Главная роль

Глава 1. Кастинг

Мне позвонили в четверг, в три часа дня, пока я стояла в очереди за кофе и вспоминала свой разговор с сестрой, которая преувеличено нахваливала мой вышедший в прокат фильм — очередной подвальный хоррор, где меня зарезали в первые полчаса.

— Мия, — сказала Джен, мой агент, с придыханием, — тебе предлагают главную роль.

Я чуть не облила себе туфли.

— «Подношение». Инди-хоррор, режиссёр — Финн Эшер, слышала о нём?

Я не слышала. Это ничего не значило: о девяноста процентах людей, с которыми я работала последние восемь лет, никто никогда не слышал, включая меня саму — до момента, когда я подписывала с ними контракт.

— Бюджет маленький, — продолжила Джен, — но студия за ним стоит серьёзная, есть дистрибьютор, прокатное окно уже забронировано на следующий год. Он два года собирал материал для сценария, ездил куда-то в глушь. Говорит, это будет следующий большой хоррор-хит, вроде тех, что открывают франшизы.

— Роль какая?

— Финальная девушка.

Я засмеялась — коротко, невольно, и женщина передо мной в очереди обернулась.

Тринадцать лет в этой профессии, и я всегда была подругой, соседкой по комнате, коллегой, которую находят в ванной с перерезанным горлом на середине фильма, чтобы зритель понял: дальше будет по-настоящему страшно. Я умела с достоинством падать замертво. Я умела кричать так, что звукооператоры потом благодарили меня отдельно. Но я никогда, ни разу, не была той, кто остаётся в живых до финальных титров.

— Почему я?

— Он видел тебя в «Ночной смене». Сказал, что ты «настоящая».

Настоящая. Хорошее слово для человека, который не может позволить себе стоматолога уже два года.

Я согласилась раньше, чем Джен закончила предложение про гонорар — который, честно говоря, был не бог весть каким, но роль есть роль, а первая строчка в титрах есть первая строчка в титрах.

Сценарий мне выслали в тот же вечер. Я прочла его залпом, на кухне, с бокалом дешёвого вина. Материал был хорош. Не гениален — но крепок, с настоящим нервом: студенты в глухой деревне находят ритуал, дарующий удачу, выполняют его ради шутки, а потом расплачиваются один за другим. Я сразу увидела, где будет мой лучший монолог, а где — сцена, за которую номинируют на что-нибудь региональное, если повезёт.

Встречу назначили через два дня в переговорной комнате коворкинга, снятой на вечер, с плохим кофе из автомата и слишком ярким светом.

Нас было шестеро актёров плюс режиссёр, и я узнавала лица по кастинг-базам быстрее, чем по именам.

Финн Эшер вошёл последним, с ноутбуком под мышкой и той специфической лихорадочной энергией людей, которые продали инвесторам мечту и теперь обязаны её материализовать.

— Спасибо всем, что пришли, — начал он, не садясь, расхаживая вдоль окна. — Я знаю, для многих из вас это выглядит как ещё один инди-проект. Но я хочу, чтобы вы понимали масштаб того, во что мы ввязываемся.

Он развернул ноутбук, показал слайд — постер-концепт, ещё сырой, с логотипом дистрибьютора внизу.

— У нас есть прокатное окно. Полноценное, в кинотеатрах, не «ограниченный релиз для фестивалей». У нас есть студия, которая уже сравнивает нас с фильмами, открывшими новые франшизы. Это не просто роль в вашем резюме. Это может быть тем фильмом, после которого ваши резюме больше никому не будут нужны — потому что вас будут узнавать на улице.

Кто-то из актёров — высокий, с идеальной щетиной, судя по бейджику Дилан — тихо присвистнул.

— А материал настоящий, — продолжил Финн, — Не выдуманный сценаристами миф. В одной уже стертой с карт деревни — Крайно, был обряд подношения духу по имени Жнец-под-Порогом. Я взял структуру ритуала оттуда, дословно. Это наш козырь. Это то, что продаст билеты, когда критики будут писать «основано на реальном фольклоре, которого вы не найдёте в Google».

Он сказал это с той же интонацией, с какой продюсер малобюджетного хоррора однажды продавал мне идею снять сцену без дублёра «для экономии бюджета и ради реализма». Реализм в устах таких людей почти всегда означает: кто-то на этом сэкономит, а кто-то за это заплатит.

