатор, она первым делом освободила дорожку к туалету. Перчаток не нашлось, так что очень скоро руки были исцарапаны веточками и обожжены крапивой, из-за чего работа продвигалась медленно. Солнце светило ярко, но тени, создаваемые деревьями, легко прятали девушку в своих объятиях.

Сколько прошло времени, она не знала. Пока дело шло, совсем не важно было, что день может внезапно закончиться. Не важно было и то, что вся растительность пыталась навредить ей: обжечь, исцарапать, порезать. На самом деле в какой-то момент её вовсе ничего не заботило: со стороны бы показалось, что Анна находилась в глубокой медитации, чисто механически двигала руками и не реагировала на происходящее вокруг.

Из этого состояния её вывел противный лязгающий звук. Помотав головой, на соседнем участке она увидела женщину лет пятидесяти в простеньком сарафане и с косынкой на голове. Звук издавали вёдра, наполненные водой — железные, но настолько старые, что легко было заметить практически насквозь проржавевшие ручки.

— Здравствуйте! — Анна поднялась и приветливо помахала рукой. — Эй, здравствуйте! — пришлось крикнуть ещё раз, так как соседка не реагировала.

После второго приветствия та остановилась, взглядом разыскивая, кто же её зовёт.

— Я здесь! — Пришлось ещё раз окликнуть соседку.

Она, наконец, повернулась к источнику шума, но взгляд её упал не на саму Анну, а проскользил по синей крыше и только потом резко перевёлся на девушку. Руки женщины разжались сами собой, и вёдра полетели на землю, расплёскивая набранную в них воду. Охнув, женщина перекрестилась и бегом побежала к своему дому, а затем, хлопнув дверью, скрылась внутри. Озадаченная Анна так и осталась стоять с поднятой в приветственном жесте рукой. «И что я ей сделала?», — промелькнуло в голове. Было хоть и необидно, но как-то некомфортно.

Пронзительный, ужасно холодный порыв ветра со стороны леса заставил её обернуться, отвлекая от неудачной встречи. Кожа в мгновение ока покрылась мурашками, но, стремительно налетев, ветер так же стремительно прекратился. Однако волосы уже начали вставать дыбом, и Анна непроизвольно сглотнула, всматриваясь в пространство между деревьями.

— Хозяйка! Принимай гостя! — зычный мужской голос раздался со стороны дороги, заставив Анну подскочить на месте.

Оббежав дом, у порога она увидела крепкого старичка, очень загорелого, в старых, истрёпанных и запачканных землёй штанах, в клетчатой выцветшей рубашке и с панамкой с вышитыми на ней цветочками на голове. Панамка явно была нахлобучена тяжёлой рукой женщины, ведь оставалась самым чистым предметом одежды на старике.

— О, здравствуй, соседка!

Увидев её, мужчина шустро приблизился, протягивая мозолистую руку. Анна пожала её, сразу представившись гостю, но не успела одернуть, как в открытую ладонь тут же прилетел пучок свежей зелени и ручки от пакета, который старик всё это время держал неизвестно где. Заглянув внутрь, девушка увидела несколько огурцов, помидоров и даже пару небольших кабачков.

— Марфа тебе гостинец с огороду передала. Своё всё! Натуральное, без химикатов этих ваших! — гордо выпрямился дед. — А я, кстати, Василий, но меня все Василём кличут. Ты тоже можешь. Бабка моя, Марфа, тобишь, сказала: «Нужно городскую повстречать, поприветствовать в деревне».

— А она откуда узнала, что городская?

Анна неловко переминалась с ноги на ногу, пытаясь удержать довольно тяжелый пакет.

— Дык, ясное дело, — он махнул рукой в сторону «Шевроле». — У деревенских-то откуда такому добру взяться? А Марфу ты, кстати, видела, когда дорогу вчера спрашивала!

Учитывая комплекцию Василя, Анне почему-то пришло в голову, что Марфой была старушка поменьше, посуше. Когда она озвучила предположение вслух, Василь захохотал, шлёпнул пару раз себя по колену, а затем смахнул одинокую слезинку:

— Ох, насмешила старика! Да куда ей до настоящей женщины-то! Тьфу! Нет, — тут он улыбнулся, как довольный мартовский кот. — Э, нет, моя Марфуша — она ух! — руками он изобразил нечто вроде обхватывания пышных форм своей любимой.

— Ой, Василий... Извините, не знаю, как вас по батюшке. Что же мы стоим? Пойдёмте, чаю налью!

Анна поспешила сменить тему, пока сцена с любвеобильными обхватами воздуха Василём не отпечаталась в её памяти. Она взглянула на часы и увидела, что уже почти два часа дня. Как быстро пролетело время, когда столько дел!

— А времени-то сколько! Тогда и на обед заходите!

Василий только помотал головой:

— Не-не, я ненадолго. Делов полно. Ты рассказывай лучше, как устроилась. Одной не страшно?

Старик зачем-то начал задавать вопросы на ходу, потихоньку обходя дом и заходя на заднюю часть участка. Взглядом пробежался по проторенной к туалету дорожке, которой всё утро занималась Анна, присмотрелся к деревьям, что-то хмыкнул себе под нос. Анна едва поспевала за ним, пока не поставила пакет с гостинцами на землю.

— Я одна не боюсь. Да не маленькая уже, так-то. Тишины вот захотелось. Покоя. Из Москвы приехала, благо возможность есть.

Старик кивал, но продолжал как будто подозрительно осматриваться вокруг.

— Покой — это хорошо. Но у тебя тут, — он махнул рукой, указывая на беспорядок, — покоем, кажись, не пахнет!

— А, это ничего. Я руками работать люблю. Всяко лучше, чем в тесном городе сидеть, из квартиры не вылезать.

Анна встретилась с Василём взглядом, и ей показалось, что в нём промелькнуло то ли сочувствие, то ли ещё что-то.

— Умница, ничего не скажешь! Живи тогда, обживайся. Здесь люди все простые, добрые, если кому чего плохого делать не будешь, — Василий слегка похлопал её по плечу, но внезапно посерьёзнел, как-то собрался и, понизив голос, продолжил: — Ты к оврагу только не ходи.

Взгляд его упал на едва заметную тропинку, уводящую в лес. Заросшая, как и всё остальное, для Анны эта тропка стала открытием. Раньше она бы никогда не обратила внимания на слегка притоптанную землю между двумя засохшими кустами малины, но теперь, после того как сосед посмотрел туда, её вдруг потянуло. Любопытство сразу выскочило перед всеми другими чувствами.

— А чего там, в овраге?

Машинально Анна тоже понизила голос. Василь некоторое время помолчал, словно обдумывая, что ответить, но потом как будто передумал и, заметно повеселев, сказал:

— Да ничего такого, просто место плохое! Потеряться легко. Там, в лесу бурелом непролазный, а в овраге окажешься, так вообще трудно понять, куда идти. Так что ты туда не лезь. У тебя и тут делов вона сколько, до зимы хватит. Ну, а я пошёл, у меня их тоже, — он театрально поднял руку вверх, как бы устанавливая уровень забот. — Завтра, кстати, к обеду ближе магазинчик наш приедет. Так что, ежели надо чего, выходи в начало деревни, только деньги прихвати.

— Спасибо! Обязательно приду! — Анна улыбнулась, и Василь, ещё раз внимательно окинув взглядом пространство, быстро ушёл, скрывшись за домом.

Девушка снова бросила взгляд на скрытую тропку, уходящую куда-то в лес. Под ложечкой засосало. Захотелось сразу же пойти и посмотреть, куда она ведёт, но будильник, установленный в часах ровно на два, своим писком выдернул её из этого состояния.

***

— Баб Кать, чувствую я в ней что-то! Сама не знаю. Не такая она, как прошлые жильцы, не такая!

Женщина стояла у порога одного из деревенских домов. Из дома, приоткрыв дверь, выглядывала подруга Марфы.

— Ты не пужайся в следующий раз, присмотрись, заговорить не забудь. Ближе всех живёшь, кто приглядывать-то будет? — старушка всем своим видом показывала серьёзность ситуации. — А чего увидишь, бегом за нами. Марфа с Василём вообще почти не спят, всяко будет, кому прискакать на помощь.

Женщина кивала, явно не согласная со своей ролью, но, судя по всему, особого выбора у неё не было.

— Ну, ступай, ступай. Будет день, будет и пища, — Баба Катя скрылась за дверью, легонько хлопнув ей перед лицом гостьи.

Та, ещё недолго постояв у порога, медленно побрела в сторону своего дома, рядом с которым, поблёскивая на солнце, выделялась синяя крыша. Стоило задуматься о приезжей, как налетевший ледяной ветер заставил женщину задрожать, но хуже всего было от звуков, которые издавали покачивающиеся деревья. Трижды перекрестившись, она поспешила скрыться внутри своего жилища.

Глава 3. Колодец

Пробуждение на этот раз далось Анне тяжелее. Не из-за усталости: вчерашняя работа, хоть и была долгой, скорее воодушевляла, чем выматывала. Но всё же разум беспокоили другие вещи — её вязкие, тягучие сны. В эту ночь Анна поняла, что может не только слышать звук падающих капель, но и двигаться. Движения эти были максимально простыми: Анна только вертела головой и пыталась повернуться, поднимала и опускала руки, а вот ноги отказывались нести её вперёд. Да и куда вперёд? «Кап, кап, кап» — звук раздавался отовсюду, буквально поглощая всё её существование. В бесплодных попытках определить источник Анна беспокойно проспала всю ночь, и петухи не смогли сразу выдернуть её из объятий Морфея.

Только к семи утра, когда вся деревня заканчивала утренние дела, а солнце уже вовсю припекало, девушка смогла открыть глаза. Жутко болела голова, и настроение было, мягко говоря, паршивым. «Кап, кап, кап» — всё ещё звучало где-то на подкорке.

Окончательно проснувшись, освежившись остатками прохладной воды и выпив таблетку аспирина, Анна по обыкновению заварила кофе, разлила по чашкам и уселась приводить мысли в порядок. Взгляд блуждал по внутреннему убранству комнаты, пока не упёрся во вторую чашку, стоящую на столе. В груди что-то заскребло, головная боль снова нахлынула, стискивая виски. С трудом оторвав взгляд, Анна прошептала:

— Глупости, — после чего вскочила и с размаху швырнула кружку с горячим кофе в раковину.

Осколки разлетелись во все стороны, а обжигающий напиток попал на босые ноги, но Анна этого не заметила. Она замерла, будто в ступоре. В голове не было ни единой мысли. Какое-то время простояла так, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Пальцы на ногах шевелились, как бы пытаясь прогнать жгучее чувство. Через минуту, тяжело вздохнув, Анна натянула улыбку и принялась за уборку.

К тому моменту, когда кухня снова пришла в порядок, а осколки отправились в мусорное ведро, таблетка подействовала, и головная боль отступила. Теперь уже ранее застывшая улыбка стала действительно искренней. В глазах девушки загорелась прежняя бойкая искорка. На секунду, только на секунду она вновь ушла в себя, увидев покрасневшую кожу на ступне, которая неприятно жглась, стоило до неё дотронуться. «Откуда?», — пронеслось в голове, но разум уже не связал повреждённую кожу с тем, что произошло совсем недавно.

Вспомнив слова Василия о том, что к обеду в деревню приедет магазинчик, Анна посмотрела на время и поняла, что могла ещё успеть похлопотать на участке. На часах было почти девять, так что будильник был выставлен ровно на час. Она вышла на улицу, окинула взглядом фронт работ и, вооружившись тяпкой, принялась бороться с сорняками.

Время шло медленно, можно сказать, тянулось, однако это было только плюсом: работа, в отличие от времени, продвигалась на удивление хорошо. На этот раз Анна решила обозначить границы участка и начала прямо за туалетом, путь к которому расчистила вчера. Управившись со всей задней частью, она переключилась на территорию перед домом. Трава и мелкие кустарники не выдерживали напора девушки, буквально разлетались в стороны, завидев воинственно поднятую над головой тяпку.

Довольно быстро земля приобрела границы, и теперь ей оставалось только собрать всю траву в кучу. Анна пользовалась старым ржавым ведром из сарая: туда летело всё подряд, в том числе и многочисленные веточки, которые попадали с нависающих деревьев. Мало-помалу она подбиралась к задней части участка, пока не наткнулась на высохшие кустики малины и голую полоску земли за ними. Взгляд машинально потянуло вверх, и Анна замерла, увидев тропинку, ведущую вниз, к оврагу.

Узкая, едва заметная, она уходила чуть вперёд, к буйным зарослям орешника, среди которых виднелись стволы поваленных деревьев. Чуть дальше угадывался небольшой склон, и, если верить Василю, где-то там начинался овраг. Взгляд буквально притягивался к этому месту, а звуки, ранее окружавшие её со всех сторон, вдруг исчезли, оставив после себя только гнетущую тишину.

Анна медленно сделала шаг, затем другой. В голове не проскочило ни единой мысли. Всё внимание было приковано к поваленным стволам и пышным кустарникам, скрывающим за собой глубину оврага. Ноги сами вели её всё ближе и ближе через орешник к массивному стволу, перекрывающему путь. Стоило только подпрыгнуть, перелезть его, а там продраться через кусты и, кто знает, может впереди что-то есть. Присмотревшись к стволу, Анна заметила непонятные отметины, не похожие на природное происхождение. Глаза закрылись сами по себе. В голове раздался стук топоров, крики мужчин, звук падающего дерева.

За спиной треснула ветка. Звуки природы резко нахлынули со всех сторон, сбив девушку с толку. Повернувшись, Анна вскрикнула от неожиданности.

— Господи, чего орать так звонко! — Позади, в начале тропки стоял мужчина лет сорока в камуфляжной одежде и с корзинкой, полной грибов в руках. — Так и богу душу можно отдать!

Мужчина рассмеялся, вытерев лоб тыльной стороной ладони.

— Вы кто? И чего на моём участке?!

Испуг сменился зарождающимся гневом. Ладно ещё, если соседи будут околачиваться возле дома, но вот так вольно бродить по участку она никому позволить не могла.

— А, я...

Мужчина на секунду замешкался, потом, посмотрев на свою корзинку, пошлёпал по ней рукой.

— Да я вот. Грибы собирал, со стороны леса пришёл. Вы уж извините, не подумал. У нас тут вроде как к этому нормально относятся, если случайно забредёшь к кому, — он виновато потупился, поджав губы. — Хотите грибочков? Всё равно одному много. Я, кстати, Николай, — он сделал пару шагов к Анне, вытянув перед собой руку.

Эмоции утихали. Анна выдохнула. «Ладно, над этим ещё нужно поработать», — подумала она. Затем подошла и пожала руку.

— Анна, очень приятно. Грибы? — Она окинула взглядом корзинку. — Да вы знаете, я понятия не имею, что с ними делать. А уж отличить одни от других — тем более.

— Городская? — понимающе хмыкнув, Николай махнул рукой. — Не переживайте, я сам из Москвы, но уже много лет сюда летом езжу. Дом от бабки остался. Раньше тоже ни бум-бум, а теперь вот за уши не оттащишь. От леса, от природы.

Он широко улыбнулся, сверкая идеальными зубами. Да, было видно, что подобная улыбка стоила немалых усилий стоматолога, которых в такой глуши вряд ли найдёшь. В какой-то миг его взгляд посерьёзнел, а улыбка сползла с лица:

— Вы только если по лесу хотите прогуляться, лучше идите к началу дороги, там, где в деревню въезжали. Там тропинок несколько хороших, сразу увидите. Вот по ним ходите, все красоты посмотрите. А туда, — он взглядом указал на заросли за спиной Анны и вдруг замолчал, подбирая слова. — Туда не ходите. Гиблое место. Ноги переломаете, никто не найдёт.

— Вы не первый, кто запрещает мне идти этой тропкой. Уж не деревенский ли сговор? — Анна заговорщицки подмигнула и задержалась взглядом на лице мужчины, ожидая ответа.

В его глазах всего на долю секунды, как ей показалось, промелькнул страх.

— Да куда уж нам! Вы с бабками нашими поговорите, они вам столько всего расскажут, сами думать забудете об этом!

Николай как-то слишком нервно выпалил последнюю фразу и, заметив, что собеседница всё ещё внимательно всматривается в его лицо, поспешил отвернуться.

— Ну, я пошёл. Дома дела ещё ждут. А вы заканчивайте. Минут через тридцать Семёныч уже приедет, а он долго никого не ждёт, у него таких деревушек по пути много!

Не дожидаясь ответа, Николай быстро обогнул дом и скрылся из вида. Анна подняла руку и посмотрела на часы. И правда, почти половина первого. Она поспешила к дому, но, сделав несколько шагов, напоследок обернулась. Стоило начать всматриваться в сторону мешанины из веток и листьев, как вокруг всё затихало, будто бы притягивая к себе. С трудом оторвав взгляд, Анна вернулась к дому, умылась прямо из ведра, стоящего у порога. Воду она набирала утром в ближайшем колодце, перед тем как приняться за работу.

Вместо того, чтобы просто дожидаться нужного времени, ноги не спеша понесли её по деревне, чтобы, наконец, осмотреться и, если повезёт, познакомиться с кем-нибудь ещё. Точного времени прибытия этого Семёныча она не знала, но до часа оставалось целых двадцать пять минут, а идти к началу деревни всего ничего. Обожжённая ступня сразу напомнила о себе, стоило выйти в босоножках под солнечный свет. Чувство вновь вызвало недоумение, но лишние мысли только отвлекали от дела, так что она просто решила, что повредила кожу во время работы.

Анна потихоньку двигалась вдоль домов. Прошла мимо общего колодца, у которого до сих пор не заметила ни единой живой души, но по уровню воды в нём прекрасно понимала, что деревенские просто набирают воду гораздо раньше, чем она приступает к своим делам. От дома до поворота её отделяло всего шесть домов и, хоть раньше казалось, что половина из них заброшена, сейчас было видно, что деревня живая. Где-то из трубы валил дым, где-то колыхались занавески, чья-то входная дверь была открыта, а из глубин дома доносился звон посуды. Несмотря на всё это, ни один сосед так и не показался ей.

Дойдя до поворота, Анна попыталась разглядеть дома впереди, но решила, что лучше прогуляется в ту сторону в следующий раз. Судя по расположению строений, вся деревня располагалась буквой «Т» и насчитывала домов двадцать-двадцать пять, не больше. Взгляд Анны привлекла молодая девушка, на вид на несколько лет младше неё. На ней, кроме тоненькой просвечивающей блузки и белых трусиков не было никакой одежды, и Анна увидела явно округлившийся живот, который указывал на довольно большой срок. Девушка находилась внутри одного из домов и старательно отмывала окно, смотрящее прямо на улицу. В какой-то момент их взгляды встретились. На лице соседки прочиталось удивление, после чего она испуганно отпрыгнула от окна и задёрнула штору.

Анна остановилась. В груди вновь завибрировало, будто пыталось вырваться наружу, но в голове было пусто. Подавив неприятное ощущение, она побрела дальше. Впереди виднелась та самая лавочка, на которой сидели бабушки, указавшие ей дорогу, только сейчас пустая. Мимо, задорно дребезжа звонком, пролетел мальчишка на велосипеде, оставив после себя облачко пыли. Ещё несколько домов и показался въезд в деревню.

Здесь-то все и были. Анна увидела припарковавшийся фургон с откидным бортом и с десяток человек, собравшихся вокруг него. Двое крупных мужчин среднего возраста грузили мешки с чем-то в тележку. Старушка, похожая на Марфу, болтала с женщиной, держащей на руках младенца. Мальчишка на велосипеде нарезал круги вокруг девчушки его же возраста, то и дело стараясь дёрнуть её за рыжую, свисающую до поясницы косу, а женщина рядом, видимо, её мать, каждый раз пыталась шлёпнуть его по руке. Прямо у фургона, разговаривая с усатым улыбчивым мужчиной, стоял Николай, протягивая тому деньги.

Анна подошла поближе, вежливо поздоровалась со всеми, но заметила, что люди как-то холодно поприветствовали её в ответ, будто сторонились. Женщина с ребёнком громко попрощалась со старушкой и поспешила уйти. Другая, та, что с рыжей девочкой, тоже подогнала своё чадо и отправилась восвояси. На месте остались только мужики да Николай, которые в целом довольно добродушно отнеслись к её появлению, но скорее просто не обратили на неё внимания, занимаясь своими делами.

Она улыбнулась грибнику, и тот поздоровался, но не стал задерживаться. Крикнул хозяину фургона: «Спасибо!», и тут же убежал, едва не падая под грузом двух огромных пакетов с продуктами. Зато улыбчивый усач, хозяин магазинчика, был только рад новым покупателям, так что улыбка на его лице лишь сильнее растянулась, угрожая занять практически всё округлое лицо:

— Ну надо же, новенькая! Как приятно, дорогуша! — он вытянул руку и, увидев протянутую к нему в ответ руку Анны, с энтузиазмом потряс её. — Семёныч по батюшке. Яков звать. Но лучше Семёныч!

На вид было достаточно сложно определить его возраст. Вроде бы довольно гладкая физиономия с паутиной морщин в уголках глаз, которые легко было списать на не сползающую улыбку. В то же время густые усы, которые накидывали десяток лет сверху. Грубые, повреждённые артритом руки, явно не знавшие отдыха многие годы, и бойкий, зычный голос. Всё в нём было противоречиво, но как будто на своём месте. Внимательные глаза лучились радостью, однако в них мелькала какая-то хитринка, присущая, наверное, любому опытному торгашу.

— Анна, — девушка представилась, улыбнувшись в ответ.

— Очень приятно, очень! Всегда приятно видеть новых покупателей в этой глуши! Вы насовсем? Или так, проветриться?

— Я пока и сама не знаю. Хотелось бы насовсем. А там как пойдёт.

— Понимаю, понимаю. Ой, чего ж я! Вы смотрите, — он развёл руками, показывая на прилавок, — выбирайте, чего надо!

Ассортимент магазинчика, на удивление был довольно приятным: хлеб, крупы, специи, разнообразные сладости, печенье, молочные продукты, колбасы, какое-то мясо. В маленьком холодильнике нашлось даже место для пельменей и мороженого. Окинув взглядом товары, Анна выбрала буханку свежего хлеба, две пачки макарон, овсяное печенье к чаю и пачку сахара.

Семёныч тут же упаковал всё в простой целлофановый пакет. Со скоростью, которой позавидовали бы даже наборщицы, посчитал сумму на калькуляторе и, улыбаясь, придвинул поближе к Анне лоточек для денег:

— Пятьсот двадцать четыре! Вам для первого раза скидочка. Так что ровно пятьсот!

Никогда в своей жизни не торговавшаяся и не получавшая скидок по таким банальным причинам Анна залилась краской, что-то промямлила себе под нос и протянула Семёнычу карту. Тот в ответ поморщился:

— Э, барышня, лучше наличкой. У нас тут со связью туго, не дойдут денежки.

— Извините... — краснея пуще прежнего, Анна протянула пакет с продуктами обратно. — Налички нет совсем.

Улыбка снова озарила круглое лицо продавца:

— Да бог с ней! В следующий раз отдашь! Не хватало ещё из-за такой мелочи без продуктов остаться. Запомни! У Семёныча никто голодным не ходит!

Он отмахнулся от пакета, выудил из нагрудного кармана маленький блокнотик с ручкой и, по всей видимости, записал Анну в список должников. К тому моменту, когда сделка свершилась, вокруг фургончика уже никого не было. Поблагодарив хозяина, Анна уже собиралась уходить, когда Семёныч снова окликнул её:

— А ты к чуду-то местному ходила?

Анна непонимающе уставилась на мужчину.

— Ну, к колодцу там у вас в овраге. Неужто не рассказывали? — он понизил голос. — Место там такое старинное, можно сказать, древнее. Поговаривают, будто колодец этот желания исполняет, только плату взамен требует.

По телу Анны пробежали мурашки. внезапно стало холодно. «Да что со мной? Никогда подобных историй не боялась, а теперь?», — мысли путались, Анна не могла понять, отчего этот овраг вызывает в ней такую реакцию. Она подошла поближе и, тоже понизив голос, спросила:

— И что, правда исполняет?

— А не знает никто, — Семёныч засмеялся. — Разве что бабки здешние ещё могут чего рассказать, а молодёжь-то вряд ли. Тут вроде как все об этом знают, но никто не говорит, всё в тайне держат. Я тридцать лет уже торгую, а сколько ни спрашивал, всё клещами не вытянешь, только байки какие-то страшные рассказывают, попугать лишь бы. Подумал просто, может ты, раз местная теперь, посвящена, так сказать, в деревенский фольклор.

По глазам Семёныча можно было понять, что он уже потерял всякий интерес, увидев на лице Анны полнейшее непонимание.

— Ну, тогда в следующий раз приеду, может, узнаешь чего. Расскажешь.

Девушка кивнула. Торговец уже отвернулся, занимаясь своими делами, так что ей оставалось только двинуться в сторону дома. «Овраг, колодец. Может вот что местные прячут там. Только к чему такая секретность?», — мысли роились в голове. Пройдя всего несколько шагов, всё это время смотря себе под ноги, Анна не заметила, как чуть не врезалась в женщину. Подняв глаза, она увидела ту самую испуганную соседку, которая вчера скрылась от неё. Сейчас на её лице был уже не испуг — настоящий ужас.

— З-здравствуйте! Я Анна. Я вчера вам махала. Рядом с вами живу, в доме с синей крышей.

Казалось, в голове женщины заработали шестерёнки. Ей понадобилось некоторое время, чтобы взять себя в руки и бросить только:

— Знаю.

— А вас как зовут? — Слегка обескураженная ответом, Анна решила во что бы то ни стало расположить к себе эту женщину.

— Галина.

Кажется, на этом разговор можно было заканчивать. Уже готовая уйти, Галина теперь несколько враждебно смотрела на Анну, а та больше не знала, что ещё сказать, пока слова сами не сорвались с языка:

— А правда, что у вас тут колодец желаний есть?

Эмоции мигом пропали с лица соседки. Она будто окаменела. Широко распахнула глаза и посмотрела прямо на Анну. Несколько секунд — тишина. Потом, словно очнувшись, Галина сказала:

— Не ходи туда, — голос её прозвучал твёрдо, настойчиво. — Слышишь, не вздумай.

Она быстро обогнула девушку и поспешила к Семёнычу, который уже собирался уезжать. В недоумении Анна только покачала головой. «Да что с ними не так?», — холодок на шее вновь вызвал испуг, сменившийся раздражением, но внезапно перед глазами встал орешник с поваленным массивным стволом, преграждающим путь. Помотав головой, словно прогоняя видение, Анна направилась к дому, всё ещё пытаясь отделаться от противного ощущения.

Больше на пути ей никто не попался. Анна вошла в своё жилище, плотно прикрыв за собой дверь. Разом навалилась какая-то усталость. Хотя нельзя было сказать, что она перетрудилась, тело всячески сопротивлялось мыслям о продолжении работы на улице. Разобрав пакет с продуктами и пересыпав сахар в красивую, украшенную хохломой сахарницу, она собиралась отправить пустую упаковку в мусорное ведро, когда заметила там осколки разбитой чашки. Голова стала тяжёлой, где-то в подсознании вновь появилось неприятная тяжесть.

«Когда я успела разбить чашку?», — мысленно восстанавливая события дня, Анна так и не смогла вернуться к этому моменту. Её охватила злость. Больше даже не от того, что она не может вспомнить, что случилось с чашкой, а от того, что воспоминания всё время вели к оврагу и запретам деревенских приближаться к нему. Анна почувствовала, как внутри закипает глухое, беспомощное бешенство:

— Да идите к чёрту! — в сердцах выкрикнула она.

Заварив ещё кофе, она принялась разбирать свою сумку, выискивая книгу, которую привезла с собой. Это был какой-то детективный роман, который она купила ещё в Москве, но так и не смогла осилить. В попытках отвлечься, Анна уселась на кровать и принялась за чтение. История не складывалась. Предложения прыгали перед глазами, превращаясь в какую-то тарабарщину, а мысли путались, и вместо букв Анна то и дело видела орешник. И каждый раз, когда она представляла, как подходит ближе, рядом оказывался кто-то из деревни и обязательно одёргивал её: «Не ходи!».

За окном смеркалось, Анна включила маленький светильник, который нашла в шкафу. Тусклая лампочка едва помогала, но всё же справлялась лучше, чем та, что освещала комнату. Ещё, наверное, пару часов она вглядывалась в строки, пока не поняла, что за окном совсем стемнело. В этот момент свет потускнел, лампочки заморгали и, напоследок вспыхнув ярче, окончательно погасли.

Анна пощёлкала выключателем, но никакой реакции не последовало. Выглянув в окно, она увидела, что вся деревня погрузилась в кромешную тьму. И не такую, какая бывает в крупном городе, когда вокруг ещё достаточно источников света: от машин, далёких фонарей, вывесок на соседних улицах, да даже смартфонов, которые освещают лица вечно уткнувшихся в них людей. Нет, здесь всё было иначе. Настоящая темнота, которая окружала со всех сторон, сковывала и нагоняла жути.

Раздражённая, она с трудом отыскала на кухне свечи, которые заранее купила «на всякий случай». Света они практически не давали, но это было лучше, чем ничего.

— Света нет! Генератора нет! Вообще ничего нет! — в сердцах выкрикнула она на весь дом, пытаясь справиться с чувством обиды.

Затем упала на кровать. Столько надежд она возлагала на это место. А что в итоге? Местные сторонились, дом непригоден для зимовки, работы непочатый край, а сил от осознания того, что она свободна от городских оков и своего прошлого, как-то не прибавилось. Не так она представляла себе эту жизнь, совсем не так. Тихо заплакав в подушку, девушка продолжала жалеть себя, пока, наконец, не провалилась в беспокойный сон.

***

Ей снова снилась тьма. Кромешная, тягучая, осязаемая. Почти сразу же она смогла различить тот самый неожиданный звук: «Кап, кап, кап». Анна вновь могла шевелиться, вертеть головой, пытаясь определить источник, вот только звук, как и прежде, раздавался отовсюду. Даже во сне на неё навалились усталость и злость, и, выкрикивая проклятья, она и не заметила, что может идти. Хотя сложно было назвать это ощущение именно ходьбой. Она будто плыла в этой черноте, пока не поняла, что тьма слегка расступилась.

Теперь впереди явно различалась поверхность, по которой можно было передвигаться. Это была вода. Чёрная, непроглядная, расходящаяся волнами при каждом шаге. Когда осознание этого пришло к Анне, звук вдруг сфокусировался в одной точке. Ещё немного повертевшись на месте и точно определив источник, девушка двинулась к нему. В какой-то момент впереди стала различаться невысокая конструкция, понять форму которой было сложно из-за окружающей её черноты. Сколько бы Анна ни пыталась приблизиться, казалось, будто все её старания тщетны — конструкция так и оставалась недосягаемой, маня своим «кап, кап, кап».

Глава 4. Деревенские байки

Восемь двадцать. В этот раз сон настолько поглотил её, что ни крики петухов, ни весело щебечущие птички, ни бьющее прямо в лицо через окно солнце не смогли её разбудить. Однако, несмотря на это, чувствовала она себя более чем хорошо. Вчерашние усталость, беспомощность, злость и обида как-то разом отступили. Желанного воодушевления, конечно, не было, но она хотя бы вернулась к отправной точке — почти полному безразличию.

Пощёлкав выключателем, Анна убедилась, что электричество так и не появилось. Вздохнув, попыталась натянуть на лицо улыбку, буквально заставляя себя воспринимать происходящее как неотъемлемую часть деревенской жизни. Умывшись остатками ледяной воды, снова заварила кофе. Чашка с напитком стояла на столе, но Анна не спешила приступать к утреннему ритуалу. Она рылась среди посуды, пытаясь что-то найти, и бормотала себе под нос:

— Да где же? Ведь было две кружки... Прости, сегодня без кофе.

В голове вдруг щёлкнуло: «У кого ты просишь прощения?». Анна закрыла глаза, глубоко вдохнула, шумно выдохнула и села пить уже начавший остывать напиток. Телефон завибрировал, на экране появилось уведомление: «ЭлектриКо. Доставка». Открыть мессенджер уже не получилось: по-видимому, это была случайно пойманная связь, поскольку теперь телефон упорно показывал «Нет доступных сетей».

Генератор! Ну точно, за делами и переживаниями Анна совсем потерялась в днях, а отсутствие связи не позволяло следить за ходом заказа. Благо, она довольно конкретно указала адрес, даже написав в комментарии к заказу геоданные для курьера. Настроение сразу поднялось, в душе появилось чувство, что какие-то трудности не смогут просто так сломать её, и всему есть разрешение.

Выйдя на улицу и осмотревшись, Анна прикинула фронт сегодняшних работ. Нужно было начинать максимально освобождать заросший участок от мелких кустарников и высокой травы. «Кап», — звук, возникший из ниоткуда, пригвоздил её к месту. Волосы на затылке встали дыбом, сердце застучало. «Кап», — требовательно повторилось где-то сзади. Медленно повернувшись, Анна испуганно посмотрела на дом. «Кап!». Взгляд быстро переместился, заметив движение. Вдруг навалилось такое облегчение, что она невольно рассмеялась, и только ладони оставались вспотевшими и холодными. Сверху медленно падали капли, разбиваясь о маленькую лужицу на земле. Видно, ночь была довольно прохладной, и конденсат собрался на крыше.

— Вот ты глупая! Так, всё, прекратить! — всё ещё смеясь, сказала Анна сама себе и приступила к работе.

***

— Семёныч, будь он неладен! Растрезвонил ей!

Николай стоял у входа в небольшой амбар. Переминался с ноги на ногу и теребил в руках кепку, ожидая ответа стариков.

— Му? — непонимающе ответила корова, стоящая рядом.

Ему были видны только две старые крепкие женские руки, ритмично сжимающие коровье вымя, из-за чего с характерным звуком в стоящее на земле ведро отправлялись струйки тёплого молока.

— Да что вы, в самом деле, завелись все раньше времени! — Из глубин амбара показался Василь, держащий в руках вилы.

За секунду до этого он разбрасывал свежее сено, застилая пол для скотины.

— Во! Дело говорит! — Из-за коровы показалась Марфа. — Чего завелись? Видел чего? Так говори. Что домыслы твои — так придержи при себе. Будет девица спрашивать — отправляй ко мне, к Кате. Мы знаем, чего сказать. А Галина присматривает. Ежели той припрёт в чащу залезть, так мы её уж как-нибудь заставим передумать.

— Да как её заставить, насильно что ли держать? Ну вот захочет — так залезет, кого она слушать будет? Девка молодая, видно, что нервная, непростая. Ты бабку мою вспомни, такая же была. И что вышло?

Марфа поморщилась. Да, с родственницей соседа получилось совсем нехорошо.

— Говорил я, надо засыпать этот колодец, и дело с концом! — не унимался Николай.

— Совсем дурак?! — взревел Василь. — Уговор какой был? Хранить! Или зря наши деды всю жизнь свою положили?

Николай нахмурился, открыл было рот, собирался сказать что-то ещё, но, плюнув на землю, махнул рукой и ушёл. Марфа покачала головой:

— Совсем у этих молодых никаких принципов не осталось, никакой верности. Всё бы им разрушить да засыпать, ой.

— Не переживай, Марфуш, — на лице Василя засияла улыбка, стоило ему приблизиться к жене и приобнять её сзади. — Девка вроде не совсем глупая, уж постараемся, как сможем.

Марфа улыбнулась в ответ и поцеловала мужа в небритую щёку.

***

Ближе к полудню на улице затарахтела старенькая «Газель» приближаясь к дому. Анна поспешила встречать гостей. Двое самых обыкновенных мужиков лет по сорок остановились возле «Шевроле».

— Хозяйка! Доставка!

— Ох, как хорошо! — Анна уже оказалась рядом. — Я уж надеялась, что вы не к вечеру приедете, а то у нас тут вот, — она показала рукой на дом, — электричество кончилось.

Хохотнув, один из мужчин похлопал другого по плечу, махнув на машину. Тот поспешил к задним дверям.

— Да мы бы и раньше приехали, просто крутились пока. Связи-то нет, навигатор отключился. Пришлось бабулек вон допрашивать, как к вам проехать.

— Мишаня! — раздалось из-за «Газели». — Хорош трепаться, помогай давай!

Театрально закатив глаза, Мишаня пошёл помогать напарнику. Анну этот жест развеселил. Настроение ещё больше приподнялось. Через некоторое время рабочие вытащили генератор, перенесли его в сарай, на место, которое Анна заблаговременно расчистила для техники, и принялись тянуть провода. Анна всё это время крутилась вокруг, предлагая им то чай, то печенье, то отобедать, но мужики попались на редкость работящие, спешащие поскорее закончить дела.

— У нас ещё две ходки сегодня, так что не до обедов, девушка! — только и отвечали в ответ на её гостеприимство.

Анну это, конечно, не расстраивало. Просто хотелось казаться заботливой хозяйкой, вот и всё. В какой-то момент, когда она была в доме, на заднем дворе послышался крик. Выбежав на улицу, девушка увидела того самого Мишаню, поспешно застёгивающего ширинку.

— Что случилось?

Тот, судорожно сглотнув, указал пальцем на тропинку:

— Т-там... Извини, хозяйка, я на минутку по нужде отошёл туда, вниз по тропке. Стою, никого не трогаю, и как будто кто-то в спину мне дышит. Неприятно так стало. Я уж уходить собрался и чувствую: кто-то меня касается, прямо за шею трогает. Ну я и заорал, уж извините.

— Тьфу ты, как баба разорался! — Напарник у Мишани оказался не слишком чувствительным.

Начавшаяся между рабочими словесная перебранка уже шла мимо ушей Анны. Она посмотрела на тропинку, и всё её внимание снова притянуло туда. Ноги сами понесли, но через несколько шагов остановились, не решаясь двигаться дальше. Опять этот овраг! От рассказа рабочего по спине пробежал холодок. Капелька пота, холодная и противная, стекла по позвоночнику, от чего девушку передёрнуло. С трудом подавив странное притяжение, Анна ещё немного поспрашивала Мишаню о том, что было там, внизу, но он только отмахивался, желая поскорее закончить и уехать отсюда.

Рабочие, подключив электричество и научив Анну заправлять генератор, вскоре поспешно собрались и отправились по следующему адресу. Пощёлкав выключателем, Анна удовлетворённо хмыкнула, увидев, как ярко теперь горят лампочки в доме. И вроде бы настроение было приподнятым, но все эти странности, все эти недомолвки, загадки — всё не давало ей покоя. Мысли то и дело перескакивали с одного на другое, но она неизбежно ловила себя на том, что начинает думать об овраге и о колодце, скрывающемся где-то там.

— Нет, всё! — Работа не клеилась, да и отдыхать было невмоготу. — Я их заставлю, ей-богу, заставлю всё рассказать! — голос прозвучал решительно, бойко.

Ноги сами понесли к домам в поисках старушек, которые знали ответы на все вопросы. Всё ещё покрасневшая ступня отозвалась болью, стоило ей ускорить шаг, но Анну эти мелочи уже не волновали.

Деревня встретила девушку тишиной. Многих стариков, да и, наверное детей, сморил послеобеденный сон. Невольно вспомнилось, как она канючила в детском саду, когда воспитательница объявляла тихий час. Кто вообще любит спать после обеда? И только повзрослев, можно было решительно сказать: «Да, послеобеденный сон — лучший из снов».

С соседних участков не доносилось ни звука, только где-то промычала корова. Дом, в котором была беременная девушка, теперь казался безжизненным. Свернув за угол, она сразу увидела свою цель: на той самой лавочке восседали Марфа и её подруга, о чём-то размеренно болтая. Собрав всю свою решительность в кулак, Анна буквально подскочила к ним, но не успела и рта раскрыть, как её завалили вопросами:

— Ой, дочка! Как раз о тебе вспоминали! Ну, как ты? Как обживаешься? Не тяжело? Покушать есть чего? А как с водой? Не устала вёдра таскать? Смотрю, рабочие приезжали. Чего делали? Участок, поди, прибрала уже?

Марфа, широко улыбаясь, похлопала по лавке, приглашая Анну сесть. Слегка раздвинувшись, старушки образовали небольшое пространство, куда она уселась, оказавшись зажатой между ними. Обескураженная таким шквалом вопросов, Анна не сразу сообразила, зачем пришла.

— Я ж, городская, так и не представилась, — подала голос баба Катя. — Катей зови. Можешь баб Катей, как удобнее. В нашем возрасте уже без разницы.

Рука старушки тихонько прошлась по спине Анны. От этого простого, но такого уютного жеста сразу стало теплее, и весь гнев, всю раздражительность как рукой сняло. Некоторое время девушка молчала, пытаясь собраться с мыслями, и старушки начали нервно переглядываться, не дождавшись ответа ни на один из вопросов.

— Простите, я... — очнулась Анна. — Всё хорошо, спасибо. Привыкаю потихоньку.

Марфа с облегчением выдохнула.

— Ну, говори, с чем пожаловала! Чайку хочешь? Сейчас Василя мигом запряжём!

— Нет-нет, спасибо. Я на минутку только.

Как начать такой разговор? Весь запал пропал, и теперь ей казалось, будто вопросы покажутся глупыми.

— Да не боись ты! Все свои! Может, помочь чего?

Баба Катя всё продолжала гладить Анну по спине, от чего у той вдруг навернулись слёзы. Когда последний раз кто-то вот так тепло относился к ней?

— Извините, но... Мне надо знать. Все меня пугают, а говорить ничего не хотят, — старушки мигом напряглись. — Галина, соседка моя, и вовсе разговаривать не хочет, сторонится. Василий, Николай, все как будто пытаются от меня что-то скрыть. А мне от этого только тошно, понимаете?

— Понимаем, деточка, понимаем, — Марфа за спиной у Анны округлила глаза, всем видом показывая подруге, что нужно держать язык за зубами. — Ты на Галю не обижайся, она баба тёмная. Всю жизнь отшельником в своём доме просидела и с нами-то почти не общается. А мужики — да что с них взять, мужики они и есть мужики, но ты к ним всё же прислушайся. Они в первую очередь о нас, бабах, заботятся. А о тебе, как о новенькой, двойная забота должна быть, чтобы обживалась лучше, привыкала быстрее!

— И всё равно, пока не расскажете, я не пойму, от чего такая скрытность. Что там в овраге? И что за колодец? Пожалуйста! — она вперилась глазами в лицо Марфы, ожидая ответа.

— Да что с тобой делать, ей-богу! — та немного задумалась, прикидывая, что именно ей ответить. — Древнее место там, тёмное. Батюшка наш, Царствие Небесное, даже крестный ход туда не водил, ибо говорил всегда, что от диавола всё это. Кто-то, уж не знаю сколько годков назад, колодец там вырыл. Его ещё мой дед помнил, да и его дед, пожалуй, тоже. Вот и говорят, будто колодец этот желания исполняет, да только плату берёт неподъёмную.

— Я когда малая была, вот как ты, дядька у нас один, всё с женой ругался. Бил её, иногда так сильно, что думали зашиб совсем. Но нет, вроде всегда в себя приходила. Только сыночек их этого выносить не мог. Пошёл к колодцу, да загадал, чтоб помирились родители, да жили душа в душу. На следующий день обоих мёртвыми нашли. Вот и помирились, значит, на том свете... — вставила баба Катя.

— Тьфу ты, окаянная! Чего зря девку пугать! — шикнула на подругу Марфа. — Ты эту дуру старую не слушай, она тебе и не таких баек расскажет. А лучше вот что: просто думать забудь об этом колодце, и об овраге. Нечего лишний раз нечистую будить. Оно, может, и сказки всё, да кто знает, — старушка перекрестилась. — Кто вот его знает?

То, что представлялось Анне, как какой-то заговор, вдруг приобрело обычный деревенский окрас. Простая байка, каких много по всей необъятной родине. Всё из-за пары случайных смертей, которые кто-то связал с колодцем? Анна, видимо, на какое-то время зависла, обдумывая услышанное. Старушки испуганно переглядывались, не понимая, что творится у неё в голове.

— И всё? — голос прозвучал разочарованно. — Могли бы и сразу рассказать, а то пугали, а нечем вовсе.

Марфа нервно рассмеялась, но, поняв, что городская, кажется, получила ответы на свои вопросы, сразу повеселела. Тут уж не удержалась и Катя. Да и Анна, увидев их реакцию, тоже вдруг захохотала. Смахнув слёзы, Марфа чуть приобняла девушку:

— Ты уж извиняй, деревенские мы, да и немолодые уже. Беречь пытаемся вас. Не всегда понять можно, чего хотим, — тут она посерьёзнела, повернув к себе лицо Анны, и внимательно посмотрела ей в глаза:

— Ты только пообещай, что не будешь туда ходить. Бог с ним, с колодцем, только без рук, без ног останешься, пока в овраг залезешь. Обещаешь?

Анна на мгновение задумалась. Перед лицом снова встала та картина: густой орешник, поваленный ствол, упорно приковывающий взгляд. То ощущение притяжения, с которым трудно бороться. Прогнав наваждение, она ответила:

— Обещаю. Да, знаете, у меня и без того дел по горло, но... Спасибо!

Тут уж она не удержалась и разревелась, упав Марфе на плечо. Старушка опешила, а баба Катя и вовсе заметалась, не зная, что делать.

— Ох, боже ты мой, да будет тебе! Ты чего, дурёха, слёзы льёшь?

А Анна и сама не знала. Просто почувствовала, что всё это время на душе была такая тоска, будто чего-то не хватало. Доктора постоянно требовали работать над собой, контролировать эмоции, следить за состоянием. И да, все их требования выполнялись, но беспощадное чувство одиночества всё равно вносило свои коррективы. А теперь, ощущая рядом тепло других людей, её прорвало. Слёзы сменились звонким смехом, повергнув соседок в ещё больший шок. Но Анну это не волновало. Утерев лицо, она только поблагодарила их и отправилась обратно к дому, оставив старушек непонимающе переглядываться.

— Правда странная какая-то, — тихонько проворчала Катя.

— Странная. Но вроде не глупая. Будем надеяться, послушает совета.

***

Вернувшись к дому, Анна снова взглянула на разноцветные стены и противную глазу синюю крышу. Немного постояв в стороне, мысленно прикинула, сколько времени займёт перекраска, сколько материала нужно купить, чтобы лишний раз не мотаться в город. Посчитав примерные цифры, удовлетворённо кивнула и улыбнулась сама себе. Решено! Её новая жизнь начнётся тогда, когда этот дом перестанет быть таким унылым и безобразным.

В это время из-за угла соседского дома выглянула встревоженная женщина. Она видела, как Анна вышла от соседки, как шла по улице, глядя себе под ноги, а потом вдруг встала посреди дороги и замерла. Стояла так долго, глядя в сторону леса, от чего Галина невольно перекрестилась. Когда Анна, наконец, двинулась дальше, Галина со всех ног побежала к Марфе.

Глава 5. Чердак

Тьма в этот раз расступилась ещё сильнее. Требовательное «кап» продолжало звучать откуда-то спереди, со стороны странной конструкции, которая обретала всё больше деталей. То, что раньше казалось прямоугольным пятном, стало вдруг округлой каменной постройкой. Уже было ясно, что это довольно старый каменный колодец, но приблизиться к нему вплотную не удавалось, будто что-то не пускало пройти дальше. Находясь буквально в пяти метрах от колодца, Анна силилась рассмотреть что-нибудь ещё, однако, кроме звука капающей воды и каменного сооружения вокруг больше ничего не было. Сколько времени она вглядывалась во тьму, рассматривала и запоминала каждый камень, из которого состоит вершина колодца, сказать было сложно, но кажется, целую вечность.

Последнее, что мелькнуло перед глазами — два внезапно возникших силуэта рядом с колодцем, похожих на тени. Одна тень была примерно её роста, а вторая — на голову выше. Судя по очертаниям, та, что пониже, явно была девушкой, вторая же, очевидно, парнем. Он подошёл к девушке, положил руку ей на талию, и Анна услышала:

— Ты такая красивая сегодня... — Силуэт медленно наклонился к девушке и их лица встретились.

Анна открыла глаза. Часы, оставленные на прикроватной тумбочке, противно пищали, напоминая о том, что она хотела подняться в семь часов утра. Только вот сон всё же затянул и целых сорок минут не давал услышать старательно выполняющий свои обязанности будильник.

В голове пронеслось: «Ты такая красивая сегодня». Сразу за этим накатила головная боль, как будто что-то внутри пыталось задушить возникший голос. Анна поморщилась, отбросила одеяло и опустила ноги на пол. Что за люди это были? Чей голос прозвучал во сне? Мужской, довольно мягкий, явно влюблённый. Мысли об этом только усилили головную боль, так что Анне пришлось сразу же отбросить их, пока она не упала обратно на кровать.

«Перестань», — сказала она сама себе.

— У тебя сегодня полно дел! — В этот раз слова прозвучали вслух, так, чтобы можно было услышать установку на день. Ещё один из приёмов, которым врачи учили на их встречах.

И правда, по намеченному ей вчера плану, сегодня предстояло съездить в областной центр, добираться до которого никак не меньше часа. На столе лежал подготовленный список вещей, необходимых для начала работ по дому. Помимо различных валиков, шпателей, штукатурки и краски, она внесла в список и газонокосилку, чтобы побыстрее избавиться от травы, поросшей возле дома, а также топливо на пару недель вперёд, необходимое для работы генератора.

Мысли о предстоящем путешествии как-то разом выбили из её головы и колодец, и тёмные силуэты. Головная боль отступила. Анна радостно заулыбалась, по обыкновению налила себе кофе, на секунду задержавшись у полки с кружками. «Чего-то не хватает», — промелькнуло в голове, но всё это было уже не важно.

Буквально через полчаса она уже выехала на асфальтированную дорогу, пусть и изъеденную тут и там ямками, которые, наверное, уже никто и никогда не будет заделывать. Солнце согревало, а шумный ветерок, проникающий через приоткрытое окно, весело трепал её волосы. Радио играло очередные танцевальные хиты, заставляя Анну ритмично стучать пальцами по рулю.

Не пришлось даже ехать до города: прямо по дороге оказался строительный рынок, состоящий из пары десятков маленьких павильонов. Несмотря на удалённость от столицы, материалов здесь оказалось предостаточно, так что уже через час, нагруженная различными вёдрами с краской, инструментами, торчащими из багажника в салон, Анна мчалась обратно в деревню.

***

— Да прекрати ты скулить, окаянная! — Марфа стукнула кулаком по скамейке.

Перед ней стояла Галина, тихонько всхлипывая, а Василь, слегка озадаченный, тихонько поглаживал её по плечу.

— Давай заново: что ты видела?

Ещё раз всхлипнув, Галина дрожащим голосом ответила:

— Видела, как она от вас шла вчера. Повернула к дому. Вроде бы всё хорошо: лицо такое радостное, безмятежное. А потом раз — и как камень встала. Смотрю, а на лице ни одной эмоции, просто маска какая-то. И взглядом упёрлась в лес. Так и стояла минут пятнадцать, наверное. А потом, как ни в чём не бывало, вдруг будто в себя пришла, да к дому пошла. Жуткая она, баб Марф, жуткая! — Последовали очередные всхлипы.

— Нормально же вчера поговорили, — подала голос баба Катя, сидящая возле Марфы. — Я её вчера обнимала, а она разревелась. Неспокойно у неё на душе, это ясно.

— Может, задумалась просто, а вы развели тут, тьфу! — зычный голос Василя только больше напугал Галину, которая дёрнулась от крепкой руки старика, как от раскалённого металла.

— Да как же! Так задумалась, что аж окаменела вся, да вся жизнь из глаз пропала? — Галина продолжала стоять на своём.

— А ну ша! Вон едет наша городская. Тихо всем! — Марфа кивнула в сторону «Шевроле», который как раз въезжал в деревню.

Анна медленно проехала мимо них, крикнув: «Здравствуйте!», и деревенские, наигранно улыбаясь, поприветствовали её в ответ.

— Будьте рядом, смотрите, — Марфа повелительно уставилась на Галину. — А ты в руках себя держи. Совсем мозги раскисли уже!

Василь только покивал, задумчиво глядя вслед машине, а Галина шумно набрала воздуха для новых всхлипываний.

***

Итак, дом. Фронт работ колоссальный, хотя, казалось бы, дом не слишком большой. Вот только всё ещё обильно разросшаяся вокруг трава всё так же мешала подобраться к стенам вплотную. Переодевшись во что попроще, Анна закатала рукава. Солнце ещё высоко!. Однако мудрёный механизм катушки притормозил её на некоторое время. Анна никак не могла понять, как правильно заправить в него леску и как она должна вытягиваться оттуда автоматом, якобы ударяя колпачком о землю. Катушка всё время норовила выскочить из-за пружины, леска постоянно вылетала из отверстий, в которые её нужно было просунуть, и Анна уже начинала злиться.

Первый раз, вроде бы правильно всё сделав, Анна включила триммер и тут же услышала свист, после которого катушка просто улетела куда-то в траву. Пришлось потратить время на поиски и снова намотать леску, так как та решила сбежать от своих обязанностей. На второй раз, когда триммер вроде бы заработал, она сразу же наткнулась на какой-то камень, который оборвал леску, но механизм автоматической размотки не сработал, да и руками леска никак не хотела вытягиваться. Пришлось снова разбирать эту дурацкую катушку.

Провозившись так не менее часа, Анна хотела уже плюнуть на всё и взяться за серп, который нашла в сарае, но третья попытка всё же оказалась удачной — триммер заработал как надо. С этого момента вся деревня слышала весёлое «жууу» издаваемое техникой, на которое коровы отвечали вопросительным «Муу?», а соседские курицы просто раскудахтались, не ожидая посторонних звуков.

Но Анна ничего этого не слышала. Нацепив пластиковые очки, защищающие от летящей в лицо травы и вставив в уши наушники с играющей в них любимой музыкой, она махала триммером, наслаждаясь прогрессом. В какой-то момент ей пришлось прерваться — пришёл Василь, принёс бутыль кваса, который Марфа ставила на днях. Поинтересовался, не нужно ли чем помочь.

— Справлюсь! — Анна окинула взглядом участок.

Работа продвигалась хорошо, и большинство зарослей уже было расчищено. Основной проблемой были кустарники, толстые ветки которых леска триммера не брала. Для них у неё был длинный секатор, но сперва нужно было закончить с травой. Она поблагодарила Василя. Немного посидела, наслаждаясь неплохо забродившим квасом.

— Ну, как знаешь. Ежели чего, зови! — На этом и распрощались.

Анна не заметила, как Василь осторожно отошёл к краю леса и присел на пеньке между деревьев, так, чтобы его не было видно. Достал папиросу, закурил, не опасаясь, что дым выдаст его местонахождение. Он, конечно, приглядывал за ней, но делал это ненавязчиво, чтобы можно было просто сказать: «Наслаждаюсь природой!».

Борьба с зарослями продлилась несколько часов. После победы над поросшей травой, Анна, не жалея сил, бросилась на кустарники, щёлкая секатором. Обеденное время уже прошло, но желудок не напоминал о себе, а вот усталость, особенно в руках, очень скоро начала остужать её пыл.

Почти полностью расправившись со всем, что не нравилось её взгляду, Анна подобралась к самой тропинке, ведущей к оврагу. Сперва она даже не поняла этого: два засохших куста малины, разрослись как раз по обеим сторонам от тропинки. Именно они и привлекли её внимание, вот только когда с ними было покончено, перед глазами встала тропа, теперь уже ничем не скрытая.

Весь пыл сразу улетучился. Усталость навалилась с большей силой, руки буквально повисли вдоль тела, секатор упал на землю. Анна застыла на месте: орешник, поваленный ствол. В голове загудело, будто кто-то хочет проникнуть туда, завладеть её мыслями, но мыслей не было вовсе. Вместо них образовался какой-то липкий кисель, который не позволял оторваться от этой проклятой чащи, прямо затягивая её.

Музыка, которая до этого играла в наушниках, вдруг затихла. Вместо неё Анна услышала резкий, но требовательный звук: «Кап!». Василь только увидел, как она подпрыгнула и бросилась в дом, громко хлопнув дверью.

В себя Анна пришла уже в кровати, не осознавая, сколько времени прошло. За окном было темно, и только едва зародившаяся луна тихонько заглядывала, освещая часть комнаты. Анна включила свет и только в этот момент поняла, что на руках у неё рабочие перчатки, все в земле, с налипшими травинками. Стало дурно. Последнее, что она могла вспомнить — то, как работа была почти закончена, но небольшая площадь на задней части участка всё ещё выделялась своей неубранностью. А дальше — пустота.

Полная, похожая на тьму во снах. Попытки вспомнить, как она оказалась в кровати, только вызывали головную боль, так что Анна быстро оставила их, просто примирившись с тем фактом, что не может объяснить, что случилось. К сожалению, такое уже случалось, и хотела она этого или нет, но знала, что должна делать.

На такие случаи у неё были строгие рекомендации от врачей. Хотя Анна и не знала, по какой причине должна принимать кучу таблеток, но родственники и доктора настаивали на строгое отношение к этим рекомендациям. Из сумки Анна вытащила маленькую аптечку, которую всюду старалась таскать с собой. Настроение сразу же упало. В течении последнего месяца с ней не происходило ничего такого, и приём таблеток как-то сам по себе сошёл на нет. Осталась только уверенность в том, что прошлое отпустило, а психика в полном порядке. Но нет. На тумбочке вновь выстроились старые друзья: Кветиапин, Сертралин и всяческие витамины для поддержания баланса в организме.

Тяжело вздохнув, Анна выпила таблетки. Провалы в памяти — первые звоночки, как говорил один из её врачей. Нельзя пренебрегать ими. Лекарства Анна не любила. Если антидепрессанты ещё как-то помогали, улучшали настроение, то нейролептики, наоборот, только притупляли чувствительность. Вроде бы должно становиться лучше, но на деле только состояние амёбы. Да, любая тревога пропадала, но вместе с ней пропадали и чувства. А ведь ради чувств затевалась вся эта история с домом в глуши.

Хоть Анна и не помнила, из-за чего врачи назначили эти препараты, отказываться от «поддерживающей» терапии не было смысла. Медикаментозная терапия обязывала принимать таблетки ежедневно, да только последний месяц, как она думала, выдался на удивление хорошим, и лекарства так и остались лежать в аптечке. И к чему это привело?

Всё больше думая и развивая эту мысль, Анна только сильнее загоняла себя в тревожное состояние. К счастью, Кветиапин вызывал у неё сонливость, так что долго терзаться не пришлось: тьма встретила её, мягко окутывая и приглашая в своё царство. И Анна не сопротивлялась ей.

***

— Ты выйдешь за меня?

Парень встал на одно колено, протягивая девушке маленькую коробочку. Та на секунду отшатнулась, подняв руки к лицу, а после бросилась к парню, прокричав:

— Да!

Анна всё ещё не видела никаких деталей. Для неё это были всего лишь тёмные фигуры, но голоса выдавали явно молодых людей не старше её самой. Они были незнакомы, однако оставляли какое-то гнетущее чувство, которое сложно было даже описать.

Но гораздо сильнее действовал колодец, который постоянно находился на фоне. И непрекращающееся «кап» доносившееся откуда-то из него. Анна так и не смогла подойти ближе, но довольно быстро оставила попытки, когда фигуры задвигались. Вот парень делает девушке предложение, а через секунду фигуры растворяются во тьме.

Ещё секунда и перед ней очертания кровати, на которой видны ритмично двигающиеся фигуры, сопровождающие действо сладкими вздохами наслаждения. Снова тьма. Теперь девушка сидела, уткнувшись в колени, а парень стоял над ней и кричал:

— Ты дура! Грёбаная дура!

Он замахнулся, но в это же мгновение они исчезли. Теперь девушка плакала одна, почти беззвучно, но так горько, что у Анны самой навернулись слёзы. Ещё секунда и девушка лежит на полу, а фигура парня возвышается над ней. Он бьёт её ногой по животу, выкрикивая:

— Если ты сама не хочешь, я всё сделаю!

Анна хотела помочь, пыталась наброситься на него, но не могла сдвинуться с места. Ещё сцена: двое взрослых людей, мужчина и женщина, стояли напротив девушки, протягивая ей какой-то большой конверт или папку:

— Надеюсь, мы друг друга поняли. И больше не услышим о вас.

Образы сменяли друг друга, и Анне тяжело было связать их вместе. В какой-то момент фигуры перестали появляться и тьма сгустилась вновь. Только колодец, всё это время стоявший на фоне, никуда не исчез, всё так же притягивая взгляд. Анна услышала неясный гул, доносящийся из его глубин, складывающийся в какие-то обрывки фраз на незнакомом языке. Она попыталась прислушаться, понять их, но сон вдруг прекращается.

***

Проснулась Анна в неожиданном для себя месте: за кухонным столом. На столе стояла кружка с недопитым и уже остывшим кофе, а перед ней лежал открытый блокнот. Подняв голову, Анна поняла, что писала что-то перед тем как уснуть — в руке была зажата ручка. Взглянув на страницы, увидела лишь одно слово: «Желание».

Снова накатила тревога. Таблетки всё ещё действовали, это было понятно по состоянию. Сонливость, несмотря на время. проведённое в постели, никуда не исчезла. Вот только что случилось в последние минуты перед тем, как тьма укутала её в свои объятия? А если ничего, то не бродила же она во сне?

«Так уже бывало», — пришлось напомнить самой себе. «Не о чем беспокоиться, просто вовремя принимай лекарства».

«Осознание проблемы есть путь к её решению», — всё время говорил доктор. Как бы не так. Осознание того, что у неё всё же есть какие-то проблемы, только подливало масла в огонь. На душе стало так погано. Она прислушалась к биению своего сердца. «Тук-тук-тук». Билось оно медленно, едва живо.

Перед глазами встали сцены, увиденные во сне, и ей стало так жалко не то себя, не то ту девушку, что глаза защипало, а потом из них прорвался неконтролируемый поток. Слезы капали на стол, на открытый блокнот, размывая «Желание». Некому было прийти на помощь, некому было утешить, обнять. Всё вокруг заставляло чувствовать такое жуткое одиночество и такую безысходность, от которых она бежала всё это время. Надежда на новую жизнь в новом доме стала почти эфемерной, недостижимой.

— Эй, городская! — голос снаружи и громкий стук заставили Анну вздрогнуть.

Она вытерла слёзы и осторожно подошла к двери.

— Кто там?

— Василь это, открывай!

Да, в деревне явно не сильно заботились о том, что их неожиданные визиты могут быть попросту неудобны соседям. Но Анна в глубине души даже обрадовалась гостю. Он был именно тем, что могло избавить от сокрушающего чувства одиночества. Она открыла дверь.

— Я мимо шёл, слышу — ревёт кто-то, да так надрывается! По сторонам гляжу, а тут только твоя хата, да и некому больше. Ну, я и подумал, вдруг случилось чего!

Анна улыбнулась. Раньше никого особо не заботило, если она вдруг начинала плакать. А делала она это постоянно: любая неудача или мысли о собственной беспомощности и бесполезности тут же вгоняли её в депрессивное состояние.

— Всё хорошо, Василий. Спасибо. Я просто устала очень. Не готова была столько сил потратить, — Только сейчас она заглянула старику за спину и поняла, что на улице всё ещё темно.

Василь, сощурившись, оглядел её с ног до головы. Анна была всё в той же одежде, в которой ковырялась на участке: местами грязной, местами потрёпанной о кусты. Он уже собирался уходить, когда Анна спросила:

— Хотите чаю?

Ничуть не смутившись внезапным предложением, старик бодро шагнул внутрь дома. Окинул взглядом помещение, покивал самому себе. Затем подошёл к столу, уселся на свободный стул, бесцеремонно придвинул к себе блокнот. Анна только и успела подскочить и выхватить его, но ругаться не стала. Вместо этого занялась чайником, забрасывая в него смесь из пакета.

Она не видела, как Василь скривился, уставившись ей в спину. Он успел прочитать то, что Анна написала в блокноте. Взгляд стал жёстким, скулы заиграли на загорелом лице, а кулаки сжались так, что побелели костяшки. Но когда она повернулась, Василь снова сиял улыбкой, ничем себя не выдавая. Хотела было разлить чай по чашкам, вот только чашка была всего одна, и в той сейчас был остывший кофе.

— Ой, чего это я, — На секунду она замерла, заставив Василя вновь прищуриться.

— Извините, сейчас, — И снова захлопотала.

Горячий чай наполнил теперь уже вымытую кружку, но Анна так и осталась с пустыми руками. В недоумении она окинула взглядом кухню, пошарила по полкам, но так и не увидела второй кружки.

— Да-а... — протянул Василь. — А говорила, руками работать любишь, — он вырвал её из раздумий.