Я не верила в чудеса и мифы лет с двенадцати, с тех пор как поняла, что молитвы моей матери никак не влияли на то, вернётся отец домой трезвым или нет. Но я умею улыбаться людям, которые продают мне будущее.

— С нетерпением жду первого дня на площадке, — сказала я, когда Финн наконец выдохнул и предложил всем представиться друг другу.

Глава 2. Площадка

Ангар пах пылью, машинным маслом и свежей краской декораций — специфический букет, который я узнаю с закрытыми глазами в любой точке мира: запах низкобюджетного кино, готовящегося притвориться дорогим.

Первый съёмочный день начался с холода — просто отопление в ангаре работало на треть мощности, а декорация «деревенского леса» требовала, чтобы все были в лёгких костюмах студентов-туристов.

— Ковач! — окликнула меня ассистентка по костюмам, размахивая вешалкой с фланелевой рубашкой. — Финн хочет, чтобы ты выглядела «уставшей от похода, но ещё не сломленной». Его слова.

— Передай Финну, что я снималась в двадцати хоррорах и умею выглядеть уставшей от чего угодно без реплик.

Она засмеялась, и я поняла, что мы поладим.

Гримёрный трейлер был один на всех — экономия бюджета в действии, — и когда я туда зашла, там уже сидела Рената, глядя в зеркало с тем особым выражением, которое я видела у актрис её поколения: изучающий, почти враждебный взгляд на собственное лицо, будто оно предавало её каждое утро заново.

— Тридцать пять, — сказала она, не оборачиваясь, когда я села в соседнее кресло. — Мне тридцать пять, а играю студентку. Знаешь, сколько раз за последний год мне говорили, что я «прекрасно держусь для своего возраста»?

— Столько же, сколько мне говорили, что я «идеальный типаж на роль подруги», — сказала я. — Что в переводе означает: недостаточно красива для главной, но достаточно, чтобы не портить кадр.

— Гримёр, кстати, творит чудеса, — добавила Рената уже мягче, отсмеявшись. — Патрик. Вон он идёт.

Патрик оказался невысоким мужчиной лет пятидесяти с татуировкой какого-то религиозного символа на запястье, наполовину скрытой рукавом, — я заметила её только когда он потянулся за кистью. Руки у него были удивительно спокойные для человека, работающего в спешке низкобюджетной площадки.

— Первый день, — сказал он, когда я поймала его взгляд в зеркале. — Волнуетесь?

— Я тринадцать лет в этом бизнесе. Волнение прошло где-то на третьем.

— Хорошо. — Он кивнул сам себе, продолжая работать. — Тогда просто наслаждайтесь. Хороший сценарий, хорошая роль. Редкость.

***

Первую сцену снимали в декорации «привала» — шестеро студентов у костра, обмен шутками перед тем, как сюжет свернёт во тьму. Простая сцена, разговорная, но именно на таких Финн почему-то нервничал больше всего: он стоял за плейбэком, наклонившись вперёд, будто физическим усилием мог заставить каждую реплику звучать убедительнее.

— Тревор, ты слишком стараешься быть смешным, — сказал он после третьего дубля. — Джейк не старается быть смешным. Джейк уверен, что он и так самый интересный человек в комнате. Разница есть.

Тревор кивнул с преувеличенным вниманием, но я заметила, как он тут же после команды «снято» подошёл к Финну ближе, чем требовалось, спросил что-то про монтаж, про то, будет ли у его персонажа отдельный трейлер-момент.

Эмбер, напротив, оставалась у камеры даже когда её не снимали, слушала замечания, которые Финн делал другим, будто они относились и к ней тоже. Между дублями она бормотала свои реплики вполголоса, снова и снова, до автоматизма — я делала так же в её возрасте, пока не поняла, что режиссёров куда больше впечатляет уверенность, чем подготовка.

Дилан сидел в стороне на складном стуле, листая телефон, и появлялся на площадке ровно за минуту до команды «мотор», ни секундой раньше — рассчитанная небрежность человека, который знает: его лицо продаёт кадр само по себе, без всякой подготовки.

Я наблюдала за всеми, запоминала, раскладывала по полочкам — привычка, которая помогает пережить любую площадку.