— Люблю! Вот только... — Анна села за стол. — Вот только как-то много сразу на себя взяла, хотелось побыстрее всё в порядок привести, а сил столько нет.

— А я ж спрашивал: нужна помощь? Э, дурёха! Всё бы вам самим да самим. Как будто мир рухнет, если от кого помощь принять, — старик сперва обиженно махнул рукой, но затем, посмотрев на Анну, хохотнул: — Да ладно, шучу я. Хошь делай всё сама, только всё-таки не рвись вперёд паровоза. Оно ж как заведено: каждое дело сперва обдумать надо, на более мелкие разобрать. Понять, сможешь ты всё осилить или нет. А там и браться уже!

Анна его даже не слушала. Просто сидела и улыбалась. Сколько раз она представляла себе, как её собственные бабушка и дедушка приедут к ней в гости. Как она поставит им чайник, угостит чем-нибудь. Как послушает их истории, скажет, что у неё всё хорошо. И не заметила, как по щеке вновь потекла слеза.

— Эй, ну ты чего опять вздумала! — голос Василя вырвал из фантазий.

— Ой, простите! Задумалась, — Анна промокнула глаза салфеткой. — Мне тут хорошо, спокойно. Вот так и действует. Легче становится.

Василь только снова окинул её подозрительным взглядом, потом вздохнул:

— Ох, вас, баб, не поймёшь! То орёте, то в бой вперёд батьки лезете, то рыдаете от какой-то дури. Но если говоришь, что легче — значит хорошо. Пускай выходит из тебя, всё что сидит там.

Анна снова улыбнулась.

— А вы чего так поздно? Кстати, сколько вообще время? — Она огляделась в поисках своих часов.

Василь вдруг засуетился:

— Ой, и впрямь поздно же! Бабка прибьёт меня! — вопросы Анны остались без ответа. — Спасибо за чай, городская! Я завтра загляну, вдруг надумаешь, чем помочь тебе! — с этими словами он быстро выбежал из дома и исчез в темноте.

Анна только озадаченно посмотрела ему вслед, затем пожала плечами, как бы отвечая самой себе: бывает. Часы нашлись на прикроватной тумбочке и показывали два ночи. Анна снова взглянула на дверь, не понимая, каким образом старик оказался рядом так поздно. Но замешательство длилось недолго, потому как чувство лёгкости, некоего душевного подъёма теперь завладели ей. Может быть, сказался визит Василя, а может, собственным разумом просто признала, что внутри у неё сплошной комок горечи, который в этом месте начал распутываться, давая выход эмоциям.

Анна мысленно отчитала себя: завтра полно дел, а сна ни в одном глазу! Таблетки, которые действовали как снотворное, уже выполнили свою основную задачу. Да и Анна не знала, во сколько уснула, так что вполне могла просто выспаться. Только вот что теперь делать до утра? И на сколько её хватит днём?

Первым делом она скинула с себя грязную одежду, отмыла руки и ноги, привела в порядок причёску. Густые волосы после сна постоянно превращались в буйное безумие, торчащее во все стороны. Она представила, как глупо выглядела перед Василём, который смотрел на неё в этом виде, и захихикала. Даже не смутилась. Чего переживать? В любом случае уже поздно.

Она полагала, что всё это займёт не меньше часа и, как минимум, заставит её почувствовать приятную усталость, с которой можно было бы распластаться на кровати и попытаться уснуть, но не тут-то было. Прошло всего каких-то двадцать минут, и теперь Анна не знала, чем себя занять. За окном хоть глаз выколи. Дома более-менее прибрано, да и кто убирается посреди ночи? Она мерила шагами комнату в надежде найти себе хоть какое-то занятие, когда услышала тихий-тихий топот над головой.

Взгляд упёрся в потолок. Маленькая дверца отчётливо виднелась посреди него. От неё вниз, буквально сантиметров на десять, на верёвочке свисало колечко. Чердак! Видно, мыши устроили себе гнёздышко и теперь потихоньку шуршат там. А в голове у Анны вдруг пронеслись слова бывшего хозяина: «Там, на чердаке, всякое добро от старых жильцов, только я в нём не лазил. Сгрёб всё в одну кучу, да оставил там, мне оно ни к чему. Если хотите, выбросьте, или посмотрите, может, вам чего пригодится».

Анна подпрыгнула, пытаясь дотянуться до колечка, но её роста явно не хватало для таких чудесных подвигов. Покрутив головой, возле двери она заметила длинную палку с примотанным к ней крюком, который явно использовался для открытия люка. Со второго раза попав крюком в кольцо, осторожно потянула, и не зря — в следующую секунду пришлось отпрыгивать, так как люк под тяжестью раздвижной лестницы распахнулся, а лестница с грохотом спустилась вниз, угрожая прилететь ей в макушку.

На потолке образовалась тёмная дыра и повеяло холодом, запахом мышиного помёта и какой-то застарелости. Фонарик нашёлся не сразу, да и Анне пришлось одеться потеплее — всё же там явно было много щелей, через которые просачивался свежий ночной воздух, не избавляя помещение от запаха, но успешно охлаждая его. Ещё минута, и Анна оказалась на чердаке. Передвигаться приходилось осторожно и в полуприседе, так как крыша была довольно низкой, и чердак предназначался разве что для хранения всякого барахла.

Луч фонаря высветил нужное место практически сразу. У дальнего конца чердака, там, где маленькое окошко выходило на улицу, довольно внушительная куча чего-то была накрыта старыми выцветшими покрывалами. Одинокая мышка проскользнула мимо, заставив Анну вздрогнуть.

Подойдя, она отбросила верхнее покрывало, подняв облако пыли, от которого засвербело в носу и через секунду раздался звонкий чих, распугавший притаившихся зверьков. Часть предметов оставалась накрытой, но глазам открылись какие-то коробки, куски разобранной мебели, старая люстра. Под вторым покрывалом обнаружился старый диван, на который были набросаны ещё коробки и ящики. Ковыряться внутри не очень хотелось, особенно в темноте, и Анна решила, что нужно спустить что-то вниз. Тогда внимание привлёк маленький старинный сундучок, стоявший у ножки дивана.

Сундучок оказался довольно лёгким, и, уже замёрзнув и не желая дольше оставаться наверху, Анна осторожно спустилась с ним в комнату. Крышку люка закрыть оказалось довольно просто: всего лишь приподнять лестницу и толкнуть её вверх. Механизм сработал как надо, и лестница собралась, увлекая своим весом крышку к потолку, оставив небольшой зазор, который исчез, стоило поплотнее прижать крышку к потолку палкой с крюком.

Пыльный грязный сундук теперь стоял на полу. Крышка его была слегка приоткрыта, изнутри торчал уголок пожелтевшей бумаги. Никуда не спеша, Анна сперва поставила чайник, заварила свежий кофе и только после того, как ароматный напиток был готов, откинула крышку сундука. Внутри на первый взгляд не было ничего примечательного: какие-то старые тряпки, бумаги, изъеденные временем, с абсолютно выцветшими чернилами и не оставляющими шансов что-либо разобрать. Сбоку лежала разбитая посуда: две фарфоровые чашки без ручек и треснувшее блюдце. Ничего интересного.

Анна потянула одну из тряпок и поняла, что в неё завёрнут какой-то предмет. Осторожно развернув, увидела толстую тетрадь в кожаном переплёте, перевязанную кожаным шнуром. На обложке было выгравировано: «Д. Верховцев». Развернув тетрадь, стало понятно, что это дневник. Старый, с потрёпанными углами, выцветшей бумагой, на которой на удивление очень отчётливо читались аккуратно выведенные чернилами буквы.

«Августа 12 дня 1818 года. Наконец-то достиг цели моего путешествия — урочища, именуемого «Глухое городище»...».

Открытый от удивления рот даже не думал захлопнуться. Двести лет назад! И название деревни — Глухое городище. Уж не её ли Глухое? Так и оставив сундучок с открытой крышкой, Анна взяла кружку, завернулась в плед и принялась читать.

***

Николай, всё это время ошивающийся поблизости, понял, что нужно действовать самостоятельно. Нет, он вполне доверял старикам, которые здесь были кем-то вроде старост, но после той истории, что приключилась в прошлый раз, невозможно было прятать глаза, нельзя было молчать. И бездействовать. Он не соврал, когда говорил, что дом остался от бабки. Конечно, в деревни все знали Николая, доброго внучка баб Тани. Вот только никогда не посвящали его в дело, передаваемое поколениями поколениям. Сама бабка так просила, нечего, мол, кровинушку родную мучить.

Когда колодец забрал её, пришлось объяснять. Пришлось рассказать всё про силу, что живёт внутри. Сам Василь тогда водил его, показывал. И каменную конструкцию, и воду чёрную. И с тех пор эта треклятая гладкая поверхность завладела им. А с бабкой случилось вот что: дед как-то захворал. Выяснилось, что ходил в овраг, просто глянуть, что там да как. А вернулся уже другим человеком. Всё ему прежняя жизнь мерещилась, годы молодые. И вот в этих самых годах была одна особа, которую звали Татьяна. Красотка, каких поискать. Влюбился дед.

Баба Таня, к тому моменту уже немолодая, всё не могла понять, почему муж вдруг стал сторониться её. Запирался в комнате и не желала выходить, потому что подменили ему любовь молодую какой-то старой бабкой. Попытки вразумить старого дурака ничем не увенчались. За дедом приглядывали, но всё равно упустили, когда тому припёрло избавиться от гнетущего чувства, будто его водят за нос и прячут где-то красавицу Таню. Естественно, старик отправился к колодцу — загадывать желание.

Каким уж конкретно было желание, никто, конечно, не знает. Вот только бабка начала угасать прямо на глазах. Деревенские понимали, что нет ни единого шанса спасти её, а муж, наоборот, был счастлив. Сжимал в руках её бледнеющее лицо и приговаривал: «Вот она, моя Танюшка. Вот моя красавица». Умерли вместе. Баба Таня просто сгорела, как спичка от неизвестной болезни, а старик в конце закрыл глаза, да так и не проснулся, и только улыбка застыла на лице.

Для Николая вся эта история была настоящим кошмаром. Мало того, что одним днём лишился близких родственников, так ещё и оказалось, что во всём этом виновата не старость и сопутствующие болячки, а чёртов колодец в лесу, исполняющий желания. Он не верил, долго, упорно. Отказывался принимать многолетнюю историю жителей деревни. Но всё же, со временем, решил хранить, как и все. Правда вот, всегда думал о том, что уничтожить колодец было бы лучше.

Ноги сами несли вниз по тропке. Новая хозяйка не услышала, как он крадётся в ночи, спускается вниз, перелезает через поваленный ствол. Осторожно сгибает ноги в коленях, чтобы аккуратно спрыгнуть с небольшой ступеньки вниз, в сам овраг. И вот — он. Проклятый колодец.

Всё вокруг вдруг исчезло. Николай оказался посреди бесконечной тьмы: не было ни земли, ни неба, ни деревьев. Только темнота и полная, гнетущая тишина. Ничего не происходило и он понятия не имел, сколько времени провёл в ней, пока голос, низкий и глухой, не прорезал пространство:

— Пришёл?

— Пришёл, — только и смог ответить Николай.

— Знаю, чего хочешь. Загадывай.

Последовало долгое молчание. Мужчина стоял, нервно переминаясь с ноги на ногу, словно не мог решиться.

— Все должны узнать, что новенькая опасна. Не для себя самой — для всей деревни.

Вдруг прямо из тьмы материализовалась фигура. Сперва она была абсолютно бесформенной, но затем начала обрастать очертаниями, деталями. Ещё секунда — и перед них стояла баба Таня, сверкая улыбкой. Однако голос остался прежним:

— И что? Убедишь их в том, что меня нужно уничтожить? — послышалась насмешка.

— Давно пора. Если надо заплатить, так тому и быть. Это моё желание.

Баба Таня подошла вплотную, коснулась ладонью щеки. Глаза её вдруг стали чёрными, а лицо окаменело. Кожу обожгло холодом, и Николай почувствовал, будто что-то проникает внутрь, сливается с самим его существованием.

— Будет, — напоследок произнесла она, выплёвывая мужчину обратно в овраг.

Глава 6. Дневник

Августа 12 дня 1818 года.

Наконец-то достиг цели моего путешествия — урочища, именуемого «Глухое городище». Коня едва не загнал, но добрался. Трудно описать, как хорошо подходит этому месту его название. Узкая дорога идёт через густой лес и выходит к обширной поляне. Здесь, посреди неё стоит дюжина изб, старых, покосившихся. Сперва не приметил ни единой живой души, однако цокот копыт всё же привлёк внимание крестьянина. Пока расспрашивал, что и как, вышли и остальные: лица угрюмые, настороженные. Коня, конечно, взяли в хлев, обещались почистить и кормить, пока я здесь буду, но как-то неохотно.

Встретился со старостой: сложно сказать, сколько лет этому человеку. Время настолько склонило его к земле, что голова находится на уровне моего пупа, а взгляд всегда направлен в землю. Объяснил, зачем приехал — ударился о стену молчания.

Устроился у вдовы в углу. Внутри изба ещё хуже, чем снаружи. Печь постоянно коптит и воняет, глаза слезятся, почти невозможно ни писать, ни читать. Вдова — молодая женщина лет тридцати по имени Дарья — добра ко мне, оказывает знаки внимания. Говорит, муж её почил совсем недавно, и сорока дней не прошло. Однако посматривает так хищно, не похоже, будто бы сильно скорбит.

Августа 13.

Расспросил вдову о колодце. Ужасно испугалась, смотрю — бледная вся стоит, крынку выронила, руки дрожат. Сперва переживал за неё, но она уверила, будто бы всё хорошо. Упиралась, сказала, мол, нет здесь никакого колодца, но быстро сдалась, стоило мне упомянуть имение и статус, а также сказать, что требуется прислуга.

Чувствую себя кошмарно. Ещё не приходилось обманывать женщин, однако выбора нет. Я должен узнать всё. Вдова отвела к дальней границе леса. Там, среди зарослей орешника, видна уходящая вниз в овраг тропа. Трудно разобрать, что там впереди, однако Дарья обмолвилась, будто внизу, не очень далеко, стоит тот самый колодец. Спросил, правда ли он исполняет желания? Замялась.

Прервали нас бабки: накинулись, отправили Дарью в церквушку на окраине. А мне велели и не думать даже об овраге. С чего вдруг такая враждебность? Продолжу расспросы.

Августа 14.

Иван Фёдорович, староста, пригласил на чашку чая. Был немногословен, почти сразу перешёл к делу. Говорит, мол, местные жалуются, что барин приезжий в те места нос суёт, в какие совать не следует. Долго пытался добиться от него ответа, в чём же проблема и по какой причине моего носа здесь не жалуют.

Иван Фёдорович, видимо поняв, что я от него не отделаюсь, поведал местную легенду: о древнем могучем духе, обитающем в колодце. Неизвестно, кто и когда его построил и как сам дух в нём оказался, но с тех самых пор в этих вот лесах всегда жили те, кто этот колодец хранит. Не позволяют простому люду рядом с ним находиться, поскольку опасен он. Желания-то исполняет, вот только плата непомерна.

Требовал, чтобы я близко не подходил, не то затянет. Я сделал вид, будто бы понял его. Однако надобно продолжать изыскания. Как свечереет, отправлюсь посмотреть поближе.

Вечера того же дня.

Добраться, право, не составило труда. Тропинка хоть и поросла, но легко угадывается на краю деревни, уходит вниз, к зарослям орешника. В сумраке передвигаться непросто, не помешала бы хоть хилая свеча. Однако выдавать себя я не был намерен, старался передвигаться тихо.

Как только спускаешься к орешнику, сразу же становится холоднее. Продираться трудно, особенно стараясь сохранять тишину, но недолго — буквально через пару метров орешник расступается, открывая вид на овраг. Небольшой, неглубокий, однако надо быть осторожным — после зарослей сразу же идёт естественная ступенька, и если не заметить её, можно кубарем скатиться вниз.

На дне оврага, ровно посередине, стоит колодец. Каменный, монументальный, поросший мхом. Я подошёл ближе и увидел, что воды в нём почти по самые края. Вот только было ли это из-за сумерек или какого обмана зрения, сказать не осмелюсь, но вода эта была чёрная, будто смола, абсолютно спокойная и гладкая, хотя иногда накатывал пронзительный холодный ветер.

Я заглянул в неё и не увидел собственного отражения. Ещё не было настолько темно, чтобы оно пропало, но всё же — только чернота. Не знаю, сколько я смотрел на неё, но вскоре почувствовал нарастающую тревогу. Казалось, будто кто-то смотрит на меня прямо оттуда. Странное чувство, терзающее душу. Я поспешил уйти, не в силах оставаться там более.

***

Утром возле дома Марфы и Василя на лавочке уже сидела баба Катя. Старик забежал к ней ни свет ни заря, пригласил зайти, как только обычные деревенские дела будут улажены. Катерине это сразу не понравилось, слишком уж у старого хрыча был бледный вид. Да и, учитывая все их предыдущие разговоры, которые сводились к городской, тему было предугадать несложно. Марфа выползла на улицу, присела возле Кати. Поохала себе под нос, перекрестилась, но всё смотрела в сторону. Чуть позже показался и Василь.

— Ну, расскажи ей, чего видел, — Марфа махнула головой в сторону подруги, и та приняла сосредоточенный вид, вглядываясь в лицо старика.

Тот не сразу начал рассказ, собираясь с мыслями, и Катерина заёрзала на скамейке, опасаясь худшего.

— После того, что Галя сказала, я подумал: надо бы за ней ночь приглядеть, посмотреть, как чего. Она вроде в порядке была, делами занималась, вида не подавала, а потом раз: среди дня в дом убежала, дверью хлопнула и всё.

Баба Катя ещё больше насторожилась. Предыдущая история закончилась плачевно для всей деревни, и они надеялись, что новых жертв не будет ещё очень долго. Во всяком случае, хотелось верить, что на их веку уже не придётся опять переживать кошмар.

— Я осторожно в окна поглядел — вроде спит. Да мало ли чего там у неё случилось? Устала. Я, конечно, её оставил на пару часов, спина-то не та уже, не разогнёшься порой, — баба Катя фыркнула, чем вызвала косой взгляд Марфы. — Вернулся к вечеру, — как ни в чём не бывало продолжил Василь, — в кровати не было. В другое окно глянул — за столом спит.

Тут он замолчал, задумчиво вглядываясь в сторону леса. Марфа молчала, не желая сбивать мужа с мысли, а Катя нетерпеливо продолжала ёрзать на лавочке.

— Я сходил туда.

— Что ты сделал?! — она вскочила, будто ужаленная. — Ты ж знаешь, туда нельзя!

— Хотел проверить, нет ли следов, не успела ли она спуститься. Ничего не нашёл, — Василь уставился себе на ботинки. — Только был неосторожен, он меня затянул. Я как в воду канул, совсем время потерял.

Катя начала креститься, Марфа тут же поддержала, и теперь женщины перед стариком не меньше минуты что-то шептали себе под нос, периодически вскидывая руки для очередного пасса.

— Когда очнулся, уже темно было. В доме у неё свет горел, я собирался глянуть ещё раз, что да как, а тут она как взвоет! Рыдания такие, будто душу всю вынимают. Ну, я бегом туда, мало ли чего, — он снова замолчал.

— Ну и? Чего? — Катерина, снова обосновавшаяся на лавочке, нетерпеливо барабанила пальцами по дереву.

— Да так, ничего вроде. Чуть поговорили вот только... На столе у неё блокнот лежал, а на нём слово написано: «Желание».

Старушки одновременно ахнули, и хотя Марфа уже слышала этот рассказ, она не сдержала эмоций во второй раз. Снова начались молитвы, снова они начали креститься.

— Да как же так, Марфуш, как же... Ведь поверила вроде, сказала, что соваться не будет. Неужто упустили? — Катя посмотрела на Василя. — Точно следов не было? Ежели он уже там, она ведь спуститься должна была...

— Точно, говорю тебе. Если только она кругами как-то не обошла и с другой стороны не влезла, да только вряд ли. Зачем, если тропинка вот она, рядом с домом, хоть и завалено там всё.

— Ох, плохи дела, — Марфа встала, обняла мужа. — Если так дальше пойдёт, и девку потеряем, и ещё невесть что.

— Ничего-ничего, — Василь нежно погладил её по голове. — Авось обойдётся.

Некоторое время они втроём вглядывались в лес, прислушиваясь к окружающим звукам. Марфа и Катя периодически крестились, продолжая тихонько молиться.

— Собери завтра людей, Василёк, на прежнем месте. Будем думать, чего делать.

Старик кивнул и пошёл в сторону дома.

***

Когда Анна отложила дневник, было уже светло. Её легонько потряхивало. Казалось бы, так действует ночь без сна, но она понимала: всё дело в дневнике. Кем бы ни был этот Верховцев, но чуть больше двух столетий назад он уже был здесь. Видел тот самый колодец, о котором тут знают все, но ничего не говорят. Несколько раз, пока она читала, в голову закрадывались мысли о том, что всё это отлично сделанная подделка. Вертела дневник в руках, но аккуратная гравировка на коже и её состояние, ветхие страницы, несколько раз размокавшие и высыхавшие в прошлом и готовые рассыпаться от любого воздействия — всё говорило ей об обратном. Страницы абсолютно выцвели, но чернила, по всей видимости, были отличного качества. Мест, где они были размыты и текст становился трудночитаемым, было очень мало.

Да и сам стиль письма не вызывал вопросов. Вряд ли кто-то здесь стал бы стараться так ради шутки. А ради чего ещё? Нет, она действительно поверила в подлинность дневника. И тем хуже. Учитывая то, о чём писал этот Верховцев, и то, что находилось прямо здесь, не так уж и далеко от её нового дома, вся эта история вдруг обрастала какой-то нездоровой мистификацией.

Перед глазами вновь встал колодец. Хотя она никогда не видела его вживую, образ из сна надёжно закрепился в голове. Каменный, аккуратный, абсолютно ровной круглой формы. Возвышается над землёй чуть больше, чем на метр. Снаружи тут и там порос мох, особенно в швах между камнями. Вот только то, что описывал Верховцев, никак не вырисовывалось. Ни гладкая чёрная вода, ни ощущения, которые можно испытать, посмотрев в неё. Она так и не приблизилась к колодцу вплотную ни в жизни, ни во сне. Но после записей Верховцева странное чувство, будто она уже была там, засело в глубине.

Анна испуганно заморгала, прогоняя образ. Нет, нельзя позволить себе снова зациклиться на чём-то. Однажды она уже испытывала подобное, примерно через пару месяцев после того, как выписалась из больницы, только тогда объектом помешательства был не колодец. Всего лишь маленькая девочка, мелькнувшая по дороге домой. Её лицо тогда будто бы отпечаталось в памяти у Анны. Возникало каждый день в отражениях зеркал, воды, в случайных прохожих. Это не было навязчиво, но всё же Анна замечала, что становилась одержима.

Врачи довольно быстро скорректировали курс лекарств, провели несколько сеансов, заставили чаще приходить на осмотр. Картинка со временем размылась, и лицо девочки кануло в небытие. Но в тот раз этот образ никак не проявлял себя в её снах. Засыпая, она всегда оказывалась в темноте, и не видела больше ничего. В этот раз чувства сами кричали: всё иначе. Сам факт того, что в родной тьме, в которую она окуналась каждую ночь, вдруг стали появляться какие-то образы и звуки, пугал. Пугал и завораживал одновременно.

Анна встала, размяла затёкшие конечности. Умылась, прогоняя усталость и приводя мысли в порядок. Ещё раз взглянула на дневник: что она узнала? Сотни лет назад здесь уже была деревня, были жители, был колодец. Этот Верховцев, то ли барин, то ли ещё кто, знал об этом и приехал за ответами, которые от неё уже в настоящем скрывают так же, как скрывали и от него. Судя по записям, тогда проход в овраг был открыт, иначе он не смог бы так просто спуститься туда. Сейчас там всё завалено упавшими стволами деревьев.

Последняя прочитанная запись не давала покоя: она так живо представила себе, как Верховцев смотрит на водную гладь, что стало не по себе. Как будто она сама заглянула туда, правда вот сравнить ощущения не могла — до сих пор что-то не давало спуститься вниз. Не только деревенские, их она не особо боялась. Что-то другое. Какой-то страх, внезапно возникающий, стоило задуматься об овраге и о том, что находится там, внизу. Мелкая дрожь вновь прошла по всему телу.

Она вышла на улицу, чтобы немного освежить голову и подышать воздухом. Почти убранный участок встретил хозяйку с благодарностью: здесь как будто физически легче стало находиться. Больше не торчали во все стороны старые кустарники, не лезла под ноги высокая трава. Довольная проделанной работой, Анна улыбнулась.

— То, чего ты хотела, — тихо сказала самой себе.

Хотя до преображения участка и дома в тот вид, который представлялся в планах, было ещё далеко, лёгкое чувство гордости уже овладевало ей. Как минимум из-за того, что первый шаг, позволивший оставить всё позади и приехать сюда уже был совершён.

Внезапно из леса раздался звонкий детский смех. Он вырвал Анну из раздумий, мгновенно заставив забыть о своих достижениях. Кожа стала липкой, волосы поползли наверх. Сердце учащённо забилось. Анна во все глаза вглядывалась в деревья, пытаясь увидеть ребёнка, который смеялся. Настороженно ожидая услышать смех ещё раз, простояла так несколько минут, но теперь оттуда доносилось только пение птиц и шелест листьев, которые потихоньку начали опадать на землю.

Нервно сглотнув, Анна глубоко вдохнула, выдохнула, затем зажмурилась и, открыв глаза, сказала самой себе:

— Показалось. Тебе просто показалось.

Снова накатила усталость, и она вернулась в дом. Ноги сами донесли до кровати. Смех всё ещё стоял в ушах, но Анна постаралась отогнать от себя любые мысли и попыталась уснуть. Сон не приходил, так что на выручку снова пришёл дневник Верховцева.

Августа 15.

Не могу найти себе места. Стоит отвлечься от дел, как мысли сами возвращаются к оврагу. Поймал себя на том, что стою у окна и смотрю в ту сторону. Стоял так, не помня себя, едва ли не четверть часа. Что за напасть?

Вдовствующая Дарья обеспокоена моей бледностью. Говорит: «Вам барин, надобно питаться хорошо, на свежем воздухе чаще бывать». Как будто у нас свежий воздух в дефиците. Хотя и сам не знаю, с чего вдруг кожа так побледнела. Она меж делом пытается меня то в одном углу зажать, то в другом, да так очевидно. Не смею ей мешать, но и не смею обращать внимания — Настасья всё, что у меня есть, и другого мне не надо. Единственный толк — отвлекает от мыслей, которые всё крутятся вокруг колодца. Пожалуй, стоит прислушаться, прогулки действительно могут занять меня.

Августа 16.

Ночью проснулся от того, что шёл. Ноги сами несли меня к колодцу. Остановился, лишь подобравшись вплотную. Вода чёрная, как смоль. Я смотрел на неё, и казалось, что что-то... Или кто-то пристально смотрит на меня в ответ. Вернулся в избу под утро. Хозяйка спросила, где бродил. Я ответил, что следую её совету, гуляю. Не поверила, испугалась. Молилась, крестилась, просила сходить в церковь. Заставила выпить святой воды — легче не стало.

С каждой прочитанной строчкой Анне становилось всё неуютнее. Накатывала какая-то дурнота, и в записях Верховцева она стала узнавать себя. Провалы в памяти, странная тяга. Она захлопнула дневник и отложила в сторону. Снова начавшие роиться мысли только усугубили положение, так что руки сами потянулись к новой дозе лекарства. Врач настаивал на ежедневном приёме, но за последний месяц режим был напрочь сбит, и это принесло свои плоды. Когда лекарство начало действовать, сон соблаговолил явиться.

***

Николай медленно пробирался между деревьев, стараясь оставаться незаметным. Абсолютно лишённое каких-либо эмоций лицо было похоже на восковую маску. Целый день он провёл в овраге, совершенно не подавая признаков жизни, и только сейчас, когда солнце уступило свои владения ночной темноте, вдруг побрёл наверх. Прошёл мимо дома городской, зная, что она точно не выглянет и не увидит его. Пролез на соседний участок, к маленькому серому домику. Встал у окна, поднял руку и постучал.

Какое-то время ничего не происходило. Он не шевелился, а внутри дома было тихо. В той комнате даже не горел свет, так что не ясно было, есть ли кто из жильцов. Но занавеска дёрнулась — показалось лицо Галины. Она улыбнулась, увидев соседа. Что-то сказала, однако стекло не пропускало звуки. Тогда снова скрылась, зажгла свет, и только после этого вернулась к окну, отодвинула шпингалет и отворила створку.

Рука Николая тут же дёрнулась вверх. Он схватил ничего не подозревающую Галину, и та замерла, едва дыша, увидев его абсолютно чёрные глаза. Женщину начала бить крупная дрожь, однако она не пыталась вырваться, а только тихо скулила себе под нос. Тогда Николай сказал, совершенно не своим голосом:

— Мечена. Моя.

Он отвернулся в сторону леса и поднял руку, указывая куда-то. Галина, еда живая от страха, проследила взглядом и увидела Анну, медленно бредущую в сторону оврага.

***

В этот раз ничто не стесняло в движениях. Не спеша она шла на звук капель и вскоре оказалась возле колодца. Подошла вплотную к нему. Всё было таким, как описывал в своём дневнике Верховцев: гладкая чёрная вода почти у самых краёв. Похожая на зеркало, но не отражающая ничего. Анна осторожно коснулась каменных стен: холодные, безжизненные. Провела рукой, наткнулась на мох. Прикосновение к нему оказалось довольно странным: щекочущее чувство, которое осталось на ладони.

Она не спешила склоняться над водой. Сперва внимание привлекла сама конструкция колодца. Анна медленно шла вокруг, вглядываясь в каждый камень, в каждый шов, изучая его. Звук капающей воды всё так же раздавался откуда-то снизу, но ни одного места, откуда могли падать капли, не было видно. Тогда, завершив изучение колодца, она прислонилась к его холодной стенке и наклонилась над водой.

Смотреть на жидкость, чёрную, как смола и гладкую, как зеркало, было странно. Однако здесь, во сне, во тьме, которую она считала своей лучшей подругой, страха не было. Здесь вообще не было никаких тревог, никаких забот, никаких опасений. Как будто так и должно было быть.

Сперва ничего не происходило. Она просто смотрела, свободная от любых мыслей и переживаний. В какой-то момент даже почувствовала покой. Такой, какой искала уже давно. Не раз и не два предпринимались попытки узнать, что всё-таки произошло в её жизни. От чего несколько прожитых лет вылетели из головы. Но каждый раз билась о глухую стену. «Постарайтесь свыкнуться с мыслью, что вам предстоит налаживать совершенно новую жизнь. В конце концов, не так важно, что было в прошлом. Важно то, что ожидает вас впереди». Так говорил её врач. Примерно такими же словами отвечала мама.

Неизвестно, сколько времени прошло, пока она пыталась разглядеть что-то на поверхности воды, но в момент, когда это надоело и захотелось уйти, вдруг прозвучал голос. Грубый, трескучий, протяжный. Он шёл из воды, из стен колодца, из тьмы. Звучал отовсюду, поглощая всё её существование. Произнёс одно лишь слово:

— Вспоминай.

Рядом с Анной вновь появились образы: те самые люди-тени, которые она видела в прошлый раз. Но теперь они двигались и сменялись с такой быстротой, что её затошнило. Их становилось всё больше и больше, они кружились вокруг, показывая какие-то обрывки историй, сливаясь друг с другом и растворяясь во тьме. Шум, который они издавали, превратился в какофонию звуков. Не в силах устоять на ногах, Анна упала на колени, но даже в таком положении головокружение не отпускало. Тогда она упала на спину, а тени всё нависали над ней, продолжая своё замысловатое шоу. Анна закричала и открыла глаза. В комнате было темно. Слова сами сорвались с губ:

— Сто тридцать семь.

Она замерла. Сто тридцать семь. «Что это?», — вопрос возник в голове вместе с нарастающим чувством тревоги. Анна включила светильник, отбросила одеяло и ахнула. Простыня, как и одеяло перепачканы землёй, а босые ноги были в грязи.

— Нет... Нет-нет-нет, быть не может...