Глава 3. Репетиция

Сцену ритуала должны были снимать через полторы недели — Финн специально поставил её подальше в графике, «чтобы группа успела сродниться», как он выразился, хотя, подозреваю, настоящая причина была прозаичнее: реквизит для алтаря заказывали на заказ, и мастерская задерживала сроки.

За три дня до нее Финн собрал весь актёрский состав ритуальной группы — нас шестерых — в отдельном трейлере, служившем ему одновременно кабинетом и складом реквизита. Финн разложил на столе распечатки: не просто диалоги, а подробную хореографию самого обряда — кто где стоит, что держит в руках, в какой последовательности произносятся слова.

— Это важно, — сказал он, обводя пальцем схему. — Я хочу, чтобы каждое движение было как в первоисточнике.

— Зачем? — спросил Гэри, не поднимая взгляда от кофе. — Зрителю всё равно, в какой руке ты держишь чашу.

— Зрителю — может быть. Но найдутся люди, которые будут разбирать фильм покадрово, писать про него треды, доказывать друг другу, что мы наврали или что мы правы. Это и есть маркетинг двадцать первого века — не трейлер, а одержимость деталями.

Логика у него была вполне рабочая, и я подумала: этот человек либо станет по-настоящему успешным, либо разорится, пытаясь стать таковым.

— Так, — сказал Финн, понизив голос, будто до этого момента приберегал что-то важное, — как вы помните для основного дубля кровь будет настоящей. Это в контракте, страница восемь, — быстро добавил он, прежде чем кто-то успел спросить. — Стандартная формулировка про минимальное поверхностное повреждение. Стерильные ланцеты, медик на площадке, антисептик. Один укол, размером с укол глюкометра у диабетика. Бутафория блестит не так на камере — зритель не объяснит, что не так, но почувствует фальшь на подсознании. А это тот момент фильма, где фальши быть не должно.

— Мы уже подписались, — сказал Дилан, пожав плечами. — Один укол — переживу.

Никто не стал спорить всерьёз. Возражать означало выглядеть неженкой и означало, возможно, потерять расположение режиссёра, который решал получишь ли ты крупный план или окажешься за спинами других в кадре.

Слова ритуала на распечатке были на языке, которого никто из нас не знал, — с транскрипцией внизу для произношения. Я пробежала глазами: рублёные слоги, тяжёлые, будто застревающие в горле нарочно.

— Это настоящий язык? — спросила Эмбер, водя пальцем по строчкам.

— Диалект, — сказал Финн. — Почти вымерший. Я нашёл переводчика, который смог реконструировать звучание. Настолько близко к оригиналу, насколько это вообще возможно спустя сто пятьдесят лет.

Патрик в этот момент как раз зашёл в комнату — принёс кому-то из костюмеров забытую куртку — и, проходя мимо стола, скользнул взглядом по распечатке. Я заметила, как на секунду его лицо изменилось: не испуг, скорее настороженность, с какой смотрят на оголённый провод.

— Слова такого рода... в некоторых местах считают, что неважно, понимаешь ты их или нет, — сказал он вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь. — Мало ли что можно этим накликать, если делать по-настоящему похоже.

На секунду в комнате стало тихо. Потом Дилан фыркнул.

— Патрик, расслабься. Это просто бредни переевших грибов реднеков.

Пара человек засмеялись — не зло, скорее с облегчением, с каким смеются, когда кто-то произносит вслух неловкость, которую все хотели поскорее забыть. Тревор закатил глаза и что-то пробормотал Финну, кажется, шутку про то, что «духи по контракту работают только с профсоюзом каскадёров». Финн улыбнулся вежливо, но взглядом уже вернулся к схеме на столе — разговор для него закончился раньше, чем начался.

Патрик пожал плечами, положил куртку на спинку стула и вышел, ничего больше не сказав.

Глава 4. Ритуал

Реквизит для алтаря привезли за два дня до съёмки — грубо сколоченная конструкция из тёмного дерева, с резными символами по краю, которые художник по реквизиту скопировал, по его словам, «максимально близко к референсам Финна».

Сцену снимали ночью — по сценарию действие происходило в темноте, а Финн настоял на настоящей темноте, а не искусственной, «для света факелов, который невозможно подделать светодиодами».

Патрик в последний раз прошёлся по нашим лицам с кистью, подправляя грим — тени под глазами, разводы грязи на скулах, имитация настоящей усталости похода.

— Помните хореографию, — говорил Финн, обходя круг. — Слова начинает Дилан, подхватываете по очереди, по часовой стрелке — Рената, Тревор, Гэри, Эмбер, Мия замыкает. Руки над чашей на счёт три. Кровь — по одной капле, не больше. Мотор.

Дилан начал первым, слегка комкая непривычные звуки, но с достаточной уверенностью, чтобы Финн не крикнул «стоп». Рената подхватила следом, слишком громко, будто соревновалась с кем-то невидимым за внимание камеры. За ней — Тревор, чеканя слоги с той нарочитой уверенностью, с какой он делал вообще всё на этой площадке.

Пока звучали их голоса, я вдруг почувствовала, как по коже пробежал холодок — резкий, необъяснимый, будто сквозняк прошёл сквозь ангар, хотя все двери были закрыты наглухо ради звукоизоляции. Я невольно повела плечами, списав это на усталость и ночную сырость, просачивающуюся откуда-то из щелей.

Гэри произнёс свою часть с той же профессиональной отстранённостью, с какой делал всё на этой площадке, ни на йоту не больше вовлечённости, чем требовал контракт. Эмбер — следующей, её голос неожиданно окреп на середине фразы, зазвучал почти нараспев, слишком слитно для человека, впервые произносящего эти слова вслух.

В этот момент рабочие лампы за пределами кадра мигнули — не просто мигнули, а погасли на долю секунды полностью, погрузив ангар в кромешную темноту, прежде чем вспыхнуть снова. Оператор выругался сквозь зубы.

— Генератор барахлит, — пробормотал кто-то из технического цеха. — Проверим после дубля.

Финн только раздражённо махнул рукой, не отрывая взгляда от монитора, — останавливать съёмку посреди идеального дубля он не собирался ни при каких обстоятельствах.

Круг замкнулся на мне. Я произнесла свою часть — тише остальных, как через силу, как было прописано для персонажа, который сомневается. Слова на незнакомом языке ощущались странно во рту — не как текст роли, а как что-то, требующее физического усилия, будто язык не был приспособлен к этим звукам, а я заставляла его силой.

Договорив последнее слово, я вдруг услышала снаружи — глухо, будто издалека, но абсолютно отчётливо — раскат грома, хотя весь день стояла сухая, безоблачная погода, и ни один прогноз не обещал ничего похожего на дождь в ближайшие сутки.

— Ланцеты, — тихо скомандовал Финн, будто не заметив ничего необычного.

Медик прошла по кругу быстро и профессионально, каждому — свой ланцет, каждому — быстрый, почти безболезненный укол на подушечке пальца. Я почувствовала укол — короткий, острый, ничего страшного, ровно то, что было обещано.

— Руки над чашей, — сказал Финн, — на счёт три.

Мы синхронно протянули руки к центру, к деревянной чаше на алтаре. Капли крови — настоящей, тёмной — упали на дерево одна за другой, в том же порядке, в каком звучали наши голоса: Дилан, Рената, Тревор, Гэри, Эмбер, я последней, — шесть маленьких клякс, сливающихся в одно тёмное пятно в центре чаши.

В тот момент, когда моя капля коснулась дерева, свет в ангаре снова дрогнул — на этот раз резче, с отчётливым потрескиванием электричества, будто где-то замкнуло проводку, и на долю секунды мне почудилось, что тени вокруг круга сдвинулись сами по себе, независимо от мерцающего света факелов.

— И... снято! — крикнул Финн, и в его голосе было столько удовлетворения, что я невольно улыбнулась в темноте, хотя внутри у меня всё ещё стоял холодок, не желавший отступать.

Дальше пошли ещё два дубля — но уже без крови, только движения и текст, кровь на алтаре к тому моменту уже подсохла тёмным пятном, которое оператор снимал крупным планом отдельно, для монтажной вставки. Мой палец саднил под пластырем всю оставшуюся ночь, напоминая о себе при каждом жесте.

К четвёртому часу утра, когда Финн наконец объявил, что материала достаточно, генератор так и не удалось до конца стабилизировать — свет продолжал едва заметно подрагивать до самого конца смены, и никто так и не нашёл этому внятного технического объяснения. У меня болела спина, хотелось спать, и до конца съёмок оставалось ещё три недели других, куда менее странных сцен. Я поехала домой, легла, проспала одиннадцать часов подряд — рекорд для меня — и проснулась с ощущением, будто мне снилось что-то важное, что я не могла вспомнить, сколько ни пыталась.