Она соскочила с кровати, оставляя грязные следы на полу, не замечая, что они вереницей идут от самой двери. Все чувства разом вернулись к ней, навалились неподъёмным грузом. Тело сковал страх. Бешено вращая глазами, Анна выглядела как загнанный в угол зверь. Взгляд упал на баночки с таблетками, стоявшие возле кровати. Крышка нейролептиков полетела в сторону, на ладонь упало несколько таблеток. Рука дёрнулась, буквально на секунду замерев, но тут же отправила их в рот, не сопротивляясь панической атаке.

***

Когда солнце уже почти зашло, Василь и Марфа, довольно долго сидевшие на лавочке возле своего дома, увидели подъезжающую машину скорой помощи. Та двигалась медленно, без сирены, но с включенными мигалками. Когда водитель подъехал ближе, Василь сразу подскочил, показывая дорогу.

— Туда, к дому с синей крышей!

Водитель кивнул и направился дальше. Повернул направо и, проехав ещё несколько домов, остановился за припаркованным «Шевроле». Дом с синей крышей был прямо, но какой-то мужчина стоял у соседнего маленького серенького дома. Это Николай встречал выбежавших из скорой с носилками фельдшеров.

— Пожалуйста, скорее! Она там — в доме!

Когда врачи скрылись внутри, а водитель закурил, выпуская клубы дыма в чистое звёздное небо, подошёл Василь. Николай злобно посмотрел на него и будто прорычал:

— А я говорил... Говорил, а вы не слушаете, всё свою ересь несёте, — он сплюнул на землю, — Так и знайте, я этого не оставлю. Плевать мне на все ваши договоры, на ваших дедов, да на всё.

Он ушёл, раздражённо отмахиваясь от веточки малины, которая зацепила его штанину. В этот момент дверь дома распахнулась, и оттуда выскочили работники в форме, водрузив на носилки Галину без чувств и с довольно болезненным видом. Они пронесли её мимо Василя, погрузили в машину. Водитель, выбросив бычок в траву, сдал назад. Вскоре скорая скрылась за поворотом.

Василь бросил взгляд на дом с синей крышей. В окне спальни горел свет. Сердце замерло, и на душе стало мерзко. Один вопрос продолжал мучить его. Николай прибежал вдруг, сказал, что Галине плохо. Вызвал как-то скорую. Это ладно. Вот только что он делал там, возле дома Галины в это время? Старк вздохнул, не зная ответа и отправился назад к любимой жене, которая ждала его на лавочке.

Глава 7. Зов

Очнулась Анна уже под утро, забившись в угол комнаты. Ужасно болела спина. Первое, что попалось ей на глаза: грязные, покрытые землёй ноги. Но в этот раз никакой панической атаки не последовало, сказывалось действие таблеток. Она знала, что передозировка нейролептиками опасна для жизни, но в тот момент уже ничего не могла с собой поделать да и на самом деле вовсе не много таблеток отправила внутрь, всего три. Но даже небольшое превышение дозы значительно усиливает эффект сонливости и общего состояния, которое возникало после их приема.

И если обычно она чувствовала себя какой-то амёбной, отрешённой от мира, то сейчас это чувство было усилено многократно. Боль в спине — не волнует. Грязные ноги — абсолютное безразличие. С трудом поднявшись, Анна медленно прошла на кухню. На полу от входной двери до спальни тянулись грязные следы, оставленные после ночного лунатизма.

Анна умылась холодной водой, немного взбодрилась. Голова, в которой до этого момента было пусто, как в высушенной тыкве, начала едва заметно гудеть. В зеркале вдруг возникло отражение: лохматая, с мешками под глазами. Чуть вздёрнутый нос, приоткрытый рот и искусанная нижняя губа. Взлохмаченные волосы торчали во все стороны. Анна с трудом узнавала себя, но это было не важно.

Корка земли, которая прилипла к ногам, больно утыкалась в плоть с каждым шагом. Анна уселась на стул, поставила перед собой тазик, налила в него свежей ледяной воды. И, не задумываясь, опустила в неё ноги. Холод пробрал моментально до самых костей, но казалось, будто бы Анна его не чувствует. Абсолютно меланхолично, практически на автомате, руки оттирали налипшую грязь. Вскоре конечности посинели, но и эта деталь мало её заботила.

Расправившись с грязью, она выплеснула воду прямо с порога на землю и вернулась в дом. Ноги привели её к чайнику, она заварила кофе, выпила кружку. Ни холодная вода, ни напиток не привели разум в порядок, она всё так же была «отключена». Выполняла все действия скорее на автомате, нежели осознанно.

Через какое-то время вдруг пришло осознание, что она сидит за столом и смотрит в одну точку. Сразу навалились и боль в спине, и ощущение, будто ступни превратились в ледышки. Таблетки постепенно прекращали действовать, к Анне возвращались чувствительность и какая-то осознанность. Но продолжаться это будет ещё долго. Анна знала, что ощущение, будто ты «на ватном облачке» будет теперь преследовать весь день, заглушать чувства. На часах было лишь десять утра. Сколько она так просидела?

Окинув взглядом комнату, вновь увидела грязные следы. На этот раз сердце подскочило, но довольно быстро успокоилось, стоило Анне вдохнуть и выдохнуть поглубже. «Спокойно. Ты ходила во сне. Ничего страшного», — прокручивала в голове она. Но нет, мерзкое липкое чувство всё равно скреблось в груди. Особенно после того, что ей снилось, и после того, что было прочитано в дневнике Верховцева. Благо страх этот едва проклёвывался сквозь препараты.

Странным было то, что Анна никогда не верила в подобную мистическую чушь, но это состояние, эта болезнь, о которой девушка практически ничего не знала, играли с ней злую шутку. Она до сих пор не приписывала оврагу или колодцу каких-то сил, однако всё вокруг будто навязывало их, зацикливая и без того нестабильный разум на мистической детали. «Это всё болезнь», — она твёрдо решила подойти к делу с рациональной точки зрения. «Нужно держать себя в руках и строго следовать рецепту», — вспомнилась паническая вспышка, которая заставила выпить сразу несколько таблеток.

Анна знала, что через две недели ей нужно будет снова ехать в Москву отмечаться у врача. И если врач не поверит, что состояние пациентки стабильно, то может заставить её лечь в клинику, а этого совсем не хотелось. Так что решение было простым: отвлечься. Для начала — хотя бы просто уборкой в доме. Следующий час прошёл незаметно, вот только и без того ноющая спина начала отзываться тупой болью, когда Анна, наконец, выпрямилась, разглядывая результат своего труда. Чистые полы, убранные комнаты. Простыня и пододеяльник отправились в корзину для белья, их заменили свежие, с приятным цветочным узором.

Довольная, но совершенно разбитая, Анна доползла до кровати и буквально свалилась без сил. Солнышко, пробивающееся через окно, приятно согревало её, и начала накатывать сладкая дремота. Но перед тем, как уснуть, взгляд её упал на дневник, всё время лежавший рядом. Чуть-чуть подумав, она решила дочитать историю Верховцева, чтобы расставить все точки над «и» и убедить себя в том, что здесь совершенно нечего бояться. Страницы сами открылись на том месте, где остановилась история.

***

Немного ранее, когда Анна только начала приходить в себя, на поляне возле старой полуразваленной церкви собралась почти вся деревня, за исключением детей и некоторых взрослых, которые не были посвящены в историю этого места. Марфа, Василь, Николай. Две женщины: Елена Александровна, бывшая председатель общественной палаты, а ныне просто бабушка. Юля, мать девчушки с длинной косой.

Рядом с Николаем стояли двое мужчин, все знали их как Артёма Иваныча и Сергея Михалыча: самые работящие души в этой деревне. Они довольно мало времени проводили в своих домах, в основном находясь на заработках, но последний месяц занимались уборкой участков и приготовлениями на зиму.

Ещё одна старушка — Антонина Степановна — очень похожая на Марфу, стояла чуть поодаль, опершись о деревце. Было видно, что ей довольно тяжело долго удерживать свой вес на ногах. Позади всех в обнимку стояли двое молодых людей, максимум лет тридцати: Егор и Женя, молодожёны. У всех был крайне озабоченный вид.

— Как вы знаете, у нас совсем недавно появилась новая соседка — Аня, — Василь взял слово. — Девочка хорошая... Вот только, похоже, Тот сразу выбрал её.

Женщины ахнули, начали креститься. Мужики угрюмо переглянулись. Антонина Степановна начала бурчать что-то себе под нос, периодически поплёвывая через левое плечо.

— Спокойно, — Василь поднял руки, призывая к тишине, — пока ещё ничего не случилось.

— Ничего?! — разъярённый Николай вышел в центр. — Ничего?! Галю увезли, что-то с сердцем. А это вы, — он показал пальцем на Марфу, — заставляли её смотреть за городской. Вот Тот и решил от неё избавиться!

— Не мели чепухи, окаянный!

Марфа хотела было продолжить, но Василь остановил её:

— Галя твоя всегда бабой чудной была, уж слишком верующей, каждого пенька в деревне боялась и каждого встречного шарахалась. Да что угодно её могло напугать или просто из равновесия вывести!

Николай злобно посмотрел на старика:

— Нет... Нет, говорю вам, эта тварь там хочет девку получить, а Галя на пути оказалась. Все мы перемрём, если мешать будем, а вы так и будете глаза закрывать! — он окинул взглядом присутствующих. — Колодец надо засыпать!

Вдруг наступила полнейшая тишина. Казалось, даже птицы затихли, услышав мужчину.

— Нельзя, — первой подала голос Антонина Степановна. — Дедов договор. Мы храним, а не уничтожаем. Разве ты не помнишь, что может случиться, если попытаться уничтожить?

— Чушь! — перебил её Николай. — Всё это чушь, только и всего. Что бы там ни было в этом проклятом колодце, но жить оно уже не сможет, если с землёй его сравнять, уничтожить. Ну! — он снова окинул взглядом людей. — Разве я не прав?

Иваныч и Михалыч, стоявшие бок о бок, покивали, но промолчали.

— Ты не прав, — холодно ответил Василь. — Сделаешь это — только хуже будет. Вот тогда точно никто живым не уйдёт. Тот тебе не просто «тварь», живущая в колодце. Да дело и не в нём вовсе, дурак ты эдакий, — теперь уже закивали женщины, не забывая периодически креститься.

— Никто к колодцу и близко не подойдёт! — поставила точку Марфа.

— И что вы предлагаете? — Николай всё больше злился, практически побагровел.

— Мы с Василём вечером наведаемся к ней, поговорим. Попробуем уболтать, чтобы уезжала отсюда, пока не поздно. Если она ещё до колодца не дошла, значит он её ещё не пометил. А значит, шанс есть.

— А если не захочет уезжать?

— Тогда расскажем всё как есть.

— А если не поверит?

— Поверит.

Наступила тишина. Николай всё ещё хотел продолжать гнуть свою линию, но больше не знал, что сказать. Сжимая кулаки от ярости, он только фыркнул и, развернувшись, зашагал прочь. Он-то знал, что желание, так или иначе, будет исполнено.

— Катя с утра уехала к Гале в больницу, — сказал Василь оставшимся. — Подождём, когда вернётся, пусть расскажет, чего узнала.

— А вы, — Марфа медленно переводила взгляд с одного на другого, — будьте внимательны. Вы знаете, как бывает, когда начинается. Чуть что — бегите к нам.

На этом собрание закончилось. Задумчивые люди расходились по своим домам, но никто не проронил ни слова. Они будут обсуждать всё это потом, за спинами Василя и Марфы, однако стариков это не особо волновало. Сейчас они переживали за Анну, которая невольно подступалась всё ближе и ближе к чему-то ужасному.

***

Августа 18.

Меня терзают дурные сны. В них Настасья совсем плохая, мечется по кровати. У её ног наши мертворождённые дети, все трое. Но они шевелятся, издают такие жуткие звуки, будто зовут её. В глазах Настасьи ужас, она пытается отползти, да некуда. А я могу только стоять в стороне и смотреть, не в силах пошевелиться.

Пытаюсь отвлечься, отправился на прогулку. Взял коня, да только подъехал к границе деревни, как он вдруг испугался чего-то, встал на дыбы, скинул меня и умчался в лес. Деревенские обещались отловить, да что-то с трудом верится. Падая, повредил лодыжку: теперь прихрамываю, однако этим обошлось. Зато вдова цветёт! Скачет, как над раненым. Уж и так, и эдак пытался отвязаться от неё — не реагирует. Право, надо попросить о переезде в другой дом.

Виделся со старостой, просил найти мне уголок. Уголка не оказалось, придётся дальше гостить у вдовы. Старик как-то долго на меня глядел, а взгляд у него такой тяжёлый, будто наковальней придавили. Но ничего не сказал.

Августа 19.

Случилось худшее. То, чего я втайне ждал, но надеялся, что случится это не ранее моего возвращения. С утра примчался посыльный с письмом от Яшки; пишет, что жизнь уже почти оставила Настасью. Она не ест, не пьёт, почти не шевелится и дышит с трудом. Остались считанные дни, а я не с ней! Кто знает, может, пока письмо дошло до меня, она уже умерла, а я, дурак, всё это время был где-то!

Вытребовал у старосты коня, да только на нём уехал сегодня кто-то из деревенских, вернётся к ночи. Значит, утром двинусь в путь. Негоже жене уходить без мужа. Яшка, конечно, молодец и сможет всё устроить, но я себе не прощу, если не увижу её в последний раз.

Августа 20.

В расстроенных чувствах метался по кровати полночи. Не выдержал — ноги сами понесли к колодцу. Я... сделал это. Загадал желание: пусть Настасья живёт, как прежде! Уж не знаю, не игра ли это моего воображения, но я ясно услышал глухой скрипучий голос. «Будет», — сказал он, ужасно напугав меня. Но когда я вернулся ко вдове, я чувствовал всей душой: будет.

Августа 21.

Я, кажется, куда-то собирался. Странное чувство: будто что-то важное нужно сделать, но не могу упомнить. С глазами что-то не так: могу лишь писать, но не различаю написанного, не получается прочитать предыдущие записи.

Августа 25.

Странные сны. В них я по колено в воде. Абсолютно чёрной, гладкой. Я не вижу своего отражения, и мне кажется, будто я растворяюсь во тьме. Иногда по поверхности проходит лёгкая рябь, и тогда я знаю, что Он уже рядом.

Анна захлопнула дневник. Оставалось ещё несколько страниц, но прочитанное вдруг снова вызвало то тревожное чувство, и она решила, что пока достаточно. Время перевалило за полдень, солнце ярко освещало комнату. Мысли снова начали возвращаться к оврагу, к ночи, грязным ногам и странному числу.

— Сто тридцать семь, — вслух сказала она, как бы пытаясь распробовать это число, понять, что оно значит.

Ни одна мысль не приходила в голову, но одно было ясно точно: лунатизм при её проблемах до добра не доведёт.

Вдруг стало понятно, что целый год работы над собой мало что дал ей в плане ментального здоровья. Старательное посещение терапии, беспрекословное следование курсу лекарств, попытки сделать всё, чтобы быть как все, но это не принесло никаких результатов. Чувства были всё такими же, как и в клинике. Да, как сказал врач: «Уже то, что вы осознаёте себя — огромный прогресс». Конечно, когда ты потеряла несколько лет своей жизни, вновь начать осознавать себя и свою личность действительно огромный прогресс. Но хотелось бы перестать быть «сумасшедшей».

Досада и обида вдруг накатили, собираясь плотным комом в горле, что оставалось только уткнуться носом в подушку и реветь, кусая её уголок. Эмоциональный взрыв вновь выбил её из сил, и когда последние всхлипы утихли, Анна провалилась в сон.

— Вспоминай, — тут же раздался голос.

Она только и успела, что открыть глаза в привычной тьме и сразу увидеть перед собой колодец, когда голос прогремел отовсюду. Но, как и в прошлый раз, страха голос не вызывал, скорее, только вопросы. Что она должна вспомнить? Позади начали раздаваться звуки, как и тогда, опять собираясь в какофонию, но Анна, развернувшись, постаралась сосредоточиться и отделить фантомы друг от друга.

Фигуры-тени продолжали мелькать, но благодаря её усилиям время для них как будто замедлилось. Они двигались, говорили, как при замедленной съёмке, и теперь стало гораздо легче воспринимать происходящее. В голове возникла картинка, как скорость фантомов меняется, будто бы управляемая при помощью пульта, и действительно, у неё всё получилось: отдельные фигуры, на которые падал взгляд, начинали двигаться с нормальной скоростью, в то время как остальные вокруг просто застыли на месте. Ещё бы! Это ведь её сон. И Анна прекрасно знала, что может управлять своим сном как ей угодно, пока она понимала, что спит.

Она медленно ходила мимо фигур, иногда «включая» их и рассматривая какие-то отрывки историй. Какое отношение эти истории имели к ней? Фигуры были абсолютно неузнаваемыми. Не хватало деталей, очертаний, целостности. Пара теней привлекла внимание: маленькая девочка и женщина, присевшая на корточки и протягивающая руки к ребёнку. Анна «запустила» их. Застывшая девочка резко двинулась вперёд, крича на ходу: «Мама!». Подбежала к женщине и прыгнула в её объятия, а та поднялась вместе с ней и закружилась на месте.

Фигуры остановились в тот момент, когда женщина стояла к ней спиной, а голова девочки выглядывала из-за плеча, обращённая к Анне. Тут произошло то, чего ранее не было: у девочки вдруг появилось лицо. Отчётливое, живое, просто застывшее во времени. И это было лицо той самой девчушки, которую Анна увидела после выписки. То самое лицо, на котором мозг зациклился на какое-то время. Снова что-то заскреблось в душе. Кто-то сидел внутри и стучался, пытаясь выбраться.

— Вспоминай, — снова прозвучало отовсюду.

Но Анна не могла, не понимала, что происходит и как всё это связано с ней. Она просто села, не желая больше копошиться в этих представлениях, возникших здесь непонятно для чего. Всё вокруг начало исчезать, погружаясь в привычную тьму, пока не остался только колодец, который всё это время был совсем рядом. Колодец и его «кап».

***

— Ну, как ты? — Катя присела рядом с кроватью, на которой лежала Галина.

Видок у той, мягко говоря, был не очень. Старушку долго не пускали в палату, объяснили, что у Гали случился приступ на фоне сильных переживаний, но здоровью ничего более не угрожало. Баба Катя, однако, настояла на своём и к обеду оказалась внутри. Покой покоем, а рассказать, что случилось, Галина должна была пока ещё не поздно.

Женщина с трудом приоткрыла глаза. Катя нетерпеливо вглядывалась в лицо, потихоньку тормоша её руку, пытаясь как можно мягче обратить на себя внимание. С протяжным вздохом Галина, наконец, увидела перед собой бабушку, однако по взгляду трудно было понять, осознаёт ли она происходящее. Катерине казалось, что Галю напичкали всевозможными лекарствами, так что сейчас соседка, так сказать, была не в лучшей форме.

— Ну, чего молчишь? — Катя ещё сильнее потормошила женщину. — Рассказывай, чего видала.

Галя сфокусировала зрение на лице старушки. Нижняя губа заметно дрожала. Рука была холодной, как лёд. Катя выжидающе смотрела ей прямо в глаза, пытаясь разглядеть в них что-нибудь важное на случай, если так и не дождётся ответа.

— Уже... Поздно, — Галина очень тихо проговорила слова и снова закрыла глаза.

— Ну чего, чего поздно?! — старушка легонько пошлёпала её по щекам, чтобы не отключалась раньше времени.

— Я видела... Видела её там...

Говорить Галине было всё сложнее и сложнее, явно сказывались какие-то снотворные или седативные препараты. Катя продолжала тихонько шлёпать её, не допуская отключки. Тогда Галя вдруг резко вдохнула, села на кровати, заставив Катю отпрыгнуть. Слезы потекли по щекам женщины, рука потянулась к капельнице и выдернула иглу. Брызнула кровь.

— Мечена. Моя.

Слова прозвучали, как приговор. Катерина медленно отходила к двери, уже не понимая, что происходит, когда соседка упала на пол и забилась в конвульсиях.

— Божечки, что же делается-то!

Внезапно дверь в палату открылась. В коридоре стояла медсестра, совершенно недоумённо глядя на бабульку.

— Вы чего тут? — начала было она, но тут же, увидев Галину, оттолкнула бабку с дороги и закричала на весь коридор: — На помощь! Палата сто шестнадцать!

Катя не стала дожидаться момента, когда внутри будет настоящее столпотворение и поспешила уйти. Не дай Бог ещё обвинят её в припадке Галины. Слова застыли в голове: «Мечена. Моя». Больше не оставалось никаких сомнений — Тот уже принялся за девчонку, и времени оставалось не так много.

***

Проснувшись, Анна не могла отделаться от чувства, что всё вокруг какое-то ненастоящее. В голове всё время мелькали увиденные во сне образы. Всё время появлялось детское личико. Звучал голос: «Вспоминай». Вот только всё это никак не могло связаться хоть с чем-то, что должно было вспомниться. Разве что то самое личико имело какой-то смысл. Но какой?

Начало вечереть, и в доме становилось темно. Анна поспешила включить свет, потому как темнота почему-то начинала действовать ей на нервы. Это там, в собственном мире снов, тьма ей нипочём. А здесь, в реальности — другое дело. Мысли путались. Анна подумала, что неплохо было бы выпить таблеток, вот только предыдущий срыв и без того превысил дозу препарата в крови, и теперь следующая таблетка светила ей разве что к завтрашней ночи.

«ВСПОМИНАЙ». Голос внутри с каждым разом звучал всё требовательнее.

— Да иди ты к чёрту! — в сердцах выкрикнула Анна пустому дому.

Будто опешивший голос вдруг исчез из головы. Довольная собой Анна хмыкнула и начала заваривать себе кофе. Но, кажется, маленькая победа была лишь самовнушением: голос тут же вернулся. Да не просто вернулся: начал звучать всё чаще и чаще, всё громче и громче, заставив Анну буквально упасть на колени. Она схватилась руками за голову и издала какой-то утробный крик, пока голову буквально разрывало:

«ВСПОМИНАЙ! ВСПОМИНАЙ! ВСПОМИНАЙ! ВСПОМИНАЙ!!!»

Внезапно всё закончилось. Анна лежала на полу, пуская тонкую ниточку слюны и сжимая в руках собственные волосы. Затем приподнялась, с трудом выпрямилась и, будто зомби: медленно шаркая ногами по полу, свесив руки и смотря вперёд невидящим взглядом — поплелась к выходу из дома.

— Один... Два... Три... — каждый шаг проговаривала следующее по порядку число.

Дверь медленно открылась, и Анна, не замечая ничего вокруг, направилась на заднюю часть участка, туда, где скрывалась тропинка к оврагу. Не заметила ошарашенных Василя и Марфу, которые собирались постучать в дверь как раз тогда, когда девушка вышла наружу и прошла мимо них. Переглянувшись, старики пришли в себя и бросились за девушкой, когда та уже ступила на тропу.

— Батюшки святы! Василь! — Марфа попыталась остановить Анну, первой подбежав к ней, но девушка совершенно не замечала её присутствия, продолжая идти вперёд и бурча себе под нос:

— Тридцать семь, тридцать восемь...

Василь обошёл девушку и встал прямо перед ней, схватил за плечи, сильно встряхнул:

— Аня! — прозвучало громко, чётко.

Но девушке было всё равно. Она пыталась продолжать идти вперёд, не замечая старика, стоящего на пути. Тогда прозвучала довольно мощная звонкая пощёчина. Василь, собранный и суровый, смотрел на Анну, пытаясь уловить хоть частичку разума в пустых глазах. Однако и пощёчина не возымела абсолютно никакого эффекта. Девушка всё так же продолжала шевелить ногами в надежде продвинуться вперёд, и только счёт нарушился:

— Тридцать девять... Тридцать де...вять.

Сзади навалилась Марфа, тянула безвольное тело на себя. Так они боролись несколько минут, стараясь остановить девушку, не позволить ей подойти ближе к оврагу. Понимали, что это Тот тянет её к себе. И Анна успокоилась. Движения постепенно стали медленнее, настойчивость пропала. Она обмякла, просто повалившись на землю, но Василь успел подхватить лёгкое тело и понёс в дом.

Марфа оставшись одна, задумчиво посмотрела в сторону оврага, и ей показалось, будто кто-то стоит там, выжидающе смотрит в ответ. Кто-то, очень недовольный тем, что старики оказались у него на пути. Она знала, что Тот ещё не слишком силён, потому и отпустил свою жертву. Пока она разглядывала какую-то неясную тень, поднялся ледяной ветер, пробирающий до самых костей, и старушка поспешила спрятаться в доме. Они вместе уложили Анну в кровать и остались наблюдать: мало ли что может случиться за ночь. Долгую тёмную ночь.

Глава 8. Желание

Анна открыла глаза. В комнате было темно, но она сразу поняла, что находится в своей кровати. Подушка взбита, одеяло приглажено. В окно с трудом проникал лунный свет, не освещая практически ничего, но Анна чувствовала главное: она не одна. Послышалось тихое мерное сопение, какое бывает только у крепко спящего. Затем вздрогнула от неожиданности: кто-то резко всхрапнул.

Когда глаза привыкли к темноте, стали явно различаться две фигуры возле кровати, усевшиеся на стулья. Сперва было сложно сказать, кто это, но уже через пару минут Анна поняла: Василь и Марфа. Формы старушки вообще ни с чем не спутаешь, а Василь обладал определённо запоминающимся набором запахов, которые ударили ей в нос ещё при прошлой встрече, но сохранились лишь на подкорке. А теперь вот вспомнились: кисловатый запах пота, мяты, парного молока. Странный набор, но такой деревенский.

Сперва сердце предательски забилось чаще. Снова накатила какая-то паника. Откуда здесь старики? Что случилось? Потом она решила вспомнить, как оказалась в кровати, но снова встретила глухую стену. Опять провал в памяти... Это уже начинало надоедать. Какие тут страхи? Разве она приехала сюда ради того, чтобы понять, что ни на что не годна? Только на то, чтобы пить таблетки по рецепту, да жить по расписанию? Ну уж нет! Нет и ещё раз нет!

Анна осторожно, чтобы не разбудить соседей, села на кровати. Свесила ноги, стараясь не скрипеть, хотя кровать тут же выдала её. На это Василь только ещё раз всхрапнул, а Марфа так и продолжила сопеть. Не заметили. Взгляд упал на тумбочку. В темноте виднелись маленькие башенки таблетных баночек. Сразу же нахлынуло какое-то мерзкое чувство, практически параноидальное. Увидели! Как пить дать, увидели таблетки. Что теперь подумают? Скажут всей деревне, что к ним сумасшедшая приехала! Анна покачала головой. Старики, возможно, даже и не знают таких названий. С чего бы им думать, что она сумасшедшая? Но всё же осторожно сунула баночки под подушку, чтобы видно не было.

Поднялась, тихонечко обошла Марфу, которая находилась к ней ближе, и вышла из комнаты. В большой комнате тоже было темно, а она не так хорошо успела привыкнуть к обстановке и запомнить, где что стоит, так что сразу налетела на ведро. То звонко проехалось по полу, заставив замереть и зажмуриться.

Один, два, три. Тишина. Старики всё так же продолжали спать, и Анна выдохнула. Ну, если уж так их не разбудить, можно и вовсе не переживать. Предварительно прикрыв дверь в спальню, поводила рукой по стене и нащупала выключатель. Ярко загорелся свет. Соседи теперь могли спокойно отдыхать, ну а она — приходить в себя. Но организм решил пока повременить с отдыхом.

Анна выбежала на улицу, добежала до маячившего впереди туалета. Справила нужду, а затем медленно побрела обратно. Повернула голову и увидела начало тропки, уходящей вниз, к оврагу. Ничего. Никакой реакции. Сердце не стучало, мысли не путались, никто не обращался к ней. Вспомнился голос который пытался буквально раздавить её, заставить что-то вспомнить. Однако никакого представления, что именно, в голове не возникало. Точнее, нет, не так. Она прекрасно знала — вспомнить следует как минимум шесть лет своей жизни. Ту историю, которую у неё отняло лечение.

И действительно хотела этого. Всегда хотела. Сколько раз она упрашивала доктора прибегнуть к какому-нибудь гипнозу или ещё каким нетрадиционным методам. Но память, всегда говорил он, вещь такая: восстановится сама, когда придёт время. К сожалению, время это не приходило. Анна всмотрелась в лес: обычная тропка, густой орешник, поваленный ствол. Сейчас в темноте очень сложно было различить все эти детали, однако они уже отпечатались на сетчатке, и было достаточно просто представить, как всё это должно выглядеть.

Она простояла так добрых минут десять, почти ни о чём не думая, но и не решаясь идти по тропке. Да и, в сущности, зачем? В голове всплыл дневник Верховцева. Правда ли он загадал желание? После этого его записи становятся какими-то тревожными... Как только образ владельца дневника возник в голове, Анна решила вернуться и дочитать. Стоило отвернуться от пути к оврагу, и на секунду показалось, что лес издал какой-то протяжный стон. Как будто так хотел, чтобы она, наконец, спустилась, но так разочарован, что не дождался этого.

«И поделом. Нечего мне голову морочить», — Анна злорадно усмехнулась про себя. На это лес ответил порывом ледяного ветра, который, проскочив между деревьев, взвихрил волосы девушки, заставив поёжиться от холода и поскорее вернуться домой. Когда Анна вошла внутрь, возле стола, снимая вскипевший чайник с плиты, стоял Василь. Он встревоженно обернулся на шум, увидел слегка растрёпанную девушку, немного прищурился, вглядываясь ей в лицо. Затем расслабился:

— Далеко ходила?

— В туалет, — ответ вышел слегка язвительным.

Нет, в глубине души Анна была благодарна: вполне вероятно, с ней могло происходить что угодно, и старики элементарно помогли. Но какое-то детское бунтарство всё ещё разогревало кровь. Что за вопросы вообще в её-то собственном доме? Василь, казалось, смог различить весь спектр переживаемых Анной эмоций, так что просто налил в кружку чая и поставил перед девушкой на стол.

— Ты уж извини. Мы в гости к тебе приходили. Вечером.

Он кивком указал девушке на стул, который вернул из спальни. Анна присела, ожидая дальнейших объяснений.

— Поговорить надо. Не просто же так приходили.

Василь, казалось, обдумывал каждое слово. Она терпеливо ждала. Пусть сформулирует.

— Ты не помнишь, что вчера было? — Анна отрицательно покачала головой. — Отключилась ты. Совсем. Но только вот ноги тебя несли прямо туда, к оврагу. Я уж думал, всё, сейчас расшибёшься, или на ветку какую напорешься, или ещё чего. И никак не получалось тебя остановить, только вот, — он замолчал, подбирая слова.

— Что? — нетерпеливо спросила Анна.

Василь вздохнул и на этот раз посмотрел ей прямо в глаза. Хотел ответить, но голос старушки опередил:

— Удержали. Отпустил Он тебя.

— Кто, он? — девушка непонимающе уставилась на Марфу.

— Известно, кто. Тот, кто желания исполняет.

Анна хмыкнула, покачала головой. Какой бред. Вот и дожили до деревенских, которые сейчас злыми силами пичкать будут. А у неё обычные психологические трудности. Да у каждого второго в Москве не всё в порядке с головой! Тогда Марфа, подойдя поближе, положила на стол дневник Верховцева. Анна хотела было возмутиться, что это такое — трогать чужие вещи, но, увидев озабоченные лица стариков, промолчала.

— Интересно тебе? Почему так тянет туда? — Старушка показала в сторону оврага.

Анна едва заметно кивнула. Несмотря на уверенность в своей правоте, ей было интересно. Чем закончилась история Верховцева, почему этот колодец все так тщательно скрывали, почему она чувствовала себя так странно рядом с этим оврагом. И Марфа, сбросив с себя остатки сна, начала свой рассказ.

***

Место это глухое было сотни, если не тысячи лет. Естественно, никто из ныне живущих и знать не знает о том, кто мог жить здесь в те давние времена. Представление имели, только если какие деды да бабки свой срок здесь отжили. И если раньше община была довольно сплочённой, кого попало не привечали, все друг друга знали и тайны свои передавали только по родству, то после войны стало сложнее. Почти все мужики ушли воевать с немецкой заразой, да так и не вернулись. А женщины — кто куда. Кто остался, с трудом сводя концы с концами, а кто поспешил в город новой жизни искать.