Глава 5. Вечеринка

Съёмки закончились в среду. Последним кадром была сцена в машине, где мой персонаж уезжает из города, глядя в заднее окно. Финн крикнул «снято, это финал», кто-то захлопал, ассистентка по реквизиту расплакалась почему-то — она была на площадке всего три недели, но, видимо, успела прикипеть.

Wrap party устроили в снятом на вечер баре — не бог весть какая роскошь, но с открытой барной стойкой, что для проекта такого бюджета уже было щедростью.

— За «Подношение», — Финн поднял бокал, стоя на низком подиуме у бара, — и за лучший актёрский состав, о котором я мог только мечтать.

Мы чокнулись, выпили и на пару часов все действительно расслабились — те защитные маски, которые все носят на площадке, слезли одна за другой, как грим в конце смены.

Дилан оказался забавным, когда не пытался никого впечатлить, — рассказывал истории о провальных кастингах с такой самоиронией, что я невольно засмеялась дважды. Рената танцевала — по-настоящему, не для камер, впервые за всё время съёмок выглядя не как женщина, боящаяся собственного отражения, а просто как человек, которому хорошо. Тревор всё ещё крутился вокруг Финна и продюсеров, но даже это выглядело не так расчётливо, разбавленное третьим коктейлем.

Эмбер подошла ко мне у бара, чуть покачиваясь — явно не привыкшая пить много.

— Ты как, довольна проектом? — спросила она, облокотившись на стойку рядом со мной.

— Довольна, — сказала я. — Хороший сценарий попадается нечасто, особенно в этом бюджете.

— Я вообще не могу поверить, что это моя вторая роль вообще. — Она нервно рассмеялась, крутя в руках стакан с чем-то ярко-розовым. — Всё думаю, вдруг это разовая удача, и больше такого не будет. Ну, за то, чтобы не проходило, — сказала она, поднимая стакан.

Гэри сидел в стороне с пивом, глядя на нас всех с выражением человека, наблюдающего за молодёжью на чужой свадьбе — отстранённо, из другого поколения профессиональных привычек. Когда я подсела к нему на минуту, он сказал только:

— Хороший проект. Ставлю его в топ-десять за карьеру. Не потому что материал был какой-то особенный. Атмосфера была хорошая. Редкость.

От Гэри это звучало как высшая похвала, на какую он вообще был способен.

***

Следующие несколько недель прошли в той приятной пустоте, что бывает между окончанием проекта и началом следующего, — я почти забыла про «Подношение», занятая обычными делами: кастинги, счета, звонки агенту, который в целом ничего интересного не предлагал.

А потом всё как будто сдвинулось разом.

Джен позвонила во вторник — снова с придыханием, снова с той интонацией, которую я уже начинала узнавать как предвестник хороших новостей.

— Тебя хотят на пробы для сериала. Главная роль. Продюсеры видели материал с «Подношения» — с на закрытого показа для инвесторов, — и они в восторге. Говорят, ты «держишь экран».

Через две недели я получила роль. Через месяц — вторую, поменьше, но в проекте с именем, которое действительно что-то значило.

Дилан, как я узнала из его инстаграма, подписал контракт с крупным агентством — тем самым, о котором мечтают все актёры его уровня годами, безрезультатно рассылая резюме.

Рената получила предложение вернуться в возрастную роль в сериале, который обещал стать хитом сезона, — первая настоящая роль за шесть лет, не эпизод, а полноценный персонаж с арками на весь сезон.

Тревор нашёл своего продюсера — не через связи, которые он так усердно налаживал на площадке, а совершенно случайно, на вечеринке, куда его пригласили просто потому, что кто-то запомнил его лицо из тизера «Подношения».

Эмбер написала мне сама, взволнованно, с кучей восклицательных знаков — её взяли на роль в независимом фильме, который уже был заявлен на один из крупных фестивалей.

Даже Гэри, который никогда не выглядел взволнованным ничем, обмолвился в общем чате актёрского состава, что ему предложили постоянную роль в сериале, «первый раз за пятнадцать лет что-то стабильное».

Мы шутили в чате — том, который создали на wrap party «чтобы не терять связь», — что, может, ритуал рабочий. Мы смеялись над этим в переписке, ставили эмодзи со свечками и черепами, называли себя «проклятым составом».

Глава 6. Первый

Новость пришла не звонком, а сообщением в общий чат — в три часа ночи, что само по себе уже было странно, потому что Тревор, автор сообщения, обычно не писал раньше полудня, разве что если случалось что-то действительно важное для его карьеры.

«вы уже видели? господи, не могу поверить»

Следом — ссылка на новостной сайт, без единого слова объяснения, будто он сам не мог заставить себя написать это словами.

Я открыла ссылку в пять утра, проснувшись от вибрации телефона на тумбочке, и несколько секунд просто смотрела на заголовок, не понимая слов, будто они были написаны не на моём языке.

«Актёр найден мёртвым в собственной квартире. Полиция не исключает передозировку».

Дилан.

Я перечитала статью три раза, будто на четвёртый раз она должна была сказать что-то другое. Найден домработницей, которая пришла по расписанию во вторник утром. По предварительным данным — остановка сердца на фоне превышения дозы. Не первый его контакт с подобным, писала статья с той аккуратной формулировкой, за которой скрывается «мы все знали, но никто не говорил вслух».

Я знала про его долги. Слышала слухи про кокаин ещё на площадке — не видела сама, но слышала, как об этом шептались между дублями, с той смесью осуждения и зависти.

В чате начали писать один за другим, по мере того как просыпались, — соболезнования, шокированные многоточия, воспоминания о том, каким Дилан был на площадке, отредактированные памятью в сторону куда большей теплоты, чем было на самом деле при жизни.

«не могу поверить, буквально пару недель назад переписывались» — написала Рената.

«он говорил мне, что жизнь наконец начала налаживаться» — это от Гэри, что было неожиданно, потому что Гэри редко писал в чате вообще что-либо длиннее одного слова.

Я тоже написала что-то подобающее — что-то про то, каким талантливым он был, каким лёгким в работе, хотя, если быть честной, единственное, что я по-настоящему помнила о Дилане, — это как он появлялся на площадке в последнюю секунду и ровно с таким расчётом, чтобы никто не успел сделать ему замечание.

Похороны были закрытыми, только для семьи, — сообщила нам общая знакомая из индустрии, которая знала кого-то, кто знал его агента. Мы отправили цветы от актёрского состава «Подношения», подписали открытку общими словами, которые ничего не значили, потому что ни один из нас не знал его достаточно.

***

— Монтаж почти готов, — спустя около двух недель мне позвонила Джен. — Финн прислал закрытую ссылку для актёров, хочет, чтобы вы посмотрели черновой вариант до широкого показа. Просит, чтобы вы взглянули лично, прежде чем он покажет студии.

Я согласилась посмотреть, не придав этому особого значения — режиссёры вечно нервничают из-за ключевых сцен, ищут одобрения у актёров прежде, чем предъявлять материал начальству.

Ссылку я открыла поздно вечером, одна, с бокалом того же дешёвого вина, что и в тот день, когда впервые прочла сценарий, — своего рода ритуал.

Черновой монтаж длился два с половиной часа, без финальной цветокоррекции и большей части звукового оформления — сырой, но уже узнаваемый фильм, с моим лицом на экране. Видеть себя со стороны всегда немного странно, будто смотришь на человека, которого хорошо знаешь, но который живёт какую-то отдельную от тебя жизнь.

Сцена ритуала шла на пятьдесят третьей минуте. Финн смонтировал её мастерски — надо отдать ему должное: свет факелов, ракурсы, нарастающий темп, голоса, читающие слова обряда всё быстрее, всё настойчивее, кульминация с каплями крови на алтаре, снятая крупным планом настолько чётко, что я невольно поморщилась, вспомнив укол ланцета.

Я смотрела сцену внимательно, отчасти профессионально — оценивая собственную игру, тот момент, где моё лицо должно было выражать сомнение, — и на второй минуте сцены заметила то, что заставило меня поставить видео на паузу.

В кадре, где камера показывала круг сверху, общим планом, — нас было семеро.

Я досмотрела до этого места ещё раз, отмотав назад, вглядываясь в каждую фигуру. Чуть позади Ренаты, в тени, не попадая в фокус камеры, но безошибочно человеческая по силуэту.

Я поставила на паузу и приблизила кадр, насколько позволял плеер, — фигура расплывалась в темноте, недостаточно освещённая для деталей.