Так и получилось, что в деревне в итоге чёрт пойми кто собрался. И посвящённые, и нет. А посвящать, стало быть, всех приходилось рано или поздно, потому как случаев становилось всё больше и больше, по незнанию, да по неосторожности. Но сперва не об этом. Рядом с деревней уж тоже сотни, а то и тысячи лет стоял колодец. Никто никогда не набирал из него воду, никто никогда не использовал его как-то иначе. Он никогда не пересыхал, несмотря на жаркие летние сезоны. Уровень воды в нём вообще не менялся. Считалось, что на дне его живёт нечто. Нечто... Не из нашего мира. Нет, не в том смысле, что из космоса — зелёные человечки там эти и всё такое прочее. А в смысле — из потустороннего, не нашего, человеческого.

Этому чему-то сперва поклонялись. Сотни лет. Но известно, что чем больше времени рядом с ним проводили, тем сильнее он действовал на своих поклонников. Заставлял заглядывать вглубь. Заставлял произносить заветные слова. Желать. И вот первые местные жители стали стремительно покидать бренный мир. Потому как желания колодец выполнял, только вот плата была непомерной — как правило, жизнь просящего. А то и хуже.

Когда уж пришли к этому, никто не знает, но в итоге местные жители решили, что тайну хранить нужно. Не использовать во вред иль во благо. Просто хранить, не приближаясь и никому не давать приближаться. И чем дольше никто и близко не подходил к колодцу, тем дольше спало внутри нечто, не просыпаясь и не воздействуя больше на людей.

Кто бы там ни был, прозвали его Тот. Просто Тот. Ну, вроде как «Тот из колодца». Так и жили дальше. Никого не подпускали, сами не подходили, старались передавать знания из уст в уста, да примером своим показывать молодым, как обращаться с колодцем нужно. А что касается Верховцева...

Был такой больше двухсот лет назад. Барин, естественными науками занимался да фольклор собирал по деревням местным. Кто уж ему поведал, что где-то в глуши есть какой-то колодец, желания исполняющий, неизвестно. Но какой предлог! Конечно, барину сразу же захотелось взглянуть на чудо природы.

Однако, а Тот всегда легко чуял свою добычу, Верховцев держал в груди нечто такое, что терзало его, рвало душу на части. И втайне от всех он хотел не просто собрать материал, занимался не просто изучением природы или деревенских сказок. Нет, он искал, настойчиво и упорно искал средство, которое способно было избавить его от страданий. Его и Настасью.

Настасья была его женой. Так вот, к тому моменту, как Верховцев прознал про колодец, они уж несколько лет как пытались завести детей. И не единожды: трое было, и все мёртвыми родились. Настасья от этого начала головой хворать. Не только — но и душой, сердцем. Чахла быстро, но не слишком: около года пролежала, почти не двигаясь. Вот весь этот год Верховцев и искал, исправно рыскал вокруг, пытаясь спасти свою любимую.

Тот в душе сразу комок почуял и использовал его. Верховцев желание загадал. И что же? Настасья к тому времени уже скончалась. А Верховцев, не зная того, сразу же себя приговорил. Так и закончилась его история.

Вот периодически бывает, недосматривают «хранители». Кто-нибудь нет-нет да сунется к колодцу. Загадает что-нибудь, а потом деревенские плачут — получил Тот своё, очередную душу к рукам прибрал. Так что два года назад Василь и остальные мужики решили, что путь к колодцу надобно прикрыть. Повалили деревья вокруг так, чтобы пройти нельзя было спокойно. Ежели кто со стороны полезет, да чего ему ноги ломать? А свои и так понимают, что нечего там делать, душу трепать только.

***

— Уезжать тебе надо, дочка, — Марфа приобняла Анну, когда закончила свой рассказ и увидела, что девушка как-то нездорово выглядит.

Анне действительно было плохо, но не от того, что прозвучало сейчас на кухне. Скорее так действовали таблетки, и до сих пор ощущалась небольшая передозировка. Хотелось привести чувства в порядок, но она знала — рано. Рассказ Марфы пока не вызвал у неё ничего, кроме недоумения. Нечто в колодце. Исполнение желаний. Тайна, которую жители хранят, передавая из поколения в поколение, а теперь из уст в уста. Они что, в дешёвом ужастике? Василь, похоже, понял, о чём девушка думает, и поспешил вмешаться:

— Ты просто поверь старикам. Знаю, всё это глупость какая-то. Одно слово — деревенские. Но я тебя прошу, просто поверь. Эти истории годами здесь передаются. И все мы верим.

Анна покачала головой. Не потому, что хотела сказать что-то против, а своим мыслям. В которых роились странные сны и тот повелительный голос, просящий что-то вспомнить.

— Мне некуда ехать, — наконец отозвалась она. — Я всё отдала, чтобы только здесь жить. Теперь некуда возвращаться.

Комната погрузилась в молчание. Было слышно, как работают извилины в голове у Василя, пытаются придумать что-нибудь ещё.

— А давай к нам! — Анна непонимающе уставилась на него. — У нас места полно. Комнату тебе выделим, будешь с нами жить. Мы и присмотрим за тобой, и к колодцу не пустим. Всяко и тебе хорошо, и нам спокойно будет.

Анна снова покачала головой.

— Простите, но нет. Я не собираюсь бросать свой новый дом. Из-за чего? Из-за баек соседей, которые боятся какого-то колодца в лесу? Вы себя-то хоть слышите?

Марфа побелела, а Василь, напротив, покраснел, как рак.

— Мы видели, — он решил попробовать привести последний аргумент, — как он зовёт тебя. Ты не просто ходишь во сне — это он тащит тебя к колодцу. Он выбрал тебя, хочет забрать себе. Хочет заставить тебя загадать желание! — тут он сорвался на крик.

— Да нечего мне желать! Не-че-го! — не сдержалась и Анна, выкрикнув в ответ.

Она яростно сбросила дневник со стола. Старики было испугались, но тут же взяли себя в руки. Василь засобирался, поднял Марфу, начал подгонять её к выходу. Та всё же остановилась, пристально посмотрела на Анну, стараясь поймать её взгляд, и сказала:

— Может, если ты сама не знаешь, чего пожелать, шансы у тебя и есть. Но если пойдёшь к колодцу, мы тебе больше ничем не поможем. Если пойдёшь — дальше ты сама по себе.

С этим они вышли из дома. Василь напоследок бросил взгляд, полный сожаления, и будто бы одними губами произнёс: «Прости». За что? Анна всё качала головой, пока не поняла, что движение уже закрепилось, превратившись в нервный тик. Стоило заметить, как оно тут же прекращалось, но только она отвлекалась, снова начинала мотать головой из стороны в сторону.

Плюнув на правила, выудила из-под подушки таблетки, отмерила нужную дозу и выпила. Действовать начнут не сразу, но всё же чисто на психологическом уровне ей сразу же стало легче. Можно быть уверенной, что скоро разум перестанет колебаться и снова всё станет по большей части безразлично. Вернулась на кухню. Одинокая чашка с остывшим чаем так и осталась нетронутой. Одна на всех, и никто не решался прикоснуться. Анна угрюмо провела параллель с самой собой. Она и есть эта чашка. А купить ей пару как-то не успелось, не довелось. Опять где-то внутри заскрежетало, засвербело. Отмахнулась.

Подняла с пола дневник Верховцева, открывшийся на последних страницах. Бумага, хоть и изъеденная временем, всё же смогла пережить такое грубое обращение. Анна опустилась на стул, глотнула холодный чай, слегка поморщившись, и принялась читать.

Августа 27.

Ходил к колодцу. Увидел в воде своё отражение. Испугался. Глаза черны, как у мертвеца. Староста поймал меня прямо там, но увидев, отпустил. Сказал, что уже поздно. Уже поздно... Он внутри меня.

Августа 28.

Чёрная гладь. Больше не могу ни о чём думать. Забыл, кто я. Он шепчет, зовёт.

29.

НЕ СМОТРИ В ВОДУ. ОН СМОТРИТ ОТТУДА. ОН ВСЕГДА ТАМ БЫЛ.

30.

НЕ ЖЕЛАЙ.

Анна поёжилась. Последние записи было очень уж трудно прочитать: практически все чернила были размыты водой, растеклись по страницам. «Не желай». Эта запись находилась на отдельной странице, буквально выцарапанная на бумаге. Что творилось с этим человеком? Она всё ещё не могла принять версию «нечто из колодца». Все проблемы легко находили объяснение — болезнь.

Странные образы, голоса в голове, лунатизм, тревога, провалы в памяти, припадки — всё это её врачи очень просто вплели бы в общий анамнез. По сути, через всё она уже проходила, а может и не раз. Если бы остались какие-то воспоминания о том, что с ней случилось, возможно тогда нашёлся бы и ответ. На вопрос почему разум терзал её, почему память не возвращалась, но, судя по последним дням, пыталась вернуться, хоть и ужасно неприятным способом.

Анна посмотрела в окно. Покосившийся туалет. Тропинка, подсвеченная лунным светом. «Вспоминай», — сказала сама себе. «Вспоминай», — повторил голос в голове.

— Вспоминай, — шёпотом, чтобы распробовать слово на слух, произнесла она.

Ни о чём не думая, Анна надела куртку и резиновые сапоги. Вышла из дома и направилась к тропинке. Каждый шаг сопровождался счётом: «Десять, одиннадцать, двенадцать». Впереди маячил орешник, а среди него поваленный ствол. Анна осторожно спустилась, подошла к стволу вплотную. Орешник пытался ухватиться за неё своими веточками, но Анна не заметила препятствий.

Когда она с трудом проползла под стволом, согнувшись в три погибели, лес будто замер. Пропали все звуки: шорохи листвы, маленьких мышек, снующих тут и там, далёкое уханье совы, стрекот насекомых. Анна встала в полный рост и увидела его. Колодец. Такой же, как и во сне. Монументальный. Поросший мхом. Заполненный водой почти до самых краёв. Чёрной, непроглядной водой. Анна медленно подошла: «Сто тридцать семь». Заглянула в воду. Ничего. Ни её лица, ни деревьев, ни звёздного неба. «Вспоминай», — снова пронеслось в голове.

— Вспоминай, — снова сказала вслух.

Поверхность воды нетерпеливо задрожала, пошла рябью. Анна заворожённо смотрела в эту черноту, будто загипнотизированная.

— Я хочу вспомнить, — слова разлетелись в тишине.

Громкие, чёткие, чтобы весь овраг услышал. Вода в колодце снова задрожала, но тут же утихла, вновь став абсолютно гладкой. Анна не могла оторвать взгляда, но внезапно смутное чувство, что на неё кто-то смотрит в ответ засосало под ложечкой. Оно всё усиливалось, сердце собиралось выпрыгнуть из груди. Анна пыталась отвернуться, но взгляд будто приковало к этой черноте.

— Будет.

Голос прозвучал так тихо, слился с тут же налетевшим ветром и шумом леса, что она не была уверена, а был ли этот голос вообще. На Анну навалились ощущения и вернулась способность двигаться. Она медленно отошла от колодца. Ждала чего-то: вспышки, озарения, боли. Но ничего не происходило. Ещё раз заглянула в колодец и не увидела в нём ничего интересного. Колодец как колодец. Вода как вода. Теперь в ней отражалось измученное лицо, верхушки деревьев, тёмное, окроплённое светлыми точечками звёзд небо.

Анна не спеша вернулась домой, закрыла дверь, разделась. По дороге она особо ни о чём не думала, но теперь накатило настоящее разочарование. Желание было загадано, но ничего не произошло. А чего она, по сути, хотела? Чтобы волшебным образом часть жизни вдруг вернулась, и всё стало хорошо? Она не верила в сказки и ругала себя за то, что на секунду решила поверить. Какая же глупая! На часах было почти четыре утра, и Анна решила, что нужно поспать хотя бы несколько часов. Чтобы завтра забыть обо всех этих вещах, которые морочили ей голову и, наконец, заняться делом.

***

— Я хочу вспомнить, — произнесла Анна.

Николай сидел у дома с того момента, как старики пришли к городской в гости. Видел, как Василь отнёс её внутрь. Видел ночной поход в туалет. Уходящих в расстройстве стариков. Знал, что рано или поздно Анна выйдет, направится к колодцу. И вот он дождался момента, когда она показалась. Когда медленно подошла к тропинке, ведущей к оврагу. Он тут же бросился туда же, через кусты, надеясь обогнать её и оказаться внизу раньше.

Галина была свидетелем, но этого оказалось недостаточно. Во всяком случае, пока. Николай надеялся, что Марфа и Василь смогут стать очевидцами сегодняшней ночи, но те так поспешно покинули чёртов дом, что бежать за ними было бессмысленно. Не сейчас, когда он так близок к цели. Всего-то убедиться в том, что девчонка сдалась, и тогда вся деревня встанет на его сторону.

Пробираться через лес и не шуметь было довольно трудно, но он всё же справился, хоть и напоролся на ветку, порвавшую ему штанину и больно расцарапавшую бедро. Теперь он ждал, когда девушка спустится к колодцу и загадает желание. Хотел этого. И ему нужно было увидеть это своими глазами. Чтобы обвинить её. Чтобы сказать в следующий раз, что он всё это время был прав. Чтобы решилась уничтожить этот проклятый колодец.

И вот желание прозвучало. Прозвучал и ответ: «Будет». Николай тоже услышал его, хотя тот и был едва слышен, сливаясь с шумом ветра. С плеч будто свалилась гора. Вот теперь-то никто не пойдёт против. Девчонка — идиотка. Не послушала, что ей говорят. Но ему это было на руку. Одной больше, одной меньше, в любом случае, виновата она в этом сама.

Когда Анна ушла, Николай ещё пару минут просидел в кустах. Смотрел на колодец. Ох, как бы он хотел подойти прямо сейчас, да сравнять его с землёй. Уничтожить, закопать, не оставить и следа. Всему своё время. С этой мыслью, довольный, он начал пробираться обратно к опушке.

Вокруг сгустилась темнота. Непроглядная, хоть глаз коли. Он вновь очутился там, где бабка касалась щеки ледяной ладонью. Она была здесь — смотрела на него и улыбалась.

— Деревня узнает. Уже знает. Пришло время платить.

— Что? — он вдруг замер. — Нет-нет, уговор ведь был не таким! Да и Галина ведь уже заплатила!

— Желание было: «Все должны узнать, что новенькая опасна». Узнали. И ещё узнают. А Галина — лишь инструмент. Не плата.

— Но... — сердце вдруг сдавило, стало трудно дышать, — Это не то, чего я хотел. Не так!

Баба Таня улыбалась. Ответа уже не последовало, Николай вдруг оказался там же, в лесу, под шумом листвы и насекомых. От неожиданности он споткнулся и едва не упал, но вовремя успел ухватиться за ветку. Правда, ветка оказалась колючей, и острая боль пронзила ладонь.

— Твою мать! — в сердцах выкрикнул он и тут же замолчал, озираясь вокруг.

Тишина. Никто не услышал. Через секунду начал двигаться дальше и тут же оступился. Овраг был неглубокий, но в какой-то момент склон становился очень крутым, хоть и двадцать-тридцать сантиметров высотой. Вдруг возникло чувство, будто кто-то коснулся плеча и потянул назад. Николай, ища опору, попал именно в эту пропасть и, не удержавшись, полетел. Только лес услышал странный чавкающий звук. Шипение, с которым выходят остатки воздуха, бульканье. И «кап, кап, кап». Ветер разнёс едва слышимый голос: «Будет».

Глава 9. Плата

Поспать удалось не просто несколько часов — Анна уже забыла о том, что раньше ставила будильник. Солнце вовсю заливало комнату своим светом, игриво переливаясь на её лице и приятно согревая. Почти одиннадцать утра. Анна лениво отбросила одеяло, посмотрела на ноги — чистые. Встала, дошла до кухни, поставила чайник. Кружка, так и не вымытая после ночных приключений, стояла на столе. Одна. Девушка только хмыкнула, утвердительно кивнула сама себе и принялась убираться.

Она чувствовала себя странным образом на подъёме, но никак не могла сообразить, что изменилось. Физически ощущала полный прилив сил, буквально была готова свернуть горы. В голову сразу же полезли мысли о предстоящей работе: подготовке дома к покраске. Только сперва нужно проверить мелочи вроде топлива в генераторе, немного прибраться снаружи, ведь вся срезанная трава так и не была собрана в кучу. А ещё принести свежей колодезной воды. В рукомойнике ничего не осталось, а остатков в ведре уже ни на что не хватит.

Ну конечно! Колодец. Стоило вспомнить о колодце, как сразу же возникла другая мысль: в памяти не осталось совершенно ничего из того, что снилось ей этой ночью. Никакой привычной тьмы, никакого колодца, голоса, фантомов. Абсолютно ничего. Если подумать, она просто закрыла глаза, почти сразу уснула и вскоре проснулась бодрая и свежая.

Даже из зеркала на неё сейчас смотрела довольная, похорошевшая девушка. Да, небольшие синяки под глазами, которые быстро пройдут. Потрескавшиеся губы, за которыми надо бы ухаживать. И, как всегда непослушные волосы, торчащие во все стороны. Но если отбросить все эти мелочи, в зеркале отражалась очень даже привлекательная особа. Не та Аня из Москвы с вечно мёртвым, скучающим взглядом. А Анна из Глухого, владелица старого дома, который скоро будет выглядеть как произведение искусства!

Мысленно произнеся эту воодушевляющую речь, она схватила ведро и побежала к общему колодцу. Воды в нём было мало — соседи с утра унесли столько, сколько смогли, а свежая только начала набираться. Но на несколько вёдер её хватило, и уже совсем скоро запасы были пополнены. До обеда Анна убиралась на участке: собирала граблями скошенную траву и опавшие листья. Кучу устроила рядом с туалетом, совершенно не обращая внимания на тропинку, ведущую вниз. В какой-то момент даже сгребла листву и на неё, но орешник и поваленный ствол никак не привлекли внимания.

Довольно быстро Анна проголодалась. Сразу же поняла: сложно было припомнить, когда в последний раз нормальная еда была во рту. Погода была прекрасной, так что было решено просто вытащить оба стула с кухни на улицу: на одном сидеть самой, а второй использовать вместо стола. Довольно скоро были сварены макароны и нарезаны овощи, которые приносил Василь. Довольная собой, Анна уселась и принялась за еду. Взгляд был направлен на лес и следил за тем, как медленно опадали жёлтые листья.

Вдруг вспомнились ночные похождения: овраг, колодец, желание. Анна усмехнулась. Надо же быть такой глупой! Поверила в бабушкины сказки, решила, что колодец и правда исполняет желания. На деле всё это выглядело как неплохо сформированная мистическая сказка. Так удачно сохранившийся дневник Верховцева, которому уже больше двухсот лет. Так хорошо осведомлённая Марфа, которая смогла рассказать его историю. Все эти тайны, секреты, косые взгляды. Сейчас всё это, если прокрутить в памяти, выглядело как в дешёвом фильме ужасов, когда в какой-нибудь проклятый дом въезжают новые жильцы и начинает твориться что-то нездоровое.

Анна такие фильмы не любила: слишком предсказуемо. Главных героев всегда ждало зло, а в конце происходило что-то, что всех спасало. И жили они долго и счастливо. Чем больше Анна крутила в голове события прошлой ночи, рассказ Марфы, тем отчётливее ей казалось, что всё происходящее не более чем бред. Может, деревенские и правда верят, это их дело, а может, решили над ней пошутить. Зачем?

Многие вопросы всё равно оставались без ответа, и это место явно оказывало какое-то влияние на разум. Только здесь во снах начали формироваться какие-то образы. Хотя вполне возможно, что это тоже началось под влиянием деревенских и того налёта мистики, который придали тропинке, оврагу, колодцу.

За раздумьями Анна и не заметила, как макароны остыли, так что пришлось отложить их, довольствуясь свежими овощами. Насыщения они не принесли, но какое-то чувство внутреннего удовлетворения всё же наступило. Не только от уборки или обеда: внутренний диалог как-то отодвинул все глупости на задний план, выставив вперёд только личные цели, к которым она стремилась с самого начала.

Анна встала, улыбнулась. Улыбка получилась натянутой — всё-таки таблетки вызывали некоторый диссонанс между испытываемыми чувствами и выражаемыми эмоциями. Нельзя было сказать, что чувствуется радость, счастье или что-то подобное. Но натянуть улыбку — это всегда пожалуйста. Целый год она только этим и занималась: являла себя миру, всеми силами вытягивая уголки рта вверх. Но теперь делала это с удовольствием.

***

Ближе к обеду, как раз когда Анна начинала варить макароны, к лавочке у дома Марфы и Василя подъехало старое ржавое такси. Старики были здесь, как раз разглядывали машину. Несмотря на глубинку, таких корыт они не видели уж очень давно, лет сорок, не меньше. Водитель, крупный усатый дядька, аж прихрюкнул от натуги, когда давил на педаль тормоза. С заднего сиденья, периодически вставляя разного рода некультурные словечки, костерила бедного дядьку баба Катя.

— Етит твою! Тормози, кому сказала! Чтоб тебя!

По лицу водителя было понятно, что вместе они провели уже достаточно времени, и теперь он предвкушал скорое освобождение от ужасного груза, который ранее по собственной глупости решил отвезти домой. Баба Катя буквально выпала из машины, встала, отряхнулась, размяла спину, прямо как на уроках физкультуры, и только после того, как таксист развернулся и уехал, подошла к своим соседям.

— Где тебя черти носили! — Марфа тут же вскочила, уступая место подруге. — Мы тебя ещё вчера ждали, перед тем, как к городской идти, хотели узнать, чего там Галина такого видела!

— Галина, Галина. Всё вот вы о себе думаете, а обо мне кто думать будет? Галина им, — заворчала баба Катя.

Василь застонал, чем вызвал гневные взгляды обеих. Поняв, что сейчас только сделает хуже, он поспешил скрыться в доме, крикнув что принесёт чаю. Катя продолжала ахать и охать, пока Марфа, наконец, не спросила:

— Ну, рассказывай, рассказывай. Чего так долго? Что случилось?

Словно получив заряд бодрости, Катя тут же перестала причитать, сразу выпрямилась, подсобралась и начала:

— Я ещё вчера должна была приехать, смотрю вечером — ни одного такси. Ну, нашла этого дурака, ехали-ехали и приехали — колесо пробило. Запаски нет, инструментов нет, мимо никто не едет, темно, вокруг лес, связи нет, чёрт его знает, что происходит. Я ему, значит, говорю: «Ищи где хочешь это своё колесо, латай, чем хочешь, но чтоб через час я дома была!». Он, понимаешь ли, испугался ещё сильнее, вообще в машину забился, не поедет, мол, никуда. Ох... В общем, остались мы торчать там на всю ночь. Храпел, скотина, как самолёт. И вот недавно только мимо парень какой-то мчался. Увидел, остановился, помог с колесом. Вот и тут наконец!

К моменту, когда Катя выговорилась и вывалила на Марфу пережитые за ночь невзгоды, из дома вышел Василь, неся на подносе чайник и две чашечки. Поставил его на землю рядом с лавочкой, осторожно разлил чай, передал чашки женщинам. Катя заметно смягчилась, даже поблагодарила, но когда Василь спросил, что там всё-таки с Галей, старушка как-то заметно побледнела. Стянула с себя платок, начала вытирать им глаза. Марфа тут же приобняла подругу, начала утешать, но все они молчали до тех пор, пока Катя не рассказала всю историю. И про сердечный приступ Галины, и про её резкий подъём на кровати, про кровь, конвульсии. И самое главное, о прозвучавших словах: «Мечена. Моя».

— Она сказала, что уже поздно. Что видела её там. Понятно где — в овраге. А если мечена, значит, уже желание загадала! — Катя в сердцах хлопнула себя по коленке, отчего стоящая сейчас на скамейке кружка перевернулась, расплёскивая остатки горячего чая.

Василь с Марфой переглянулись. Если так, то все их ночные бдения, разговоры и прочее и вовсе не имели смысла. Если она загадала желание — пропала. Старики медленно, не упуская никаких деталей, рассказали обо всём, что произошло с того момента, как они нашли Анну, без сознания шагающую к колодцу. Катерина периодически крестилась, но слушала внимательно.

Когда рассказ был окончен, они молча смотрели в сторону леса, каждый думая о своём. Каждый раз происходило по-разному. Иногда Тот забирал только просящего. Иногда бывало хуже — желание коверкалось таким образом, чтобы навредить окружающим. В любом случае ничего хорошего от того, что обитало в колодце, ждать было нельзя. В итоге Катерину отправили домой отдыхать, а Василя — по соседям, созывать новое собрание.

***

После «мозгового штурма» работа стала в тягость. Последние часы Анна старательно отскабливала шпателем старую краску, и за всё это время можно было бы неплохо продвинуться, да вот дело никак не клеилось. Сперва она действительно зачистила небольшой квадрат, полностью подготовила его к оштукатуриванию и последующей покраске, но вот дальше... Мысли постоянно убегали куда-то: то возвращались к колодцу, то вызывали параноидальные бредни о заговоре, центральной фигурой которого она оказалась, то вдруг обращали внимание на урчащий желудок, напоминая, что следовало бы отправиться за покупками.

Плюнув на всё, Анна заперла дверь, прыгнула в машину и поехала в ближайший магазин. Интернет, как всегда не работал, так что проверить наличие продуктовых по навигатору не получилось. Один точно был на строительном рынке, а выбирать больше не из чего, так что туда Анна и направилась. Стремительно вечерело, но её путешествие не должно было занять больше пары часов, так что девушка не переживала по поводу темноты.

Магазинчик выглядел в лучших традициях 90-х: деревянные полки за спиной у продавщицы, заполненные разными упаковками, коробками, банками. На прилавке громоздкая касса. Вокруг целая куча упаковок, коробок и банок поменьше. В основном самое ходовое: хлеб, чекушки водки, сигареты, маленькие упаковки с конфетами для детей. Продавщица, сухая тётка лет пятидесяти со скучающим взглядом, стояла, облокотившись на прилавок и ждала, когда Анна наберёт то, что ей нужно. Корзинки в магазине не оказалось, а пакет она, конечно же, с собой не взяла. Пришлось таскать покупки в руках, пока всё, что было в списке в её голове не нашлось.

— А у вас есть мясо?

Анне вдруг пришла в голову идея пожарить шашлыки. Перед глазами возник хороший кусок свиной шейки, который можно было бы нарезать и замариновать в каком-нибудь сметанно-луковом маринаде. Мозг сам додумал запах, от которого во рту собралась слюна.

— Мяса нет, — протяжно ответила продавщица. — За мясом в город езжай.

— А поближе нигде?

— Ну, разве что на ферму поедешь, — она неопределённо махнула рукой. — Там мясо всегда есть. Только тушами, кусками никто резать не будет.

Целую свиную тушку Анна точно не потянула бы. Да и хранить негде: морозилка в холодильнике, конечно, есть, но настолько мизерная, что вместила бы разве что пару пачек пельменей. Это навело её на мысль, что надо будет заказать холодильную камеру. Но прежде проверить финансы. Загорелся экран телефона, начало медленно загружаться банковское приложение.

— Кхе-кхе! — напомнила о себе продавщица.

Анна настолько погрузилась в мысли, что совсем забыла о том, что сейчас покупает продукты.

— Ой! Простите! — она протянула тётке карточку, на что та, недовольно скривившись, заворчала:

— Вот вы, городские, вообще о людях не думаете! Всё вам карты эти, а мне оно куда? Нет, я, конечно, проведу, да только мне самой потом придётся в город ехать, чтобы деньги эти снять. А тут как? Оставишь магазин на пару часов, так и денежки в трубу. Вот из-за таких, как вы, вся экономика у нас в том месте, на котором сидим часто!

Анна раскраснелась, дождалась, когда продавщица проведёт оплату и соберёт продукты в пакет, схватила его и выбежала на улицу, крикнув только:

— Извините!

Отдышалась уже в машине. Она совсем не ожидала нападок в свою сторону, отчего сердце вдруг решило вылезти из груди, а какая-то смесь стыда и страха заставила её вспотеть. Так тоже бывало раньше, как говорил врач: «Нормальная ситуация в вашем состоянии». Ничего нормального, конечно, здесь не было, но несколько глубоких вдохов и выдохов поправили положение. Дыхательная гимнастика — великая вещь!

Телефон в руке завибрировал. Пришло уведомление от банка о списании средств. Заодно заглянув на сберегательный счёт, Анна удовлетворённо кивнула. На морозильную камеру хватит. Домой она возвращалась в приподнятом настроении. Теперь-то, по приезде можно будет приготовить что-нибудь вкусненькое.

Въехала в деревню Анна часам к семи. Та сразу показалась ей какой-то странной, будто мёртвой. Было ещё не слишком темно, но в окнах уже должен был гореть свет. Однако дома встретили тёмными провалами. Когда она поворачивала к своему жилищу, увидела мельком огоньки, будто от факелов, которые горели рядом с разрушенной церковью. Остановилась, попыталась всмотреться, но густая поросль травы мешала разглядеть, что там происходит. Решила было сходить да посмотреть, но в последний момент передумала. Мало ли!

Выбросив странности из головы, Анна добралась до своего неказистого, но уже такого родного домика и отправилась на кухню заниматься готовкой. Голодный желудок с энтузиазмом заурчал, требуя потратить на приготовление как можно меньше времени и поскорее перейти к отправке пищи прямиком в него.

***

В этот раз на собрании было меньше людей. Не пришёл Николай, баба Катя всё ещё отдыхала после своих приключений, не появились Егор и Женя. Они собрали вещи после первой же встречи, да рванули в Москву. Молоды ещё, пускай живут спокойно. Они, конечно, тоже получили от дедов да бабок своих наставления хранить колодец, но всё же были уже из другого мира. Городского, современного. Верили, но не хотели верить. Старались оградиться. Василь их за это не винил. Кому захочется, как им с Марфой всю жизнь свою положить ради охраны непонятно кого, непонятно от чего. Вся эта деревня, все её жители на протяжении многих веков следовали каким-то глупым правилам, стараясь оградить внешний мир от... Чего?

От твари в колодце, о которой никто из них толком ничего и не знал. Да, ходило много историй о том, как желания убивают. Василь и сам на своём веку видел пару раз, чем оборачивается вера в исполнение желаний колодцем. Как Тот забирает души. Не в прямом смысле, конечно. Нет, но просящие, как правило, довольно быстро умирали. Если не они — их родные, близкие. Но всегда платой была чья-то жизнь. Всегда.

И теперь Василь задумался: а стоило ли оно того? Всего-то пара несчастных жизней на его веку. Конечно, никто не заслуживает смерти, особенно такой, но стоило ли становиться затворником, хранить тайну и не подпускать к ней никого ради пары душ? Да, несомненно, стоило. Он громко и глубоко вдохнул, внутренне примиряя себя с этим ответом. Стоило. Всегда. И покуда жив, он будет продолжать.

Вспомнил слова Николая. Где он, кстати? Молодняку невдомёк было, хотя они ни раз рассказывали, что уничтожить колодец нельзя. Ни единожды такие попытки предпринимались прошлыми поколениями, и каждый раз заканчивались плохо. Даже кошмарно. Любой, кто оказывался рядом с колодцем с намерением навредить, долго не жил. И рассказать-то потом было некому, что там на самом деле происходило, да только вот из желающих сравнять колодец с землёй никто не возвращался. Они просто исчезали, как будто-то бы никогда и не существовали. И никто не знал, как Тот себя защищает. А узнавать и не хотелось.

— Городская уже загадала желание, — первой выступила Марфа.

Окружающие ахнули, женщины перекрестились.

— Чего делать будем?

— А чего теперь сделаешь? — Вышел в центр Василь.

Быстро смеркалось, так что он поджёг заранее приготовленные факелы и воткнул их по периметру, завершив круг центральным огоньком. — Теперь только ждать. Кто хочет — уезжайте на время. Кто не хочет — смотрите друг за другом. Мы не знаем, заберёт Тот её или всё же позарится на кого-то из нас.

— Николая никто не видел? — подал голос Михалыч.

Все обернулись на него. Иваныч, стоящий рядом, тоже спросил:

— Колю видели? Со вчерашнего дня его нет. А машина на участке стоит.

— А в доме-то, в доме смотрел?

— Смотрел, да тихо там. Света нет, двери закрыты, никого. Пропал куда-то.

Женщины шепотом переговаривались, не забывая постоянно креститься. Василь задумался и только собирался ответить, как к нему вышла Антонина Степановна:

— Вот и забрал колодец жертву. Николая. Вот и исполнено желание.