Я написала Финну сразу же, не дожидаясь утра.

«В сцене ритуала на общем плане, кажется, в кадр попал кто-то из съёмочной группы. За Ренатой.»

Ответ пришёл почти сразу — Финн, судя по всему, тоже не спал.

«Где именно? Скинь тайм-код»

Я отправила: 53:14. Ответ пришел спустя минут пять.

«Смотрю сейчас. Не вижу ничего лишнего. Может, тень от факела легла странно? Пришлю колористу, спрошу, не артефакт ли это компрессии видео при экспорте»

Я снова открыла свою версию файла, снова отмотала на тот же тайм-код, снова приблизила кадр. Фигура была там же, размытая, но все же.

Я пожав плечами, закрыла ноутбук, и остаток вечера убеждала себя, что дело в разнице устройств, в разных экранах. Артефакт компрессии. Игра тени.

Глава 7. Тревога

Вторая новость пришла не в общий чат, а лично мне, от Гэри — короткое сообщение без единого лишнего слова, будто он экономил не деньги, а эмоции.

«Рената. Видела новости?»

Новостей я не видела. Чувствуя как неприятно кольнуло в груди, открыла поиск и набрала её имя. Заголовок выскочил сразу же, свежий, часовой давности.

«Актриса найдена мёртвой у себя дома. Полиция рассматривает версию суицида».

Я прочитала статью до конца, хотя каждое слово давалось тяжелее предыдущего. Соседка вызвала полицию, обеспокоенная тем, что не видела Ренату несколько дней, хотя обычно та регулярно забирала почту. Тело нашли в ванной. Записки не оставила — но, как сухо уточняла статья, «в последние недели знакомые отмечали у неё признаки нарастающей тревожности».

Признаки нарастающей тревожности. Я перечитала эту фразу несколько раз, будто она могла раскрыться и объяснить себя, если смотреть достаточно долго.

Прозвучал звук уведомления с актерского чата.

«Она мне писала на прошлой неделе. Говорила, что плохо спит. Я подумал, обычная бессонница» — от Тревора.

«Господи. Второй человек за два месяца» — от Эмбер.

— Ужасная трагедия, — при следующем разговоре сказала Джен с той профессиональной скорбью, с которой агенты реагируют на смерти клиентов, которых сами не представляли. — Слышала, она в последнее время вела себя странно на встречах. Продюсеры сериала уже думают, кем её заменить, — прости, знаю, это звучит цинично, но индустрия не останавливается.

***

Странности начались спустя примерно неделю после ее похорон — тихих, закрытых, как и у Дилана.

Сначала это были мелочи, которые легко объяснить усталостью: я забывала, куда положила телефон, хотя помнила, что держала его в руке минуту назад. Просыпалась среди ночи с ощущением, что кто-то был в комнате.

А потом, однажды вечером, готовя себе ужин на кухне, услышала брань на улице и машинально подняла взгляд на тёмное окно и увидела в отражении силуэт позади себя. Кто-то выше меня ростом, стоящий неподвижно у меня за спиной.

Я развернулась так резко, что уронила нож на пол. Никого не было. Пустая кухня, холодильник тихо гудел, как обычно.

Я подобрала нож, посмеялась над собой вслух, и списала это на недосып, на стресс от новостей, на естественную человеческую склонность видеть лица и фигуры там, где их нет, особенно уставшими глазами в плохо освещённой комнате.

Непонятно зачем позднее я открыла заново тот черновой монтаж, отмотала на пятьдесят третью минуту. Седьмой фигуры за Ренатой не было. Теперь она была за Тревором.

Я записалась к психотерапевту в четверг.

— Смерти двух коллег подряд — это тяжело для психики в любом случае, — сказала терапевт, женщина лет пятидесяти с мягким, профессионально поставленным голосом. — Галлюцинации на грани сна и бодрствования, ощущение чужого присутствия — это классические симптомы острой тревоги, иногда возникают при недостатке сна в сочетании с горем. Ваш мозг ищет паттерн там, где есть просто совпадение и стресс.

Она выписала мне что-то лёгкое для сна, порекомендовала снизить нагрузку, вернуться через две недели. Я вышла из кабинета почти успокоенной.

Следующие две недели я делала всё, что советуют делать взрослые, разумные люди в кризисе: спала по расписанию, избегала алкоголя, гуляла на свежем воздухе, даже установила приложение для медитации, которое звучало до отвращения безмятежным женским голосом каждый вечер в девять.