Последовали новые вздохи, новые аханья, руки беспрестанно прыгали вверх-вниз-вправо-влево. Мужики, потупившись, смотрели в землю.

— Говорил же тебе, — сказал Михалыч.

Иваныч только шмыгнул носом. Они переглянулись, потом посмотрели на Василя каким-то недобрым взглядом и, сплюнув на землю друг за другом, просто развернулись и ушли. Остальные тоже начали расходиться. В самом деле, если желание было произнесено и за него была уплачена жизнь, вопрос можно более не поднимать. Вот только городская жива, а это значит, что у неё могут возникнуть новые желания. После того, как первое было исполнено.

Осталось понять, а чего она хотела? Что загадала? Что стоило чужой жизни? Из раздумий вырвала Марфа, и Василь увидел, что на поляне остались только они и Антонина Степановна.

— Да с чего вы взяли-то, что он мёртвый? Может, просто ушёл куда? В лесу грибы свои собирает, заблудился, — попыталась переубедить старушку Марфа.

— Ночь в лесу, а после ни следа? И это после загаданного желания? Брось, Марфуш, — Антонина Степановна улыбнулась самой печальной улыбкой, на которую была способна.

Сердце Марфы защемило. Права бабка, права.

— Чего делать теперь? Если так, Николая уже не вернёшь, но вот Анну остановить надо. Чтобы новых желаний не загадала!

Соседка ещё раз улыбнулась, на этот раз лукаво.

— Ждите здесь, — и ушла.

Вернулась через несколько минут с убитой курицей, да с мешочком каких-то травок. Молча отрезала курице голову, окропила кровью все четыре стороны. Василь и Марфа наблюдали за ней. Они уже не раз видели ритуал, который призван заставить забыть о колодце. Каким образом он работал, никто из них не знал. И сама Антонина Степановна не знала, просто выполняла всё согласно указаниям, полученным от матери. Одно только могла сказать точно: ритуал работает. Выбивает из головы дурные мысли. И почему они раньше им не воспользовались? Словно услышав эти вопросы, исходящие от старика, соседка ответила:

— Ты на небо взгляни, — Василь поднял голову. — Растущая луна! Нельзя было, когда луна уже сил набралась, не сработало бы. А теперь вот на растущую всяко можно.

Старика такое объяснение вполне устроило. Он не знал, как там работает эта ведьмовская магия, но работает и то хорошо. А Антонина Степановна принялась жечь свои травы, периодически ходя туда-сюда и напевая какие-то слова на непонятном языке. Тушка курицы валялась в центре, и старушка, проходя мимо, сбрасывала на неё пепел от горящих травок. Когда они совсем истлели, подошла к тушке, вскинула руки вверх, почти прокричала последние слова своего заклинания и опустила руки.

— Закопай тут, — показала она Василю на землю.

Тот кивнул и начал рыть. Прямо так, руками. Нечего за лопатой ходить да ритуал нарушать. Вскоре тушка была закопана, а от свершённого действа остались только капли крови на травинках. Удовлетворённо кивнув, они побрели обратно к своим домам.

***

Ужин получился на удивление вкусным. Давно она ничего не готовила, но навык не растеряла. Кабачковые оладьи, потушенные с картошкой грибы. Жаль, мяса не оказалось, но и этого ей было вполне достаточно, чтобы удовлетворить разбушевавшийся желудок. Результат, правда, оказался ожидаемым: вместо полного удовлетворения — небольшой хаос в виде горы посуды, которую теперь надо было перемыть.

Анна включила на телефоне музыку и принялась драить тарелки. Музыка как-то быстро завлекла её, ноги сами задвигались в танце. На губку попало слишком много средства, так что теперь в раковине была настоящая пенная вечеринка, трудно было даже найти грязные тарелки.

Анна танцевала и танцевала, в какой-то момент совсем забыв о посуде. Губка так и оставалась в руке. Она использовала её как микрофон, чтобы подпевать. Пена стекала вниз, осталась на лбу, на носу. Попала даже на волосы, но нисколько не мешала предаваться лёгкой эйфории. Анна так увлеклась, что встала напротив зеркала и начала петь своему отражению. А потом... Замерла. На секунду, совсем на секунду в зеркале мелькнула кто-то другая — молодая девчушка с такими же непослушными волосами, вздёрнутым носиком, небольшими синяками под глазами. Такая же весёлая, но совершенно иная. С живым, задорным взглядом.

Отражение резко изменилось — теперь в нём была сама Анна. Несмотря на общее сходство, девушке будто накинули лет двадцать, так плохо она выглядела в сравнении. Острая боль в макушке заставила выронить губку и схватиться за голову. Анна застонала. В нос ударил больничный запах, как обычно пахнет в послеоперационных палатах: кровь и моча, спрятанные за тонной хлорки и вонючих лекарств. Снова спазм, прямо где-то в мозгу. Такой сильный, что ноги подкосились. Тело рухнуло на пол, а глаза зажмурились, лишь бы не видеть света, от которого мозг пронзали иглы.

Снова фантомы. Снова та сцена: парень говорит девушке, что она красивая. Теперь у девушки лицо Анны. Лицо парня тоже проявляется, но она не понимает кто это. Ещё боль. Ещё. Ещё. Фантомы появляются перед глазами, обретают лица, детали. Анна кричала, её мозг буквально сверлили изнутри. Она открыла глаза и попыталась доползти до двери, но фантомы уже были здесь.

Больше не роились в её разуме, не прятались в темноте закрытых век. Они стояли посреди комнаты и показывали ей свои маленькие истории. Девушка в них — сама Анна. Её родители, друзья, которых она помнила. Все эти фантомы снова производили шум, только в этот раз было понятно, что все они повторяют одно лишь слово: «Вспоминай». Парень, что обрёл лицо, подошёл вплотную и склонился над ней:

— Вспоминай.

Анна узнала его, и это вызвало новую вспышку боли — самую сильную. Голова упала на пол, глаза закатились, обнажив белки с сеточкой лопнувших капилляров. Тело начало трясти, как при приступе эпилепсии, изо рта пошла пена. И Анна вспомнила.

Глава 10. Воспоминания

Его звали Марк. Прекрасный светловолосый парень, высокий, спортивный, с острым подбородком, аккуратным, будто вырезанным из мрамора носом. Тёмно-карие глаза, почти чёрные, буквально засасывали в себя, а чувственные губы так и манили к ним прикоснуться. Они познакомились ещё на её первом курсе, когда Анна только поступила на дизайнера, а Марк как раз перешёл на второй, обучаясь искусству режиссуры.

Между ними довольно быстро вспыхнуло необъяснимое влечение: назвать это любовью на тот момент было нельзя, Анна бы себе такого не позволила, но всё же каждый раз встречала Марка с замиранием сердца. Встречи эти были случайными: то в коридоре университета, то на улице в курилке, то по дороге к метро. В какой-то момент она осознала, что специально подстраивается под Марка, чтобы чаще вот так «случайно» пересекаться с ним. Потом он рассказывал, что это он подстраивался под неё.

Через год они уже начали встречаться. Анна сгорала от любви, да и Марк явно испытывал к ней гораздо больше, чем просто интерес — со стороны всем казалось, что это лучшая пара университета. Анна, к сожалению, была не самых «благородных» кровей, во всяком случае, по мнению родителей Марка. Те прямо сказали, что вместе им не бывать, мол, не пристало сыну известных культурных деятелей якшаться с какой-то никому не известной простушкой.

Отношения были напряжёнными, и сам Марк не единожды ругался со своими родителями, а родные Анны и вовсе не лезли в это дело, да и она не слишком-то распространялась о своей жизни. «Как ты, дочка?». «Всё хорошо!». Чаще всего именно так выглядели её разговоры с матерью, а отец всегда делал вид, что его не существует.

Конечно, Анне было непросто. Может она и простушка, может, у неё и нет каких-то там известных родителей, но она вовсе не претендовала на наследство или что-то ещё, нет, просто хотела любви — простой, человеческой. Такой, которая укутывает, поглощает, убаюкивает, помогает справиться с любой проблемой, приходит на выручку в любой беде, становится частью всех твоих радостных моментов. И хотела отдавать такую же любовь в ответ.

Когда Марк первым окончил учёбу, сразу же разорвал отношения с родителями, решив искать свой собственный путь в жизни. Конечно, на его карьере режиссёра это моментально отразилось, и путь в мир большого кино без покровителей был для него теперь закрыт. Но Марк никогда не замирал перед такими трудностями, всегда был энергичен, а Анна, как он сам говорил, способна была сподвигнуть перевернуть горы.

Они сняли квартиру на окраине Москвы и стали жить вместе. Конечно, стало тяжелее — Марк постоянно менял работу, не в силах найти для себя что-то, что было ему по душе, Анна всё ещё училась и не могла взять на себя полный рабочий день, перебиваясь случайными заказами, так что им приходилось туго как финансово, так и морально. Но, как это бывает в сказках о любви, чувство было способно перебороть что угодно. Так и вышло. Невзгоды не способны были остановить их, оторвать друг от друга.

В мае 2018 года Марк сделал ей предложение.

— Выйдешь за меня? — спросил он, встав на одно колено.

В руках была маленькая коробочка со сверкающим кольцом внутри. Для Анны это было неожиданностью — они никогда не обсуждали вопросы брака, предпочитая просто наслаждаться друг другом.

— Да! — сперва отшатнувшись, но сразу же утонув в нахлынувшем счастье, прокричала она.

И они поженились. Жили там же, на съёмной квартире. Анна работала всё больше, практически не вылезая из-за ноутбука, брала заказ за заказом, чтобы только успевать оплачивать довольно дорогую аренду и поддерживать мужа, который всё так же гонялся за собственным хвостом. И продолжала любить его.

Но любовь бывает обманчива. Часто случается такое, что за внешними проявлениями любви скрываются бессилие и злоба. Не любовь вовсе, а так, только игра. Однажды, после череды страстных ночей, когда Марк всеми силами пытался удовлетворить своё уязвлённое эго, случилось то, что обычно и случается. Уже после Анна поняла, что за неимением возможности быть главным мужчиной в семье, быть её хранителем и обеспечивать благополучие, Марку оставалось только удовлетворяться возможностью целиком и полностью обладать ей физически, что Анна расценивала опять же, как проявление любви.

Счастливая, она принесла ему положительный тест на беременность. В этот момент маски были сорваны. Он долго кричал, всячески оскорблял её и вскоре дошёл до рукоприкладства. За внешностью прекрасного, мужественного человека скрывался маленький, обозлённый на мир мальчишка. Он припомнил ей всё. То, как потерял родителей из-за неё, как она расстроила все его планы на жизнь, оборвав карьеру. Как всячески унижала его, зарабатывая больше и оплачивая огромную часть расходов, как мало старалась в постели и так далее.

Была ли Анна обижена? Несомненно, но чувства, которые она испытывала тогда, трудно назвать просто обидой. Это была настоящая буря поглощающих разум эмоций, которые перевернули всю её жизнь с ног на голову.

— Ты дура! Чёртова дура! — Марк замахнулся, собираясь ударить её, но зарёванное лицо остановило его.

Возможно, в тот момент он что-то осознал. Принялся извиняться, сокрушаться, ползать на коленях, однако все эти попытки можно было уложить в короткое: «Избавься от ребёнка». Он тысячу раз повторял это, говорил, что тогда всё снова станет хорошо. А Анна была так счастлива, когда узнала, что беременна, так рада, что теперь они смогут стать настоящей семьёй, что уже никак не могла согласиться. Конечно, ужасная рана, оставленная в её душе, тоже сделала своё дело. Теперь она сопротивлялась не только из любви к ребёнку, но и из гордости. Не желала отдавать ему эту победу.

А будущий папаша превращался в чудовище. Через некоторое время действительно начал бить её, но Анна терпела, гордо показывая, насколько она выше этого жалкого червя. На теле начали появляться синяки и ссадины, лицо часто горело от пощёчин, но огонь в глазах говорил сам за себя: «Ты слаб, а я сильнее тебя!».

— Если сама не хочешь, я всё сделаю!

Она была на девятом месяце, оставалось не так много времени до родов. Марк в очередной раз притащился домой поздно, от него несло перегаром и дешёвыми духами. В последние месяцы, когда Анна напрочь отказалась заниматься с ним сексом, Марк стал ходить налево. Она встретила его, всего лишь сказав:

— Смой с себя этот запах, терпеть его не могу. Или ложись в другой комнате.

Он буквально озверел. Схватил её за волосы, ударил кулаком в лицо, сломав передний зуб. Повалил на пол. Пару секунд, видимо, размышлял, стоит ли продолжать. Но алкоголь сделал своё дело — последовали удары в живот.

А дальше — тьма. Её давняя подруга. Кровь, боль, слёзы. Всплывали только отдельные фразы, вроде: «Срочно переливание»; «оперативное вмешательство»; «сохранить ребёнка». Всё будто в тумане. Следующее, наиболее чёткое воспоминание: больничная койка и стены, выкрашенные в отвратительный синий цвет. Точно такой же, как и у крыши этого проклятого дома. Стойкий запах больничного отделения, бьющий в ноздри. Анна лежала, уткнувшись носом в стену, вдыхала этот аромат. Подушка под её головой была насквозь мокрой от слёз.

— Ваш ребёнок... Мы сделали всё возможное.

Врач, мужчина. Именно он оперировал её. Эти руки с длинными костлявыми пальцами она не забудет. Думала, что не забудет. Он протягивал ей маленький свёрток. Зачем он принёс его? Анна ещё больше заливалась слезами, но воспоминание вдруг исчезло, сменившись новым.

— Надеюсь, мы друг друга поняли. И больше не услышим о вас.

Родители Марка. Когда она обратилась в полицию, те сразу же появились, желая замять дело. Его мать всегда была мерзкой, бесчувственной и холодной. Даже не смотрела на Анну, когда протягивала ей эти деньги. Конверт так и остался у матери — девушке хотелось справедливости. Но мир несправедлив. Дело быстро замяли, а Марк, насколько она знала, исчез где-то за границей.

Она страдала. Сколько времени — дни, недели, месяцы — не могла сказать, но постепенно её разум угасал. Воспоминания превратились в мешанину образов, никак не связанных друг с другом, и где-то на периферии промелькнуло светлое детское личико, такое прекрасное и безмятежное...

А дальше — гул в ушах. Нарастающий, заглушающий всё вокруг. И снова тьма. О, на этот раз всепоглощающая, безграничная. Видимо это то, что с ней случилось, то, о чём ей говорили. Та причина, по которой она попала в психиатрическую клинику и провела там столько лет. Потеря ребёнка, которая изменила всё.

Огромный кусок жизни просто растворился в липкой вязкой тьме. Следующее воспоминание из тех, что она и сейчас прекрасно помнила: светлый, чистый и аккуратный кабинет. На столе табличка: «Алиев М.Н. — психотерапевт». Тот самый, к которому она приезжала каждый месяц на приём для контроля состояния и получения новых рецептов на лекарства.

— Анна! Рад видеть, присаживайтесь.

Он задавал вопросы. Всегда задавал много вопросов. О её состоянии, о воспоминаниях, о чувствах. Но Анна и правда ничего не помнила, в её голове сплошная тьма, которая теперь будет приходить к ней каждую ночь. Удовлетворённый ответами врач подписывал маленькие карточки, ставил на них печати. По ним Анне в любой аптеке отпускали нейролептики и антидепрессанты. Она покинула кабинет, села в машину и уехала, тихонько насвистывая какую-то мелодию, похожую на колыбельную. Так началась её новая жизнь, которая год спустя привела в Глухое.

***

Анна не могла дышать. Её била крупная дрожь, руки отказывались слушаться, а ноги такие ватные, что не получалось даже приподняться и сесть. Громкий звук раздался из-за двери: кто-то колотил в неё, не жалея сил. Но Анна не могла двигаться. Больше не было никаких сил на это, ведь она вспомнила. Вспомнила всё то, что пережила. Вспомнила, что потеряла ребёнка.

— Не-ет... — из груди вырвался протяжный стон, который постепенно превратился в хриплый крик: — НЕТ!

Слёзы градом посыпались по щекам. Анна начала колотить кулаками по полу, не обращая внимания на сбитые костяшки и острую боль.

— НЕ-ЕТ! — крик поглотил всё. Шум леса, галдящих птиц, стрекот насекомых. Звуки ударов в дверь тоже растворились. Сердце сжалось, в груди всё загорелось огнём, воздух практически перестал поступать в лёгкие. Когда в глазах начало темнеть, послышался громкий треск и крики:

— Аня! Анечка! Держись!

— Ох, батюшки, что же делается! Василь, поднимай её скорее!

— Да не мельтеши ты, дай дорогу!

Перед глазами плыло едва различимое чёрное небо. Одна за другой на нём гасли звёзды, хотя, скорее всего, она просто переставала их различать. Василь нёс девушку на руках, аккуратно, бережно. Анна тихонько напевала колыбельную, чуть слышно, так что старик не обращал на это внимания. Где-то рядом причитала Марфа, её слова уже не значили абсолютно ничего. Сознание угасало, вовлекая в дружелюбную тьму, которая окутывала мягким саваном, даря ощущение покоя.

В центре появился колодец. Он странно вибрировал, так, что вода переливалась через край и растекалась по тёмной поверхности. Сквозь угасающую боль Анна почувствовала что-то новое, исходящее от него. Почувствовала, что он был зол. Не просто зол — в ярости. Что-то пошло не так, как он хотел.

***

Чуть раньше, когда Анна танцевала перед зеркалом, а потом рухнула на пол, корчась от боли, а деревенские закончили ритуал, две грузные, почти одинаковые фигуры показались у дома с синей крышей. Хозяйка и не заметила бы, как они пробрались в сарай, выудили старую кувалду и лопату и, особо не скрываясь, двинулись по тропинке вниз, к зарослям орешника. Они же, полностью поглощённые своими мыслями, не услышали всё усиливающиеся стоны, доносившиеся из дома.

Внизу, среди орешника, поваленный ствол оказался для них настоящей проблемой: негнущиеся ноги с трудом перебросились через него, а сил едва хватало, чтобы отрабатывать такие гимнастические упражнения. Всё-таки всю жизнь учились таскать тяжести на своих плечах, но вот поднять собственный вес — совсем другое дело.

Когда фигуры, запыхавшиеся и раскрасневшиеся, показались на поляне, озаряемые слабым светом растущей луны, они увидели колодец. А колодец увидел их. Михалыча и Иваныча, двух закадычных друзей, двух соседей, двух напарников. Всю жизнь они работали вместе, отдыхали вместе, даже жили рядом. Вместе они узнали историю колодца, вместе приняли решение хранить его тайну и защищать других людей. Когда Николай выступал со своей идеей разрушить колодец, они не согласились. Подумали об этом, даже кивнули, но всё же верность семейным традициям была выше.

Потом Николай приходил к ним. Долго упрашивал, хотел, чтобы они взглянули на мир его глазами. И тогда согласились. Согласились помочь. Договорились встретиться ещё вчера, но Николай вдруг пропал. А слова, сказанные на собрании о том, что городская загадала желание и колодец взял плату, стали последней каплей. Они не хотели медлить, так что не стали даже возвращаться в свои дома. Если бы у городской не оказалось инструментов, сработали бы так, руками.

Михалыч осторожно подошёл и увидел, как вода в колодце бушует, переливается из стороны в сторону, вибрирует, испуская волны из центра к краям. Что-то явно происходило, но они вдвоём никогда не подходили так близко, никогда не заглядывали в эту чёрную гладь, так что не знали, что именно. Вода бушевала всё сильнее и сильнее с каждой секундой и, когда она начала переливаться через борта, просачиваться между камней, стекая по наросшему мху, за спиной вдруг послышался вскрик Иваныча.

Товарищ сразу же отвернулся, не обращая внимания на жидкость, подбирающуюся к его ногам. Увидел Иваныча, стоящего с другой стороны от тропы, чуть выше, на пригорке между деревьев. И выронил лопату, которую всё это время крепко сжимал в руках. Рядом с Иванычем безвольно висело тело, насаженное на толстую острую ветку. Ноги полусогнуты, но достают земли лишь носками, руки повисли вдоль туловища. Голова опущена. А из груди торчала ветка, вся в крови. Иваныч осторожно поднял голову трупа — Николай. Его мёртвые глаза застыли в ужасе, на губах засохла мерзкая кровавая пена. Смерть была довольно быстрой, но мучительной.

Мужики тут же перекрестились и Иваныч спустился к своему другу, чтобы приступить к тому, зачем пришли. Спустился и не придал значения хлюпающей под ногами воде, которой разлилось уже довольно много. Замахнулся кувалдой, целясь в верхние блоки камней, чтобы сокрушить их одним ударом. И тут услышал крик друга.

Михалыч потянулся за лопатой, которую уронил на землю, чтобы сразу же помочь ему. Но наткнулся не на черенок, а на воду. Она заполняла пространство вокруг, погребая под собой всё: землю, листву, траву. Была чёрной, как смола. И абсолютно ничего не отражала, а только поглощала в себя свет звёзд и луны. Он хотел отдёрнуть руку, но не смог. Конечность ушла по кисть, и он не видел даже куда. Не мог нащупать рукой абсолютно ничего, как будто та вдруг оказалась в холодной мёртвой пустоте. И закричал. Закричал, потому что эта вода, нет, эта жидкость начала тянуться вверх по его телу.

Иваныч повернулся и увидел как его друга покрывает вязкая чёрная жижа из колодца. Он было дёрнулся, но вдруг понял, что его ноги застряли. Опустил голову вниз — та же чёрная жижа движется вверх по его ногам. Ему повезло меньше. Он видел, как его друг тонет, полностью исчезает, растворяется в черноте, не переставая кричать, умолять о помощи. К этому моменту жижа только достигла его груди, полностью сковывая любые движения. Свободными пока оставались только занесённые над головой руки, и он, что было сил метнул кувалду в колодец.

Один из камней сверху принял на себя удар и выбился из стройного ряда, улетел внутрь, растворяясь в черноте. И колодец начал истекать жижей с утроенной силой. Теперь его уже не сдерживали высокие стенки. И вместе с этим мужчина чувствовал, как из колодца изливалась ужасная злоба. Последнее, что он увидел перед тем, как жижа покрыла глаза: почти весь овраг был заполнен ею, и она танцевала, переливалась, вибрировала, будто радовалась, но что-то всё же было не так. Бессильная злоба, исходящая от колодца, только усиливалась. А затем наступила тьма.

Глава 11. Боль

Первое, что она почувствовала — тупую ноющую боль в груди. Открывать глаза не хотелось, но услышав суету вокруг, Анна поняла, что у неё нет выбора. Притворяться спящей вечно не получится. Вернувшиеся воспоминания крутились в голове, раз за разом отматывались к началу и заканчивались всё тем же. И каждый раз, когда они доходили до момента с больницей, сердце сжималось. Даже то воспоминание, в котором она лежала на полу, а Марк бил её по животу, не вызывало никаких особых эмоций. Но не больничная палата. Не этот маленький, не шевелящийся свёрток в руках у врача.

Затошнило. Глаза открылись сами. Вновь хлынувшие слёзы только добавили дискомфорта. Анна почувствовала, как они катятся по горячим щекам, затекают в ушные раковины. Перед глазами появился потолок. Но не тот, который она привыкла видеть после пробуждения на последней неделе. Это был простой деревянный потолок, несколько раз покрытый то ли смолой, то ли ещё чем-то для сохранения древесины.

К потолку были приделаны различного рода крючки, а на них висела утварь: кастрюльки, сковородки, дощечки, какие-то поварёшки. Взгляд проскользил по стене в угол — там так же, только не на крючках, а на натянутой вдоль то ли проволоке, то ли нитке, были развешаны пучки трав: укроп, петрушка, лук. Они явно были только-только собраны и вымыты, потому как с них в стоящее снизу ведро капала вода. «Кап, кап, кап», — звук коснулся макушки, снова вызвал боль, но всего лишь на мгновение, не задерживаясь.

— Ох, доченька, милая! Ты как?

От созерцания убранства Анну оторвала Марфа, заметившая, что та очнулась. Старушка подскочила, приложила прохладную руку ко лбу. Анна, не готовая видеть кого-либо, вновь зажмурилась. Сразу нахлынула очередная волна боли, и она, уже не сдерживаясь, снова зарыдала. Только теперь уже громко, отчаянно. Марфа всё это время держала её за руку, вытирая слёзы то тыльной стороной руки, то, когда поняла, что рукой здесь не поможешь, маленькой тряпочкой, выуженной из фартука.

На шум пришёл Василь, Анна увидела его, но тут же отвернулась, чтобы уже он не смотрел на её истерику. Василь, надо отдать ему должное, молча развернулся и ушёл, даже не глядя на Марфу, которая как раз собиралась одними глазами намекнуть, что надо бы оставить их одних.

Так продолжалось долго. Марфа не раз вставала, куда-то уходила. Несколько раз приносила чай, но в итоге Василь забирал полные остывшие чашки. Анна плакала, но самый сильный, глубокий порыв уже завершился, и теперь она только периодически содрогалась всем телом, снова жмурилась, и слёзы лились из уголков глаз. Марфа тут же промокала их, постоянно ахая и охая, но делая это не театрально, а наоборот, так тихо и заботливо, что и это заставило Анну разрыдаться.

Зажегся свет, наступил вечер. Приходила баба Катя, но Марфа выставила её, сказала, мол, рано ещё. Анна почувствовала, как устала лежать и как сильно, несмотря на то, что вся вода из неё выходила со слезами почти весь день, ей нужно в туалет. Она встала с низенькой кроватки, которая находилась прямо в прихожей. Василь, оказавшийся рядом, виновато потупился:

— Извини, что в доме не постелили, думал, ближе к двери, тут прохладнее.

Анна только слабо кивнула. Хотела было спросить, но Василь тут же, словно читая мысли, ответил сам:

— Как выйдешь, сразу направо, за дом. Туалет увидишь. Фонарик вот только возьми, — он протянул ей маленький ручной фонарик, который нужно постоянно подзаряжать, нажимая на механизм. — А то там внутри темно уже.

Анна взяла фонарик. Он показался настолько тяжёлым, что рука сразу отвисла, чуть не уронив его на пол. Василь было бросился помогать, но Анна сжала кулак, тихонько кивнула и медленно вышла из дома. В лицо ударил лёгкий ветерок, потрепал волосы. Ещё не высохшие следы от слёз на лице сразу подмёрзли. Девушка подняла голову — солнце ещё не скрылось за горизонтом, но из-за деревьев его уже не было видно. По темнеющему небу лениво плыли огромные сероватые облака.

— Так чего она? — в доме, пока Анна отошла, Василь встал перед Марфой. — Рассказала чего?

— Да обожди ты.

Старушка хлопотала, накрывала на стол. Она чувствовала, что сейчас самое время для горячего чая, а может и чего жиденького, чтобы в желудок не пустовал и силы возвращались. Всем сердцем она чувствовала, какая боль таится в груди у Анны, но, конечно, не знала, в чём эта боль заключается.

— Сейчас вернётся, пусть поест, отдохнёт ещё. Может, расскажет, а может, ей ещё день-другой нужен, в себя прийти.

Василь хотел что-то возразить, но наткнулся на суровый взгляд жены:

— Я тебе, дураку, что сказала? Сиди, молчи, щи хлебай, — она поставила на стол тарелки. — Тащи, кстати, щи. На плите стоят! — и помахала руками в сторону кухни, одновременно выгоняя Василя.

Вернулась Анна. Тихо вошла в дом, скрипнув дверью, поставила фонарик на подоконник и направилась к кровати. Марфа, которая всё это время прислушивалась и ждала, когда девушка вернётся, тут же вышла в прихожую, перехватила её, взяв за руку, и повела внутрь дома. Анна не сопротивлялась. Она вообще почти ничего не чувствовала. Вместе со слезами, вместе с болью из неё вышла и жизнь. Во всяком случае, так казалось. Просто смотрела себе под ноги и потихоньку шла за старушкой. Села на стул, повернулась к столу.

Растрёпанные волосы упали в чашку, полную щей. Анна сперва даже не заметила, но вдруг смутилась и поспешила убрать волосы подальше от еды. Подняла глаза — Марфа и Василь смотрели на неё. Василь как-то озабоченно, но мягко, а Марфа всё равно, что родная бабушка. С любовью и улыбкой. Анна покраснела. Снова навернулись слёзы, но она заставила себя их проглотить. Взяла ложку, набрала бульона и осторожно, предварительно подув, выпила.

На секунду вкус деревенских щей заставил её забыть обо всём. Все её рецепторы, все органы чувств вдруг обратились в сторону вкуснейшего супа, скрывая где-то позади воспоминания и образовавшуюся дыру в груди. Жаль, но только на секунду. Василь и Марфа ели молча. Старик за один присест опустошил целую тарелку, и Марфа тут же подлила ещё. Вторая поглощалась уже медленно, вдумчиво. Хоть Анна и чувствовала рядом с этими стариками какую-то внутреннюю лёгкость, заполнить потерю они не могли.

На третьей или четвёртой ложке Анна остановилась. Больше не могла. В горле встал ком, она снова прокрутила в голове больничную сцену и снова чуть не разревелась.

— Ну, чего ты две ложки съела жижки одной! — Василь возмущённо показал на её полную тарелку. — Самый смак-то на дне тарелки, эх!

Он театрально махнул рукой и покачал головой, при этом задорно улыбнувшись. Хитрые глаза бегали по её лицу.

— Ай, да пусть не ест, чего пристал, — тут же вступилась Марфа. — Но потом всяко надо будет сил набраться, верно? — вопрос она адресовала Анне.

Та на секунду замерла, закрыла глаза. Сглотнула, прогоняя ком, который всё пытался заставить её снова начать плакать. Кивнула:

— И-извините. Не лезет совсем...

Взялась за кружку с чаем. От него вкусно пахнуло смородиной и мятой, на дне плавали лопнувшие ягодки. Сделала глоток. Тепло так приятно разлилось по нутру, что она невольно улыбнулась одними уголками губ, но это не укрылось от старика:

— О! Улыбается! — тут он и сам засмеялся.

Вскоре ужин был окончен, а Анна так и сидела с уже остывшей кружкой в руках, разглядывая ягоды, перекатывающиеся по дну туда-сюда, когда она наклоняла кружку из стороны в сторону. Со стола всё убрали, Анна хотела было помочь, но Марфа велела сидеть. Так и сидела. Постепенно начали возвращаться чувства. Слабые, едва заметные, но всё же заставившие её проморгаться и переключить своё внимание на дом. Старики сидели рядом, дожидаясь чего-то, и Анна вопросительно посмотрела на Марфу.

— Да вот дочка... — та не знала, с чего начать.

— Чего случилось-то? — тут же влез Василь, чем заслужил звонкую затрещину.

Анна отвела взгляд. Немного помолчала. Потом всё же собралась с мыслями:

— Я загадала желание, — Марфа перекрестилась, а Василь кивнул:

— Это мы знаем. Дальше-то чего было? Получила, что хотела?

Анна задумалась. Действительно получила. Боль. Страдания. Груз. Вину. Сложно описать, что она получила, загадав такое простое и такое маленькое желание.

— Я потеряла ребёнка, — только и смогла сказать она, слёзы тут же потекли по щекам. Она сказала это вслух. Услышала саму себя. И от этого стало только больнее.

— Батюшки святы! — Марфа опять перекрестилась. — Неужто ребёночка загадала вернуть?

От предположения старушки Василь как-то заметно напрягся. Анна покачала головой, с трудом справляясь с накатившей волной. Всхлипывая, она ответила:

— Н-нет. Загадала вспомнить. Только вспомнить.

Теперь старики недоумённо переглянулись. Анна снова разрыдалась, и Марфе пришлось ещё какое-то время утешать её. После, заметно успокоившись, Анна всё же рассказала Василю и Марфе свою историю. О том, что не помнила довольно большую часть своей жизни. О клинике, о лекарствах, о решении уехать за город. О своих снах. О том, что вспомнила.

Приближаться к развязке было сложнее всего, да и старики уже всё поняли после слов о побоях. Василь в сердцах сыпал проклятиями на голову Марка, Марфа вздыхала и старалась утешить. К концу рассказа девушка настолько выбилась из сил, что уснула прямо там, на стуле. Она почувствовала, как сильные натруженные руки подняли её, и уткнулась носом в широкую каменную грудь. Уснула прежде, чем оказалась в постели.

Утром старики довольно рано начали шуметь, выполняя привычные для них дела. Анна, чувствовавшая себя гораздо лучше физически, но не ментально, всё же поднялась. На столе стояла кружка молока и тарелка, накрытая полотенцем. Анна подняла его и увидела свежие румяные пирожки. Она удивилась, когда это Марфа успела их наготовить, ведь времени всего ничего. Часы на стене подтвердили: шесть утра. Тем не менее, за окном уже было светло, и Анна заметила, как Василь таскает вёдра с водой.

Наскоро перекусив и стараясь не думать ни о чем, хотя сердце с каждым шагом отзывалось болью, выскочила на улицу. Следующие несколько часов Марфа старательно пыталась отбиться от её помощи, Василь улыбался и иногда звал показать что-нибудь интересное, а потом и вовсе усадил за бурёнку и научил, как надо ту доить. Сперва у неё ничего не получалось, а потом пошло.

К одиннадцати часам начал накрапывать дождик, который буквально за несколько минут превратился в настоящий водопад. Марфа скомандовала отбой, и все втроём спрятались в доме попивать чай. Старики выглядели довольными, когда видели, как слегка подуставшая Анна поглощает пирожки. Но она всё же заметила некую озабоченность в их лицах.

— Чего теперь делать будешь, Анечка? — прямо спросила Марфа.

Анна задумалась. Она уже прокручивала в голове свои действия. Думала, что сделает первым делом.

— Уеду на пару дней. Всё равно приём скоро, нужно доктору показаться.

Старики понимающе закивали.

— А потом?

— Потом вернусь.

Наступила тишина. Анне явно было видно, что они чего-то от неё хотят, но никак не решаются спросить. Когда она решила прямо узнать, Василь всё же собрался с силами:

— Колодец плату забрал. Значит, ты свободна.

Девушка так и застыла с немым вопросом. Как забрал? Когда? Она зачем-то осмотрела себя, боясь увидеть что-то, чего быть не должно, или, наоборот, не увидеть чего-то.

— Николай пропал, — подала голос Марфа. — Как пить дать, колодец забрал.

Анна помотала головой.

— Да с чего вы решили? Может, просто уехал?

Старики только покачали головами. Нет, они уверены. Абсолютно уверены в том, что колодец забрал плату за её желание. Сердце снова сдавило. На самом деле ей было абсолютно наплевать на Николая, потому как всю свою боль и сострадание она уже выплеснула из себя, но всё же мысль о том, что по её вине с кем-то могло случиться несчастье, заставила содрогнуться.

— Не переживай, дочка, — Марфа аккуратно погладила её по руке. — Оно всяко так всегда и бывает. Нечего себя винить.

— Ты вот только... Не вздумай больше туда ходить. В этот раз я тебе точно говорю — не вздумай, — погрозил пальцем Василь. — Иначе придётся нам тебя выдворить. Любым способом.

Анна поняла, к чему они ведут. Они верили, что за её желание расплатился Николай, и не хотели, чтобы она подставила под удар кого-то ещё. А ведь у неё была причина отправиться туда ещё раз. Та самая, которую упомянула старушка в самом начале — вернуть ребёнка. Но Анна даже не подумала о такой возможности. Она не была сильно верующей, не верила в чудесные воскрешения, исцеления и так далее, однако воспоминания действительно вернулись.

Колодец или что там ещё, правда вернул ей память. Конечно, всё это может быть лишь совпадением, абсолютной случайностью. Сны, переживания, страхи — всё это могло просто прорвать блокаду в её голове в нужный момент, вот и всё. Однако старики смотрели и смотрели на неё больше с жалостью и любовью, чем с ненавистью или опаской. Они были ей совершенно чужими, но относились так, будто родные. И от этого становилось только хуже. Она кивнула:

— Не переживайте. Я не настолько глупа, чтобы просить о таком.

Василь выдохнул.

— Ну, надо сказать, ничего б и не вышло, — он почесал затылок, как будто силился что-то вспомнить. — Таких желаний, помнится, на моём веку было три. А уж до нас-то — не счесть. Самое гнусное, если честно, желание-то. Мёртвых не вернуть.

— Просящие умирали почти сразу, — продолжила Марфа. — На том свете, чтобы любимых встретить, потому что на этот их никак не вытащить.

Дождь заканчивался, а время подползало к обеду. Не желая больше оставаться, Анна поднялась, долго благодарила стариков за всё и уже собиралась уходить, когда внимание её привлекла фотография в рамке, стоящая на комоде. Анна подошла и взяла её в руки. Молодые, лучащиеся счастьем Марфа и Василь стоят у забора. Снизу виднеется та самая лавка, на которой они любили сидеть и по сей день. Но Анну привлекли не их счастливые лица. В верхнем углу размашистыми буквами было написано: «Верховцевы, 1964 год». Глаза округлились. Она повернулась, увидела Марфу, лукаво улыбающуюся, и Василя, который вдруг отвернулся и, насвистывая, ушёл в другую комнату. Выглядело комично, но Анне было не до смеха.

— Это? — она показала на надпись. — Та самая фамилия?

Марфа кивнула, улыбка не сползала с её лица.

— Но... Как? Вы ведь сказали, что он умер. И что Настасья тоже умерла.

— Чего греха таить, обманула я тебя, — старушка хихикнула. — Тут никто не знает, что мы потомки того барина. Вот и тебе не сказали.

— Так он выжил или нет? Или вы от какого-нибудь брата?

— Выжил он, выжил, — вернулся Василь. — Есть одно правило у колодца: чужой душой платить можно. Жертва и желание на себя забирает, и расплатой становится. И проклятие тогда само спадёт. Но душа добровольно должна идти, иначе всем каюк.

Анна непонимающе смотрела на него, пока Марфа, наконец, не объяснила:

— Староста помнишь? Старый-престарый, к земле уж склонился. Он себя взамен отдал. Знал, что делает. Пришёл ночью к колодцу, просил что-то, да так и нашли его там. А Верховцев очнулся, будто ото сна. Вот и остался. Слегка, конечно, рассудком помутился, но всё же вместе с остальными хранить начал. А детки у него от вдовы пошли. Верховцев Василю прадед. Мои-то уж с другой фамилией.

— И он не загадал желание опять? Вот так просто сдался?

— Тут, деточка, одному Богу известно, как это работает. Но одно мы знаем наверняка — жертва разбивает цепи. Берёт на себя исполнение последнего желания. И тот, кого спасли, больше Тому, кто в колодце, не интересен. Кричи, не кричи — не ответит. Вот Верховцев и тронулся, потому как больше не получалось у него. Злился на старосту, но вскоре понял, что благодарен ему должен быть.

Марфа и Василь перекрестились. Анна только молча смотрела на них. Василь — прямой потомок человека, который написал дневник. Человека, который загадал желание. И выжил так же как и она. Потому что колодец забрал другую жизнь вместо их. С одной лишь разницей: Верховцева спасла жертва, а Николай просто стал платой за её желание. Она вновь почувствовала укол совести. Бедный Николай.

Марфа хотела оставить Анну погостить подольше, но та отказалась. Боль в груди снова начала накатывать волнами, напоминая об утрате. О том, что она вспомнила утрату и о том, что когда-то смогла забыть. От этого становилось только хуже. Столько лет в неведении, как будто кто-то нарочно отобрал её право на скорбь. Знала, конечно, что за это время ей вряд ли стало бы легче. Но хотелось помнить каждый миг, каждую секунду о том, что когда-то она почти стала счастливой и почти подарила жизнь новому человеку.

Анна добралась до дома, утирая слёзы. После дождя земля размокла и превратилась в вязкую жижу. Она и не заметила, что в этой жиже совсем ничего не отражается, а сама жидкость тёмная, почти чёрная, вперемешку с землёй и глиной. С трудом подступая к порогу, девушка резко остановилась. Со стороны леса отчётливо послышался смех. Такой же, как в прошлый раз. Детский, звонкий. Она зажмурилась, помотала головой. «Нет, нет, нет... Хватит!», — отчаянно прокричала сама себе. С одного из деревьев взлетели две крупные птицы, и их клёкот превратился в смех.

— Вот дура, — вслух произнесла Анна.

Птицы, только и всего. Чуть успокоившись, вошла в дом, наскоро покидала вещи в сумку и поплелась к машине. Перед выходом внимание привлекло зеркало. Осторожно заглянув в отражение, увидела саму себя. Уставшую, бледную, похудевшую. Хотя, казалось бы, куда ещё худеть, но нет — кожа да кости. Провела рукой по животу, пытаясь вспомнить ощущение беременности, но ощущений не осталось. Только картинки в голове, только боль.

В окне, которое отражалось зеркалом, что-то промелькнуло. Анна развернулась, но увидела лишь посеревший лес. Тучи сгущались, и небо явно намеревалось низвергнуть новый поток воды, ещё сильнее, чем предыдущий. Она осторожно подошла к окну, вгляделась в качающиеся деревья. Вот! Что-то мелькнуло, спрятавшись за стволом. Анна напряглась, пытаясь различить хоть что-нибудь в жёлто-коричневой мешанине.

Вот, вот! Анна замерла. Она явно увидела, как маленькая детская спинка в красивом белом в чёрный горошек платьице вдруг скользнула за дерево. За спиной Анны, откуда-то сверху, раздался детский смех. Волосы на затылке поползли вверх, сердце так громко застучало, будто бы сейчас вырвется из груди.

Анна выскочила из дома. Этот смех. Кажется, она узнала его. Сердце сжалось, а макушка снова заныла. Но этот смех... Он вдруг так напугал её, буквально вогнал в панику. Анна подбежала к машине, закинула сумку на пассажирское сиденье, завела и тут же, включив заднюю передачу, надавила на газ. Дорога явно не предназначалась для быстрой езды, так что её подбрасывало из стороны в сторону, пока машина добиралась до поворота. Повернула, промчалась мимо дома Василя и Марфы.

Стариков не было, видно занимались делами, но Анна всё равно не обратила бы на них внимания. В её ушах звучал смех, заглушая всё вокруг, заставляя её сжимать руль изо всех сил и давить на педаль газа, не замечая ухабистой дороги. Успокоилась только тогда, когда отъехала от деревни на несколько километров, выскочив на разбитую, но всё же асфальтированную дорогу.

***

Как только красный «Шевроле» пронёсся мимо их дома, Марфа и Василь выбежали наружу. Скорость, с которой Анна покидала деревню, напугала их. Старик был бы и рад выскочить раньше, остановить девушку, да не успел. Теперь они только и видели, как красная клякса металла растворяется между деревьев.

— Пойдём поглядим, — Марфа повязала платок и, дёрнув мужа за рукав, не спеша направилась к дому с синей крышей.

Деревня будто вымерла — то ли дождь загнал всех по домам, то ли общая атмосфера чего-то жуткого, которая витала вокруг, заставила людей прятаться, а то и вовсе покидать Глухое. В окнах не горел свет. Да, день на дворе, только вот тучи становились всё гуще и гуще, закрывая солнце и погружая мир в серость, лишая его красок и жизни.

Не слышно было частых для деревни обыкновенных звуков: тарахтения культиватора, звона лопат, стука топоров, которые заготавливают брёвна на зиму, кому под печь, кому под баньку. Даже привычное кудахтанье кур и щебет птиц, прячущихся в деревьях — всё пропало. Старики шли в одиночестве, как будто кроме них больше никого не было. Конечно, это всего лишь разыгралось их воображение.

Дом с крышей синего, довольно отталкивающего цвета замаячил впереди. Старики медленно двигались по дороге, стараясь наступать на островки травы и не попасть в проторенную колёсами глиняную колею, заполняющуюся водой. Марфа, дойдя до ближайшего к Анне соседского дома, остановилась. Что-то произнесла про себя, перекрестилась. Её поддержал и Василь. Дом принадлежит Галине — вот уж кто сразу заприметил что-то странное. Им бы послушать её, да настойчивее городскую от колодца отвадить, но нет. Пустили дело на самотёк.

Первое, что показалось им странным: приоткрытая дверь в доме Анны. Василь сразу же припустил туда, уже не обращая внимания на скользкую грязь под ногами. Распахнул дверь, ворвался внутрь. Никого. Его встретила абсолютная тишина. Пошарив рукой по стене, старик нащупал выключатель. Загорелся свет. Василь прислушался и услышал низкий гул работающего генератора где-то за домом. Он быстро окинул взглядом комнату, прошёл в спальню, так же включил свет. Ничего, никого.

Когда Василь вышел, выключив за собой свет и закрыв дверь, Марфа как раз заходила на задний двор. Она окликнула мужа. Что-то нашла. Несмотря на это, Василь, как настоящий хозяйственный деревенский мужик, первым делом залез в незапертый сарай и выключил генератор. Нечего впустую топливо гонять. Марфа терпеливо ждала рядом с тропинкой, уставившись себе под ноги. Когда Василь подошёл, она показала ему: крупные следы в размякшей почве уходили вниз, к оврагу. Явно принадлежали не Анне, слишком уж большой размер. Но не это она хотела показать. В следах собиралась вода. Чёрная, густая, не отражающая ничего.

Старики переглянулись. Они уже видели такую воду там, в колодце. Но как она оказалась здесь? Василь осторожно пошёл вниз, к орешнику, Марфа шла сзади. Когда подобрались к поваленному стволу, под ногами зачавкало ещё сильнее. Внизу, почти у самого ствола, ноги начали вязнуть, проваливаясь в чёрную жижу. Василь только и смог, что раздвинуть ветки орешника над стволом и заглянуть внутрь.

Увидел лишь торчащую кромку колодца посреди разлившейся чёрной жидкости, которая полностью затопила овраг и, по всей видимости, только прибывала и прибывала, угрожая превратить лес в болото. И почувствовал, буквально затылком почувствовал слепую злобу, ярость. Заметил, как поверхность жижи завибрировала, исходя волнами от колодца.

Он развернулся, и Марфа сразу прочитала в глазах старика ужас, настоящий, не скрываемый. Василь только и сумел, что промычать что-то вроде: «Домой, быстро!», — и она не смела спорить. Через несколько минут едва успели спрятаться под собственной крышей, когда вдруг начался ливень, ещё сильнее предыдущего. А чёрная жидкость, которая всё прибывала и разливалась по лесу, выступала из земли на участке Анны, будто бы ликующе завибрировала.

Глава 12. Сомнения

Во сне снова вернулся колодец. Она оказалась в нескольких метрах от него. В верхнем ряду отсутствовал один из камней кладки, и чёрная жидкость стекала по стенке колодца, сливаясь с тьмой. На этот раз не чувствовались злость или ярость, но что-то от этого колодца всё же исходило. Какое-то нетерпение, азарт. Что-то такое, что заставляло сердце биться чаще, а кровь вскипать в жилах. Она молча смотрела на него, пытаясь проникнуться этим чувством, понять, чего он хочет.

Долго ждать не пришлось. Жидкость, которая изливалась из колодца, вдруг стала вырастать из тьмы, обретать форму. Ещё минутка и перед ней стоит Марк. Анна сразу же почувствовала, как во сне вспыхнули щёки. Одного его лица было достаточно, чтобы тут же почувствовать боль, но, — тут она была рада — не только боль. Клокочущая в груди ненависть, желание вцепиться ногтями в это лицо, порвать его в клочья, уничтожить. Не оставить от него ничего, как он не оставил ничего от их ребёнка.

Тьма зашевелилась. Рядом с Марком возникла ещё одна фигура, которая не могла полностью сформироваться, получить очертания. Она только тянула к Анне грубые неотёсанные руки, состоящие из чёрной жижи. Сделала пару шагов, но, оступившись, свалилась во тьму, развалившись на тысячу мелких чёрных капель.

Марк вдруг зацокал:

— Погляди, что же ты наделала, — он улыбнулся, показывая на пространство под ногами, — И всё это ради того, чтобы не вспоминать?

Голос у него был какой-то странный, не такой, какой она запомнила. Не такой, какой вернулся к ней в воспоминаниях. Более глухой, низкий. Более... взрослый, если можно так сказать. Этот голос скорее принадлежал глубокому старцу, нежели молодому мужчине.

— О чём ты? — Анна непонимающе развела руками. — Кто ты?

Марк хихикнул. Он медленно начал обходить её, а Анна стояла, не решаясь следить за ним взглядом. Этот сон казался ей очень странным, буквально сюрреалистичным, во всяком случае, в сравнении с предыдущими. Когда Марк скрылся за спиной, сзади прозвучал всё тот же голос:

— Ты ведь хочешь покончить с этим? Ты ведь понимаешь, что вспомнила не всё?

С той стороны, откуда должен был выйти Марк и попасть в поле её зрения, вдруг показался Василь.

— Вернись, дочка. Мы покажем.

Тьма зашевелилась, поднялась. Рядом с Василём оказалась Марфа.

— Вернись. Дочка. Вернись.

Всё больше и больше фигур появлялось из тьмы, обретало формы. В основном это были деревенские, но среди них оказались и Марк, и родители, и её врач. Они обступили Анну со всех сторон, сердце бешено колотилось, угрожая выпрыгнуть из груди.

— Вернись, и ты больше не будешь страдать.

— Вернись и мы снова будем вместе.

— Вернись!

Анна упала на колени, обхватила голову руками. Зажмурилась, попыталась выйти из сна, закончить его, но у неё ничего не получалось. Внезапно всё затихло, и кто-то потеребил её за рукав. Анна осторожно открыла глаза. Перед ней, едва доставая до подбородка, стояла маленькая девчушка. Милая, едва подросшая. На ней было красивое белое в черный горошек платье. Девочка улыбалась, а потом произнесла:

— Вернись, мамочка!

И Анна проснулась. Раскрыла глаза, машинально приподнялась на кровати, хотела уже выпрыгнуть из неё, куда-то нестись, но остановила себя. Сердце стучало в висках, но начало медленно успокаиваться. В дело вновь пошла дыхательная гимнастика. Вдох. Выдох. В голове прозвучало: «мамочка». Тонюсеньким смешным голосочком. На глазах навернулись слёзы. Кто она? Анна попыталась вновь прогнать в голове от и до все воспоминания, но не нашла в них этой маленькой милой девочки. Её не было там, и всё же Анна была уверена, что уже видела это лицо. Не тогда, когда зациклилась на ребёнке на улице. А ещё раньше. До клиники. Неужели?

Нет, думать об этом было глупо. Все её воспоминания, которые всплыли благодаря колодцу или неизвестно чему, явно указывали на то, что ребёнок был убит Марком. Анна встала, дошла до ванной. Умылась, привела себя в порядок. Хотела было поставить чайник, но поняла: здесь, в номере нет никаких удобств. Даже столика, за которым можно было бы попить кофе, отсутствовал.

Вчера, когда она в панике покинула Глухое, дорога до Москвы заняла почти три часа. Телефон упорно отказывался ловить связь, навигатор не работал. Анна всё никак не могла вспомнить, в какой момент нужно свернуть, чтобы выехать на трассу. Лес и темнота успешно скрывали дорожные знаки и путали ещё сильнее. В какой-то момент интернет всё же заработал и навигатор включился, открыв нужные карты и дальше Анна ехала уже по ним, сделав небольшой крюк из-за того, что раньше свернула не туда. После дорога была уже практически прямой: почти восемьдесят километров до столицы. У самого въезда на МКАД пришлось постоять: несмотря на позднее время, пробки всё ещё не рассосались.

К родителям ехать не хотелось. Да и вообще никого не хотелось видеть, так что она нашла в интернете ближайший отель, сняла номер на одну ночь и тут же отключилась. Теперь только поняла, что нужно было переплатить за удобства, хотя это уже не имело смысла — на часах было одиннадцать часов утра, а выселение происходило в полдень. Прежде чем начать собирать вещи, Анна открыла телефонную книгу на своём смартфоне и нашла нужный номер: «Алиев — врач». Ответили ей спустя два гудка:

— Анна! Вы немного рано, плановый визит только через неделю. Что-то случилось? — голос у него был молодой, задорный. Он как-то сразу заражал энтузиазмом, воодушевлял.

— Я... Да, я бы хотела приехать в ближайшие дни, если можно. У меня небольшие проблемы.

— Одну секунду, — он замолчал, но Анна слышала стук пальцев по клавишам. — Завтра в девять утра, устроит? — в голосе теперь явно читалась тревога.

— Да-да, не волнуйтесь. В девять утра, я приду.

— Отлично! Тогда буду ждать!

— Скажите...

— Да? Что такое?

— У меня... У меня была дочь?

Алиев на том конце провода погрузился в молчание. Длилось оно недолго, какие-то пару секунд, но Анна начала чувствовать себя неуютно.

— Насколько я знаю, нет, — уверенно ответил он. — Приходите завтра утром, обо всём поговорим.

— Да, хорошо. Спасибо, до завтра.

— До завтра.

Анне показалось, что эта двухсекундная заминка была слишком уж говорящей. Слишком очевидной, как будто от неё хотели что-то скрыть. Ребёнка? Но как? Откуда у неё мог быть ребёнок? А может, он и не был вовсе, а есть прямо сейчас? Просто она не знала где. Мысли роились, накручивались одна на другую, запутывались в заговорщицкий клубок, направленный на сокрытие какой-то тайны.

Позвонили по внутреннему телефону — администратор попросил выселяться. Анна спустилась в фойе и заплатила за ещё одну ночь, правда, номер уже был забронирован, и ей всё же пришлось забирать свои вещи. Зато она чуть переплатила и взяла комнату с необходимыми ей удобствами, во всяком случае, теперь можно было спокойно попить кофе. Поймала себя на простой мысли: «Странно, что кофе всё ещё волнует меня». Наверное, как сказал бы Алиев, это просто один из фиксаторов, зацикливающих её на каком-то действии.

Мысли продолжали терзать больной разум. Каждый раз, когда перед глазами вставал свёрток, сердце отзывалось болью. Но теперь, когда вместо него вспоминалось это ангельское личико из сна — теперь больше не ощущалась эта всепоглощающая пустота. Не хотелось разорвать себе грудную клетку, чтобы избавиться от этого больного, едва живого органа. Нет, теперь ощущалось странное, но приятное чувство. Оно разливалось по животу, поднималось к груди, успокаивая сердцебиение, дальше — выше, наливая щёки теплом. Это была лёгкость и... страх. Вместе с этим её терзал страх.

Время шло медленно. Чашка кофе, выпитая за пару глотков, практически не возымела никакого эффекта. Анне всегда казалось, что кофе собирает мысли в кучу, задаёт тон всему дню и настраивает на нужный лад. Здесь же, в номере «комфорт плюс» кофе оказался совершенно без вкуса и без узнаваемого аромата. Во рту как будто болталась разбавленная водой земля, совершенно безвкусная и противная. Анна легла на кровать, включила телевизор — пусть хоть какой-то фоновый шум отвлекает её от этого жужжащего роя мыслей в голове.

В голову вдруг пришла идея попробовать поискать в интернете хоть что-нибудь о ней самой. Свои странички в соцсетях она удалила в ходе терапии, так сказать, восстановила связь с реальностью и оторвалась от любого мира, который мог поставить грёзы прежде жизни. Что-то такое постоянно внушала довольно мерзкая на вид женщина, которая раз в месяц устраивала групповые терапии, а Анне нужно было посетить не менее трёх таких встреч. Ну и бред же она тогда выслушала, однако идея отказаться от всех соцсетей и устроить себе бессрочный «детокс» оказалась вполне заманчивой, легко реализуемой и действенной.

Как бы она ни пыталась, сеть не хранила никакой информации о ней. Ни имени, ни фамилии. Нашла однофамилицу, но той уже было за шестьдесят. Никаких новостей, никаких сообщений, ничего. Зато, вбив в поисковую строку соцсети имя Марка, сразу же нашла его страничку. На аватарке красовался уже повзрослевший мужчина в одних плавках, держащий в руках доску для сёрфинга где-то на берегу моря. Белоснежная улыбка, солнцезащитные очки, дорогие часы для фото. Внешний вид бывшего мужа заставил все внутренние органы сжаться, вызвал мелкую дрожь по всему телу. Отвращение при виде этого человека заполонило нутро. В глаза бросился статус Марка: «Папа ангелочка». Сердце вдруг пропустило удар.

Анна зашла на страницу, начала просматривать фото. В основном на них Марк был с какой-то постоянно полуобнажённой девицей, но фотографии ребёнка нигде не было. На одном из таких фото была отметка, по которой Анна перешла и попала на страницу девушки. Но и здесь никаких детей, хотя статус: «Мама ангелочка» говорил сам за себя. Анне стало тяжело дышать. Может быть? Это невозможно.

В голове начали выстраиваться целые цепочки. Вдруг кто-то специально всё это подстроил? Может, родители Марка? Может, это они подговорили его просто избавиться от неё? И она помнила эту фразу: «сохранить ребёнка». Что, если операция пошла не так, и Анна назло им выжила, а ребёнка спасли, но Анне об этом не сказали? Специально свели её с ума, а потом поместили в клинику, где всё стало только хуже? Анна вскочила с кровати, схватила сумку, вывернула её прямо на пол. Где же, где же? Ага, вот! Таблетки. Взяла в руки смартфон, вбила название. Так-так, побочные эффекты. Быстро пробежала глазами список, разочарованно выдохнула. Такого эффекта, как потеря памяти в списке не наблюдалось. Нет, здесь явно что-то не так.

Наверняка это просто часть памяти, которую у неё отняли. Какими лекарствами её пичкали? Какие ещё терапии проводили? Что-то там, в клинике, сломало ей психику. Именно в клинике её лишили воспоминаний, в этом она сейчас была уверена как никогда. Анна, не раздумывая, тут же отправила таблетки в туалет. Вернулась на кровать, продолжила всё сильнее погружаться в мысли. Из колонок телевизора вдруг полилась тревожная музыка: начался какой-то фильм ужасов, и саундтрек с самых первых секунд сделал то, для чего был предназначен — захватил её внимание.

На экране беременная девушка убегала от кого-то по тёмным заброшенным коридорам огромного здания. Она едва дышала, постоянно оглядывалась назад, но всё же продолжала бежать. Вот она повернулась ещё раз и закричала. Показался лишь силуэт убийцы. Он медленно нагонял жертву и вскоре оказался совсем рядом. «Нет, нет!». Убийство. Занавес. «Пять лет спустя», — говорит рассказчик. За столом в самом обыкновенном американском домике, сидит маленький мальчик, лет пяти. Женщина, годящаяся ему в бабушки, готовит завтрак и улыбается своим мыслям. Мальчик спрашивает: «Где моя мама?». Улыбка вдруг сходит с лица, превращаясь в гримасу отвращения. Женщина поворачивается к ребёнку и говорит: «Я твоя мама, Сэмми!». Мальчик качает головой: «Нет, неправда! Томми сказал, что я приёмный». Женщина злится, подбегает к лестнице, ведущей на второй этаж, кричит: «Томми! Живо сюда!».

Что-то сломалось внутри Анны. Уже не обращая внимание на происходящее на экране, она всё глубже начала погружаться в свои мысли. Ведь не случайно сейчас по телевизору попался именно этот отрывок. Убитая мать, похищенный ребёнок. Она укуталась в одеяло, голова гудела от миллионов и миллионов идей, мыслей, связей, которые рождались в её голове. Анна и не заметила, как провалилась в сон.

Всё та же тьма. Тот же колодец. Он оказался перед ней так неожиданно: вот перед глазами стоял экран телевизора, который подсказывал ей нечто невообразимое и вот — тьма и колодец. Чёрная жидкость, вытекающая из него, как будто бурлила, переливалась, постоянно находилась в движении. Как и в прошлый раз, из неё выросла фигура, и через несколько секунд перед Анной стоял Марк. Снова улыбался.

— Ну что, доходит наконец? — улыбка получилась хищной, даже пугающей. Анна уже видела такую, и не раз, когда он приходил к ней в постель, чтобы выплеснуть эмоции. Тогда, правда, она этого совсем не замечала.

— Она... Она жива? — Анна пыталась вглядеться в глаза Марку, но тот постоянно ходил из стороны в сторону, отводил взгляд.

— Сама подумай.

Снова начала появляться чья-то фигура. Возник Алиев, держащий в руках телефон:

— Насколько я знаю, нет.

Анна не могла видеть этого, когда звонила, но сейчас увидела — врач ухмыльнулся, отвечая на этот вопрос. Как будто доволен тем, что так просто, так нагло соврал ей. Она почувствовала, как кто-то взял её за руку, опустила глаза и увидела ту самую девочку в белом платьице в чёрный горошек. Девочка смотрела на Анну и мило улыбалась. Голос Марка вдруг возник прямо за спиной:

— Водят за нос. А ты что? Решила сдаться?

Вновь показался Алиев. На этот раз рядом с ним стояли медсестра и другой врач, она никак не могла вспомнить, как его зовут. Они оживлённо беседовали:

— Вы представляете — спросила про ребёнка! Кажется, прежний курс перестал давать результаты, нужно выработать новую стратегию.

— Так что же, завтра в девять? Придём, конечно придём. Скажем, что просто хотим понаблюдать. Возможно, нужно будет вернуться к интенсивной терапии, опять положить в клинику.

Голоса стали размытыми, едва различимыми, а за ними начали пропадать и фигуры. Марк обошёл Анну, встал в двух шагах напротив. Посмотрел на девочку, помахал ей рукой, всё время улыбаясь. Если бы не её воспоминания о том, что он с ней сделал, Анна могла бы сказать, что Марк всё так же будоражит чувства, как и тогда, в самом начале. Особенно теперь, когда рядом их ребёнок. Она крепче сжала детскую ручку.

— Они меня не заберут! Слышишь?! — Анна обращалась скорее ко всему тёмному пространству.

— Тогда приходи. Приходи, и ты вспомнишь всё.

— Приходи, мамочка! — девочка дернула её за руку, заставив обратить на себя внимание. Она уже начала растворяться, сливаясь с чернотой, и эта картина заставила Анну разрыдаться прямо там, во сне, хотя это место всегда было обителью её душевного покоя.

Анна перевернулась на кровати. Открыла глаза. Мокро. Подушка мокрая, вся в слезах. Сцена, развернувшаяся во сне, живо стояла перед глазами. Внутри закипал гнев: чёртовы врачи, которые решили, будто бы можно продолжать над ней издеваться! Нет, нет, она этого не позволит. Не позволит снова пичкать её таблетками, заставлять забывать. Не теперь, когда она почти вспомнила. Почти вернула ребёнка, пусть только в воспоминаниях, но это лишь первый шаг. Анна чувствовала всем своим сердцем, всем материнским нутром — девочка жива, она где-то там, ждёт, когда мама вспомнит о ней. Вспомнит и придёт.

Анна не стала даже собирать свои вещи, которые разбросала по полу. Просто оделась, взяла ключи от машины и побежала вниз. Она не знала, как выглядит и не хотела знать. Правда администратор окликнул у выхода, и стоило обернуться, она увидела удивлённые и даже слегка испуганные глаза. Разбираться было некогда — Анна просто продолжила двигаться к машине. Запрыгнула в неё, надавила на газ. Даже и не заметила, что пока спала, день сменился ночью. Сколько конкретно было времени, уже было не важно.

Она ехала и ехала, пока датчик на приборной панели не начал вопить: «Заканчивается топливо!». На одних парах Анна влетела в деревню, правда, далеко уехать не смогла, остановилась примерно там, где Семёныч разворачивал свой фургон и торговал с местными. Плюнув, бросила машину и побежала в сторону дома с синей крышей. По пути никто не встретился, ни в одном из окон не горел свет.

Хоть её и не было всего один день, вид старого разноцветного дома почему-то так обрадовал, будто прошла целая вечность. Вот только ноги вязли во всё ещё не высохшей земле, но это было мелочью. Анна прошла мимо, направившись сразу к тропинке. Хоть в темноте и сложно было что-либо разглядеть, как только она ступила на тропку, пришлось сразу остановиться. Всё пространство там, внизу, было абсолютно чёрным. Она не могла различить ничего: ни веток деревьев, ни кустов, ни травы. Не было ни орешника, ни поваленного ствола. Просто чёрное гладкое ничто.

Анна осторожно сделала шаг, второй. Спустилась немного, коснулась ногами этой тьмы. Жидкость. Она одёрнула ногу. Впереди всё было как будто затоплено. Она развернулась, хотела было подняться обратно, но вдруг за спиной зазвучал голос:

— Ну же, иди ко мне. Почти всё.

Это был голос Марка, тот, который она слышала во сне. Более старческий, более глубокий. Что-то тихонько коснулось её лодыжки, начало подниматься наверх. Опустила голову — только тьма. Но она знала — ничего страшного, наоборот, ей становилось спокойнее. Шаг. Ещё шаг. Вот жидкости уже по колено. Под ногами не ощущалось абсолютно ничего, кроме гладкой поверхности, уходящей вниз. Никакой травы, никаких корешков, постоянно попадающихся под ноги. Будто эта чернота вылизала весь мир дочиста.

А тьма, будто щупальцами, окутывала её со всех сторон. Вот Анна уже по пояс в ней. Тьма поднималась, касалась груди, успокаивала сердце. Вот Анна вошла по шею. Тьма поглаживала щёки, дотронулась до лба. Перед тем, как погрузиться в черноту с головой, она произнесла:

— Я хочу вспомнить.

— Будет, — ответил колодец.

Глава 13. Глубина

— Марфа, Василь! Выходите! — отчаянный крик потревожил стариков, которые сегодня встали позже обычного.

Вообще-то никогда так поздно не вставали, но вчера вдруг навалилась такая усталость, будто то, что они эти дни приглядывали за Анной, выжало все соки. И вот, практически в девятом часу утра Марфа и Василь вдруг подскочили от знакомого крика. Василь тут же бросился к окну: снаружи, у самой двери, стояла Катерина и голосила на всю округу. За забором виднелись ещё люди, кажется, собралась вся оставшаяся деревня.

— Да обожди ты! — рявкнула Марфа, приоткрыв окно. — Дай одеться!

На голос старушки повернулось несколько голов. Их, как и Антонину Степановну, здесь считали кем-то вроде старших. И если те, кто знал о колодце, действительно могли так сказать, потому что обычно они втроём решения принимали, то остальные люди, которые просто-напросто проживали в деревне, тянулись к ним скорее по инерции. Может, доверие они всем внушали, а может, и ещё какие чувства вызывали. Василь увидел, как соседи машут рукой, призывая поскорее выйти на улицу.

Пару минут спустя, когда старики оделись и всё-таки смогли выбраться из дома, люди сразу же обступили их. Народу было немного, но всё же Василь разом почувствовал себя не в своей тарелке. А то, что большинство лиц были либо заплаканы, либо искажены гневом, только усилило нарастающий дискомфорт.

— Вот, гляди! — Павел, один из дачников-огородников, появляющихся тут по выходным, пока сезон, сунул ему в руки морковь. Вроде обычная, вся в земле. Но стоило Василю дотронуться, как он испытал отвращение. Корнеплод был склизкий, мягкий. Как только одна из таких морковок дала трещину, из её нутра наружу повалил настолько мерзкий запах, что Василь отбросил их все подальше от себя. Тут же появилась тётя Саша, сунула ему в руки кочан капусты. С ним история была практически такая же: мерзкая оболочка, ещё более мерзкая внутри.

— Что это? — не понял старик.

— С землёй что-то, — пояснила Катя, — У всех грядки зачахли, все посевы померли, все овощи сгнили. У меня вон малинка налилась, только собрать хотела, пошла с горшочком — вся чёрная, смердящая. Кошмар!

— Ага, это всё после дождя! — послышалось из толпы.

— Точно-точно! Земля влажная, до сих пор никак не высохнет! А копнёшь, так рыхлая вся, чёрная, воняет, как из канализации. Как будто накачали чем!

Василь посмотрел на Марфу, та едва заметно покачала головой. Неужели колодец? То, что они видели, сложно было объяснить. Но, кажется, Тот всё-таки решил выбраться. Мало ему места стало внутри. Перекрикивания людей вдруг заглушил настоящий рёв — рыжая девчушка, имя которой Василь так и не узнал, рыдала на всю улицу. Марфа подскочила к ней, пока её мать, Юля, пыталась успокоить дитя.

— Ну-ну, чего случилось? — спросил кто-то из людей.

— Мишка! Мишка умер! — растягивая слова прокричала она.

Каждый звук сопровождался громкими всхлипами и рыданиями. Мать бросилась обнимать несчастного ребёнка, кто-то ахнул. Мишкой был здоровый кобель кавказской овчарки, которого все любили, но жутко боялись. Обычно он сидел на цепи, но иногда, когда хозяева уезжали, бродил вдоль забора, облаивая всех вокруг.

— Как умер? — не понял Василь.

— Встали мы, Маруська его кормить пошла, а он лежит там, ну... — Юля начала объяснять, что произошло. — Какой-то вздутый, весь почерневший. И пахнет так же, — она указала на гнилые овощи.

Вот теперь Василь знал, что рыжую звали Маруськой. Сейчас это было не важно, но он почему-то обращал внимание именно на такие мелочи даже сейчас. Марфа вдруг запричитала, побежала обратно на участок, заглянуть на задний двор. В следующую секунду раздался крик вперемешку с ругательствами, и вся толпа поспешила туда посмотреть, в чём дело.

За домом находился небольшой амбар и сарайчик для кур. Марфа стояла у двери курятника и держалась за голову. Василь, не останавливаясь, добежал до амбара, открыл дверь и замер. Корова была мертва. Куры, как он понял, тоже. Все до единой. Толпа снова начала роптать, Маруська — ещё больше завывать. Марфа подошла к Василю и, чтобы никто не услышал, шепнула:

— Это он. Плату за что-то берёт. За что?

Василь только пожал плечами. Он и сам догадался, что всё это дело рук Того, но какое желание могло пробудить такие силы? За что может платить целая деревня?

Мужики, собравшиеся тут, больше всех возмущались сложившимся положением. Недолго думая, большинство народу решило собирать вещи, да отправляться отсюда подальше. Василь не мог винить их: дело тёмное. Мало ли до каких ещё жертв дойдёт. Даже те, кто знал о колодце и как и они хранил, начали сомневаться. Юля извинилась, но тоже решила, что ей в этом году уже хватит. А может и в последующих. Увела дочь обратно в дом, успокаивать и собирать вещи.

Антонина Степановна так и не появилась, и Василю закралась мысль, что с ней могло что-то случиться. Поделившись соображениями с Марфой и Катей, он собрался было навестить старушку, как со стороны выезда послышался звон колокольчика. Это Серёжка, соседский мальчик, что ездил на велосипеде, гнал в их сторону и старался обратить на себя внимание.

— Там, — он махнул рукой за спину, — машина стоит красная. Дверь открыта, а внутри нет никого.

Старики переглянулись. Отправив Серёжку домой к маме, они дошли до разворота, где жители встречали Семёныча, и увидели красный «Шевроле». Марфа ахнула, все трое сразу же перекрестились.

— Значит, она здесь! — баба Катя запричитала.

— Вернулась, а мы и не услышали. Как будто специально машину здесь бросила, чтобы не шуметь, да нас не будить! — Марфа уже развернулась и со всех ног рванула вглубь деревни.

— Нет, стой! — Василь нагнал её и Катерину, которая лихо ковыляла за подругой. — Степановна. Идите её проверьте. А я к Ане.

Было видно, что старушки против такой идеи, но требовательный взгляд Василя всё же заставил их передумать. Тяжело вздохнув, Марфа только смачно поцеловала мужа в щёку, наказала быть осторожным. Минуту спустя Василь уже поворачивал к дому Анны, а старушки скрылись в одном из дворов через несколько домов отсюда.

***

Глубже. Анна падала во тьму. Сперва она ступила в привычную среду, оказалась один на один с колодцем, так же, как и в последние разы. Но тьма под ногами вдруг расступилась, и Анна полетела куда-то вниз, в бесконечность. Это было неожиданно, но не страшно. То справа, то слева среди темноты вспыхивали яркие кадры, будто бы на большом экране. Это были её воспоминания. Те, что она уже видела. Об учёбе, о Марке, об их ребёнке. Но всё это было не то. Недостаточно. Глубже.

Анна падала и падала, хотела попасть на самую глубину своего разума. Именно там должны храниться самые важные воспоминания. То, что докажет существование её дочери. «Глубже!», — она буквально кричала самой себе, заставляя тело падать быстрее, если это вообще было возможно. Полёт, казалось, продолжался вечность. Анна просматривала и просматривала воспоминания, но так и не увидела чего-то нового. Старые декорации, старые герои.

— Я хочу вспомнить! — закричала она. — Ты обещал помочь!

Тьма будто завибрировала. Где-то далеко-далеко внизу появилась белая точка. Она стремительно приближалась, становясь всё больше и больше. Глаза жутко заболели: после беспроглядной тьмы такой поток света нарушил работу всех органов чувств. Анна падала прямо в это белоснежное пятно, пока тьма не сменилась нестерпимым белым свечением. И тогда она поняла, что стоит на ногах. Вокруг начали появляться звуки. Она открыла глаза.

— Ваш ребёнок... Мы сделали всё возможное, — руки с длинными костлявыми пальцами протягивали ей свёрток. — Это девочка. Она совершенно здорова.

Анна взяла свёрток, раскрыла его. Внутри мирно спал младенец. Розовые щёчки, маленький носик, миниатюрные губки. Тела не видно: ребёнка запеленали, но лицо такое прекрасное, такое невинное, чистое. Анна плакала, роняя на младенца слёзы. Тот покряхтел, проснулся и начал рыдать в ответ, заставляя Анну реветь ещё сильнее, но вместе с тем и смеяться от счастья. Её ребёнок был жив и здоров после всего, что с ней случилось!

Сама Анна, настоящая, наблюдала за всем этим со стороны. Она надеялась, что вот-вот, вот сейчас наступит момент, когда ребёнка у неё отнимут, и станет известно, что же произошло дальше. Но воспоминания показывали ей, как проходили больничные дни, как в первый раз пришли из полиции, и было составлено заявление, как девочка получила имя — Софушка. Как начала кормить дочь грудью, какое испытала счастье, просто касаясь её и видя это прекрасное личико. Как появились родители Марка (вот, вот сейчас!) и просили забрать заявление. Несколько дней, всего лишь несколько обычных дней. Выписка из больницы. Они ехали домой... А потом наконец, пришла настоящая истина.

***

Василь мчался по заполненным густой чёрной жижей ямкам к дому с синей крышей. В ботинках мерзко хлюпало, но старик не обращал на это внимания. Вот он у дома — всё выглядело так, как они с Марфой оставили. Он начал обходить дом, но понял, что весь участок превратился в настоящее болото. Ноги увязли по щиколотку, и Василь с трудом вытянул их. На месте следа тут же образовалось маленькое чёрное озерцо. Ему даже показалось, что эта вода, жидкость или бог знает что ещё шевелится.

Не желая разбираться с тем, что сюда могло разлиться из колодца, Василь сделал несколько шагов назад, осмотрелся. Заглянуть на задний участок получится только одним способом: пройти через дом к другой двери. Он вернулся, залез внутрь. Дом встретил его тихо, мирно. Не издал ни одного звука, пока Василь, весь грязный, шёл по комнате и оставлял за собой следы. Не жаловался, а просто помогал старику. Василь открыл дверь, ведущую на заднюю часть и не поверил глазам: всё пространство превратилось в настоящее чёрное озеро. Вода уже поглотила землю и была выше на несколько сантиметров, подбиралась к нижней ступеньке лестницы, ведущей в дом.

Василь вгляделся в черноту. Найти что-то в пространстве, которое ничего не отражает, довольно сложно и легко одновременно. Но Анну он увидел почти сразу — слишком хорошо её тело выделялось на этой гладкой чёрной поверхности. Девушка была вся перемазана этой жижей и лежала на спине совсем недалеко, рядом с сараем.

— Аня! — старик позвал в надежде, что она отзовётся, но было видно: девушка либо спит, либо без сознания, либо ещё чего похуже.

Чёрная жижа потихоньку всасывала её, пытаясь поглотить, но происходило это настолько медленно, что Василь сперва охнул от ужаса, но, поняв, что время у него есть, выдохнул.

До неё было около четырёх-пяти метров, но он не знал, каким образом её можно достать. Тогда, взвесив все за и против, просто рухнул вниз, прямо в жижу, в надежде, что та ещё не превратилась в настоящее болото, способное поглотить его с головой. И оказался прав — засосало лишь по колено. Однако двигаться было тяжело, почти невозможно.

Василь упал, начал помогать себе руками. Руки тоже вязли, отказывались слушаться, но старик упорно продолжал путь в сторону Анны. Когда добрался, за ним была глубокая и широкая колея, которая стремительно заполнялась чёрной водой. Василь с трудом взял девушку, забросил на плечо и, развернувшись, поспешил обратно. Возвращаться проторенной тропой было легче, но старик чувствовал, как холодная чёрная вода обжигает его. Будто крапива: покалывает и кусается.

Не обращая ни на что внимания, Василь всё же достиг лестницы, выбрался из глиняной ловушки и влетел в дом с Анной на плече. Старик тяжело дышал, а вот Анна, похоже, совсем нет. Он донёс её до кровати и кинул прямо так, в грязи, в чёрной жиже. Некогда сейчас прихорашиваться да одежды менять. Василь начал закрывать двери: сперва плотно захлопнул входную дверь со стороны леса, подпёр её стулом на всякий случай. Затем запер дверь в спальню, чтобы Анну никто не потревожил. Выбежал из дома и закрыл за собой входную дверь. Он спешил к Марфе, чтобы позвать их с подругой. Сейчас за девушкой нужен особый уход, а Марфа как-никак когда-то санитаркой была, знала, что делать.

Дом Антонины Степановны недалеко — метрах в пятидесяти. Когда он добежал до ограды, внутри на участке стояли Марфа и Катя — молились. Ему даже не пришлось спрашивать. Соседка лежала недалеко от их ног, вся в грязи, чёрная и раздувшаяся.

— Она в компостной яме лежала. Похоже, ведро набрать хотела, да так и ухнула туда головой. Мы с Катей еле вытащили.

Катерина всхлипнула:

— Да чего ж это делается, чего делается-то!

— Аня! — от крика Василя старушки заметно напряглись. — Я её в доме положил. Живая вроде, но там такое — вообще чёрт пойми что творится!

Марфа только кивнула, зашла в дом, взяла первое попавшееся покрывало и, вернувшись, накрыла им покойную соседку. После этого они втроём отправились к дому с синей крышей.

***

У Анны и правда был ребёнок. Прекрасная маленькая Софушка. Она пережила нападение отца ещё в утробе, но отделалась лёгким испугом. И нет, родители Марка или ещё какие-то неведомые враги никогда не хотели забрать Софушку у Анны. Никто вообще не хотел ничего от Анны — она лишь жаждала справедливости, желала заставить Марка расплатиться за собственные ошибки. Но система есть система, так что все попытки не увенчались успехом. Жизнь, однако, продолжалась, и девочка росла.

Первые полгода, когда Анне было совсем тяжело, в квартиру иногда приезжала мать посидеть с внучкой. Анна обычно в такие моменты отсыпалась. Но случалось это редко, а потому девушка была разбита, слаба, теряла волю к жизни. В перерывах между плачем ребёнка и другими бытовыми делами Анна постоянно находилась у ноутбука, старалась выполнять как можно больше заказов, чтобы не остаться без средств к существованию. От этого было только хуже. Качество её работ снизилось, клиенты стали обращаться реже, как следствие, возникли трудности с деньгами.

Анна стала оставлять Софушку у соседской бабушки, та души в ней не чаяла. Сама же отправлялась на подработки: официанткой, уборщицей, кассиром, да кем угодно, лишь бы сводить концы с концами. Сил становилось всё меньше. Теперь она уже жалела, что когда-то давно не взяла деньги у родителей её бывшего мужа. Её распирала бессильная злоба, а лицо дочери начало напоминать о Марке, что ещё больше действовало на нервы.

Как-то Анна попыталась завязать новые отношения. Они продлились лишь три месяца, но и этого хватило, чтобы начать чувствовать себя лучше. Появилась опора, появилась надежда. Материальное положение немного восстановилось, получилось вернуться к выполнению заказов и вернуть утраченную репутацию, снова расположив к себе часть клиентов. Вот только перестала замечать, что происходит с её ребёнком. А новый сожитель оказался совсем не тем, кем она его видела. Девочка его почему-то боялась, постоянно пряталась в комнате, старалась вообще не попадаться на глаза. Анну это более чем устраивало — никто не донимает, никто не мешает.

Вскоре Анна всё же узнала, что её возлюбленный заставляет ребёнка делать странные вещи, ужасные, отвратительные. Он её не трогал, нет, но и всего, что сделал, было достаточно, чтобы выгнать его. Отправить восвояси, обрезать все нити, связывающие их. И заставить Анну ещё больше разочароваться в мужчинах. Видеть в них только чудовищ, неспособных любить. Она запила. Вечерами крутила в голове всё то, что маленькая Софушка рассказала ей о человеке, который целых три месяца провёл с ними под одной крышей.

— Мы хотим увидеть внучку.

Всё надломилось тогда, когда мать Марка, эта отвратительная, холодная и бессердечная женщина, заявилась на порог их квартиры. Анна тогда кричала, всеми силами пыталась её прогнать, и та действительно ушла. А потом вернулась. Со службой опеки и полицией. В квартире нашли беспорядок, неподходящие условия для жизни ребёнка, алкоголь и, конечно, мать-наркоманку. Полицейские только пожимали плечами, опека дала месяц на исправление ситуации, хоть мать Марка и была против. В это время всё действительно указывало на то, что ребёнка у Анны могут забрать.

Три недели из отпущенных четырёх девушка просто растворялась в течении жизни. Не делала ничего из того, что было нужно. Выполняла какие-то заказы, чтобы купить бутылку водки, по расписанию кормила дочку, чтобы та не плакала. Затем вдруг взяла себя в руки, поняла, что надо что-то менять. Одним утром усадила Софушку за стол и принялась готовить ей завтрак, предварительно убрав со стола пустые бутылки. Заварила кофе: себе покрепче, а ей посильнее разбавила водой. Софа любила вот так, вместе с матерью сделать глоточек кофе и скривиться от вкуса, который ей не нравился. Настроение было приподнятым, гораздо лучше, чем раньше. Хоть голова и гудела от похмелья, Анна твёрдо решила пережить это состояние и не брать больше ни капли в рот.

— А где мой папа? — произнесла Софа.

Анна замерла. Девочка так просто не спросила бы.

— Он ушёл, Софушка, мама выгнала. Ты ведь говорила, что он плохой.

— Нет, не дядька Саша! Бабушка говорила, что у меня есть другой папа. Что с ним было бы лучше...

Дальше случилось то, чего ни Анна, ни Софа, ни кто-либо ещё не мог ожидать. Весь стресс, накопленный девушкой за последние годы, все обиды, вся ненависть к себе, к Марку, к дочери — всё это уничтожило перемычку, которая удерживала хрупкий разум, усеянный трещинами, целым. Даже сил колодца не хватило, чтобы показать ей то, что случилось тогда на кухне. Перед глазами вспыхивали отдельные картинки, от которых кровь застывала в жилах. Анна наблюдала настоящий психоз, иначе своё состояние назвать она не могла.

Вся сцена сузилась до трёх отдельных кадров: удар, удар, ещё удар. Потом она принялась бить посуду, крушить всё, что попадалось под руки. И когда всё было кончено, а Анна просто лежала на осколках и не то стонала, не то рычала, среди шума, звучащего в голове, она услышала один только звук. Ясный, отчётливый, доносящийся со стороны стола, за которым, безвольно свесив голову, находилась Софа. «Кап, кап, кап». Красные капли падали со столешницы, разбиваясь о пол прямо перед глазами у Анны.

Затем всё было как в тумане. Полиция, врачи, случайные люди в форме, размытые лица. «Успокоительное», — это слово звучало чаще всего. «Невменяема», — прозвучало издалека. Изредка она просыпалась, видела перед собой грязный потолок, но не могла пошевелиться. Руки и ноги были связаны ремнями. Этих моментов озарения было много, но все они вели лишь к одному — кухне, усеянному осколками полу и ужасающему «кап».

— Хроническое посттравматическое стрессовое расстройство, диссоциативный подтип, осложненное остаточными явлениями перенесенного психотического эпизода, — голос Алиева. Он зачитывал медицинскую карту Анны, пока она тихо сидела рядом, напичканная лекарствами, как рождественский гусь.

— Порекомендую продолжить стационарное лечение. Хоть она и показывает себя с лучшей стороны, ещё рано делать какие-либо выводы, — этот голос она тоже знает. Женщина — судья. Она часто приходила, осматривала Анну, делала какие-то записи.

Прошли годы. Анна постепенно пришла в себя, превратилась в ту, кого выписали из клиники, так и не объяснив, что произошло в её жизни. Теперь она понимала, почему. Почему родители молчали. Почему Алиев ответил по телефону, что она не была матерью. Она поняла, что они просто защищали её и без того хрупкую психику от последнего осознания, которое уничтожит всё. От простой истины, оказавшейся фатальной: она убила своего ребёнка.

***

Осторожно, чтобы не попасть в очередную засасывающую ловушку, Василь провёл Марфу и Катерину к Анне в дом. Чёрной воды становилось всё больше, она разливалась вокруг, погребая под собой поверхность земли, траву, опавшие листья. Всё это выглядело более чем странно: жижа неясной консистенции, абсолютно чёрная, непроницаемая, буквально пожирала пространство, превращая его в тёмное пятно.

Старушки вошли в спальню, принялись причитать, креститься. Затем отправили Василя за колодезной водой. Выставили его за дверь и долго отмывали Анну. Марфа осмотрела её на предмет каких-либо ран, но ничего не нашла. Сперва им казалось, что девушка мертва: она настолько редко и неглубоко дышала, что грудь едва-едва поднималась пару раз в минуту, а пульс, который Марфа нащупала на запястье, вряд ли достигал хотя бы дюжины ударов. Тем не менее, Анна была жива, вот только они больше ничего для неё не могли сделать.

Когда дело было закончено, Василь хотел было отправить старушек домой, а сам остаться с Анной, приглядеть за ней, но Марфа ясно дала понять: либо идут все вместе, либо все остаются тут. Василь спорить не стал, достаточно было выглянуть на улицу, чтобы увидеть: чернота разливалась вокруг и уже поглотила верхнюю ступеньку лестницы.

Старик схватил Анну, почти невесомую, и потащил её прочь от этого дома. Тьма, изрыгаемая колодцем, не хотела расставаться с Анной. Ноги вязли, идти было тяжело. Катерина то и дело падала, но тут же с криками вскакивала, стоило ей оказаться лицом к лицу со странно шевелящейся жижей. Однако опасная ловушка не ушла дальше, чем на десяток метров от дома, так что вскоре они выбрались на твёрдую дорогу и поспешили к себе. Анну положили там же, где и в прошлый раз — в прихожей.

Хотели вызвать скорую, но телефон не работал. Как всегда, Глухое славилось отсутствием связи. В таких случаях поступали просто: шли к дороге, ловили попутку, ехали до трассы — там всяко лучше. Марфа и Катерина отправились вместе, а Василь с Анной остались одни.

***

Больно. Анна открыла глаза. В окна бил затухающий солнечный свет. Низенькая кровать, на которой она уже спала. Дом Марфы и Василя она узнала сразу. Достаточно было лишь пары дней, чтобы навсегда запомнить, как выглядит жильё приютивших её стариков.

Она открыла рот, хотела закричать, но не смогла издать ни звука. Тело отказывалось слушаться, отказывалось подчиняться. Да и поздно — она давно уже откричала своё. Давно разнесла ту кухню в приступе безумия. Эмоции нашли выход из этого больного разума, и сейчас там ничего не осталось. Только боль, сплошная боль, в которой можно раствориться, можно жалеть себя, убаюкивать.

Анна понимала — уже не выйдет. Теперь воспоминания вернули самое главное, и теперь у неё не было никаких шансов на нормальную жизнь. Что бы ни случилось, она никогда не сможет себя простить. Не за это. Казалось бы, можно вернуться в клинику, снова попросить сделать с ней то, что делали эти врачи, и тогда, может быть, беспамятство вновь освободит её. Но надолго ли? Сердце ничего не чувствовало. Раньше хотя бы была боль. Теперь только пустота. Как осознать настолько страшное и остаться самой собой? Анна не понимала. Теперь уже ничего не понимала. Решение пришло моментально.

Где-то в доме загремела посуда. Похоже, хозяева собрались пить чай, а может, ужинать. Всё это было уже не важно. Анна тихонько встала. Стараясь не шуметь, осторожно открыла дверь и вышла на улицу. Деревня встретила её тишиной. Не пели птицы, не стрекотали насекомые. Даже ветер затих и теперь не кружил опавшие листья, не качал вековые деревья. В окнах некоторых домов виднелся свет, но Анна так никого и не увидела. Да и не было это важно.

Она медленно брела по улице в сторону своего дома. Мысли путались: то вновь переживался момент убийства, то память возвращалась назад к тому разу, когда только возникли первые воспоминания. Когда она думала, что никакой дочери у неё не было. «Мамочка», — прозвучало в голове, будто удар в колокол. Всё-таки была. Анна сделала ещё шаг и упала на колени. Сил оставили, хотелось просто упасть здесь и умереть. Но впереди уже звучал зов. Его зов. И нужно было всего лишь дойти.

Анна собралась, поднялась на ноги. Добрела до поворота и увидела противную синюю крышу. Дорога к дому выглядела нереалистично: всё пространство вокруг было чёрным. Только деревья сбоку и сам дом выделялись в этой черноте. Если бы какие-нибудь белые капельки попали сюда, показалось бы, что дом парит где-то в бескрайних просторах космоса. И только небо над его крышей говорило об обратном.

Анна сделала несколько шагов, пока не оказалась у границы тьмы. Та зашевелилась, потянулась к ней тонкими усиками. «Да, да... Иди ко мне», — зазвучало в голове. «Ты знаешь, что нужно сделать». «Загадай, загадай». Слёзы хлынули из глаз. Девушка закричала так громко, чтобы услышала вся деревня. А голос в голове не унимался: «Ты будешь свободна, только загадай». Чёрная жидкость начала окутывать её, поднималась по ногам наверх. Она не была ни тёплой, ни холодной, скорее вообще никак не ощущалась. Просто Анна знала, что нужно позволить ей поглотить себя. И перед тем, как всё тело слилось с тьмой, девушка произнесла громко и отчётливо:

— Я хочу забыть. Это моё желание.

Анна оказалась там же, где и всегда. Тьма окружала её со всех сторон, а прямо перед ней стоял колодец. Чернота, вытекающая из него, бурлила, буквально кипела у неё на глазах. Девушка почувствовала, как от колодца исходят волны гнева, среди которого явно чувствовался липкий, отчаянный страх. Тьма вновь обрела форму: рядом с Анной возник Марк.

— Что? Нет-нет, ты ведь не этого хочешь!

Тут же Анна почувствовала прикосновение маленькой ручки, опустила голову и увидела Софушку, всё в том же платьице.

— Мамочка! А как же я?

Анну затрясло. Чуть не вывернуло, но она сдержалась. Посмотрела Марку в глаза:

— Забыть. Только забыть.

— НЕТ! — закричал Марк.

Лицо исказилось от ярости, он начал подходить, поднимая руку, но с каждым шагом тело растворялось, сливаясь с окружающей чернотой. Софа требовательно дёргала Анну за руку.

— Мамочка. Мы будем вместе, только загадай желание. Мне так холодно там одной. Я хочу быть с тобой!

Она надула губки, слёзы покатились по округлым щёчкам. Анна присела рядом с ней, погладила по голове:

— Прости, доченька. Я не могу.

— Почему?! — вновь появился Марк, закричал в самое ухо.

Анна выпрямилась, отпустила ручку Софы. В голове вспыхнули слова Марфы, Василя. Мёртвых вернуть нельзя, колодец возьмёт лишь плату. И плата будет непомерной. Если бы она была уверена, что платой станет только её жизнь, не стала бы спорить. Но колодец явно брал всё, что хотел. А мысль о том, чтобы разрушить чужие, ни в чём не повинные жизни, только больше пугала её. Даже за это желание придётся платить, но это будет последняя плата. Ей управляли последние остатки разума, которые старались сохранить угасающее сознание.

— Потому что ты не получишь того, чего хочешь. Никто из нас не получит.

Фигуры осыпались, черноту затрясло. Анна почувствовала бессильную злобу, которая заполняла пространство вокруг.

— Я хочу забыть, — вновь произнесла она.

Пространство задрожало ещё сильнее, казалось, чёрная жижа сейчас просто сомкнётся вокруг неё и уничтожит, но нет. Всё вдруг успокоилось, и Анна услышала спокойный ровный голос, хозяин которого проиграл:

— Будет.

Чернота медленно начала подступать к ней, потекла по ногам наверх. Окутывала тело, покрывала его, поглощала. Поднялась к груди. Сердцебиение замедлилось, Анне захотелось спать. Подступила к горлу, забралась на подбородок.

— Нет! — громкий крик пробился сквозь её воображаемый кокон, сквозь тьму.

Анна вновь оказалась в деревне, на дороге, которая вела к её дому. Черная жидкость и правда покрывала её, но сейчас остановилась. Рядом стоял Василь: он смотрел куда-то в черноту, пытаясь понять, к кому обращаться. Но в итоге просто выкрикнул на всю округу:

— Я — жертва! Забирай, в уплату!

Анна в ужасе раскрыла глаза. Жертва? Почувствовала нутром, как тьма вновь задрожала, будто обдумывала предложение старика. Начала отступать, отпускать её тело. Анна ощутила злорадство, исходящее от колодца. И поняла. Вспомнила, что говорили ей соседи: жертва на себя исполнение последнего желания забирает. И его же расплатой становится.

— Нет! Нет-нет-нет, Василий, нет! — она подскочила к старику, начала колотить его в грудь. — Что вы наделали!

Василь только улыбался, глядя на неё полными слёз глазами. Обнял:

— Не вернёт тебе он ребёнка, не вернёт. Я закрою, сниму с тебя цепь. Пусть меня забирает. Ты мне как родная стала, так что должен я помочь, понимаешь? Должен!

Анна закричала, упала на колени. Василь присел рядом, она видела, как тьма покрывает его тело. Сердце пропускало удары, она судорожно глотала воздух. На себя исполнение последнего желания забирает. Нет! Она будет помнить, будет помнить о том, что совершила!

— Я не хотела её возвращать! — прокричала она. — Желание было другим!

На лице Василя застыл вопрос, но задать его он уже не успел. Чернота покрыла его голову, а затем отступила. Перед Анной сидел всё тот же старик с абсолютно пустым, безжизненным взглядом. Анна вновь ударила его, упала ему на грудь. Она чувствовала, как бьётся сердце старика, но он уже ни на что не реагировал.

***

Когда листья опали со всех деревьев и выпал первый снег, о колодце больше никто не спрашивал. Чернота исчезла, вернулась обратно, оставив дом с синей крышей и округу в покое. Почти все, узнав, что случилось с Антониной Степановной, покинули деревню. А на лавочке, теперь уже укутавшись поплотнее, всё так же сидели Марфа и Катерина, задумчиво глядя в сторону леса. Звук мотора вывел их из оцепенения: в деревню въехал чёрный автомобиль.

Водитель медленно двигался вдоль улицы и, поравнявшись со старушками, остановился. Опустил окно, высунулся:

— Здравствуйте, уважаемые! Не подскажете, не видели здесь эту девушку? — он протянул фотографию.

Старушки взяли фото, внимательно посмотрели. Красивая, молодая. Помотали головами:

— Не было такой, милок. Никогда не видали! — водитель только разочарованно выдохнул, но тут же полез в карман, достал маленькую карточку и протянул им.

— Спасибо! Вот, если вдруг увидите, позвоните, пожалуйста! Очень может быть, что ей нужна помощь!

Старушки покивали, а он поехал дальше, в сторону дома с синей крышей. На карточке значилось: «Алиев М.Н. — психотерапевт». Катерина только шмыгнула носом и отправилась восвояси.

Чуть позже, когда солнце собиралось ко сну, Марфа вошла в дом. Прошла в гостиную. Там в кресле сидел Василь. Марфа подошла, поправила мужу подушку, подтолкнула плед.

— Сейчас, Василёк, сейчас чай будем пить. Ты как, хочешь чаю?

Старик не отвечал, уставившись в стену. Его лицо вообще ничего не выражало. Марфа вытерла ниточку слюны, стекающую с его нижней губы. Поцеловала в лоб и ушла в соседнюю комнату. Послышался звон посуды и тихие всхлипы.

Напротив старика в углу комнаты, прямо на полу сидела Анна. Она едва заметно покачивалась из стороны в сторону, периодически вздрагивала и что-то бормотала себе под нос. Её взгляд, совершенно безжизненный, такой же, как у Василя, был обращён в пустоту, на самой глубине которой были ответы на все вопросы. И не было ничего.