Странности не прекратились, но стали, как мне казалось, реже — или я просто научилась их не замечать так остро. Силуэты в отражениях я списывала на усталые глаза. Ощущение, что кто-то стоит за спиной, — на игру воображения.

А потом умер Тревор.

Новость снова пришла в общий чат, в этот раз от Эмбер.

«Тревор. Несчастный случай на съёмках нового проекта. Упал с лесов».

Три человека. Три из шести, кто стоял в том круге. Дилан, Рената, Тревор — не в случайном порядке, а ровно в том, как произносили слова ритуала той ночью.

Я тут же одёрнула себя. Совпадение легко подогнать под любую схему, если очень хотеть её увидеть, — это первое, чему учит логика, и первое, что забывает человек в панике.

Я написала это себе на листке бумаги, буквально, как аргумент в споре с невидимым оппонентом: «индустрия токсична, по миру высокий уровень суицидов и несчастных случаев, три смерти за несколько месяцев печальны, но не аномальны статистически».

Аргумент выглядел разумно на бумаге. Он совершенно не работал в три часа ночи, когда я лежала без сна, глядя в потолок, и считала — не хотела, но считала — сколько нас осталось. Трое. Я, Эмбер, Гэри.

Я позвонила Гэри на следующий день — не потому что была с ним особенно близка, а потому что из всех оставшихся он казался единственным человеком, способным говорить об этом без истерики, с той же холодной отстранённостью, с какой он говорил обо всём остальном на площадке.

— Тебе не кажется это странным? — спросила я, стараясь звучать спокойно. — Три человека. Один проект.

— Видал я в этой жизни и не такие странности, — сказал он после паузы, и впервые за всё время нашего знакомства я услышала в его голосе что-то похожее на неуверенность.

— Значит, ты думаешь, что это просто совпадение?

— Я думаю, что если начну искать закономерность в каждой трагедии, то сойду с ума, — сказал он твёрдо. — Займись делом. Работай.

Разумный совет от разумного человека, и я попыталась ему последовать — согласилась на новую роль, погрузилась в подготовку, пыталась заполнить голову сценарием вместо собственных мыслей.

Не помогло надолго. Потому что через несколько дней, стоя перед зеркалом в гримёрке нового проекта, ожидая, пока незнакомая мне гримёрша закончит с тональным кремом, я снова увидела на долю секунды в отражении позади себя силуэт — на этот раз ближе, чем когда-либо, почти касающийся моего плеча.

И гримёрша, увидев моё лицо в зеркале, спросила с искренним беспокойством:

— Вам плохо? Вы побелели.

Я сказала, что всё в порядке. Гримёрша не стала настаивать, вернулась к работе, а я весь оставшийся день ловила себя на том, что слишком часто поглядываю в зеркала и слишком редко слушаю, что говорит режиссёр.

Дома тем вечером я сидела на кухне с ноутбуком, не зная толком, что ищу, — открыла поисковик, набрала "ритуал удачи деревня Крайно". Ожидаемо ничего в таком сочетании не нашлось. Закрыла вкладку, устыдившись самой себя.

Я легла спать с мыслью, что мне нужно нормально выспаться, найти хорошего специалиста, может быть, сменить город на какое-то время. Разумные, взрослые решения разумного, взрослого человека.

Глава 8. Паника

Сообщение от Гэри пришло в понедельник вечером, и я не увидела его сразу — телефон лежал в сумке на съёмочной площадке нового проекта, где я весь день провела в дублях без единой свободной минуты, чтобы проверить телефон.

«Мия, происходит странное. Нам нужно поговорить».

Я прочитала это уже поздно ночью, вернувшись домой. Позвонила — гудки, без ответа. Подумала что уже спит и, написав сообщение, провалилась в глубокий сон.

Ответ я не получила даже к вечеру следующего дня и вернувшись домой со съемок набрала его номер снова. Монотонные длинные гудки безответности прервало уведомление о звонке — на экране высветился надпись “Эмбер Подношение”.

Я не успела сказать даже «алло», как в трубке раздался её голос — сорванный, дрожащий, с трудом складывающий слова между всхлипами.

— Мия... Гэри. Гэри умер. Мне только что позвонили с площадки, где он снимался, его ассистент... — она замолчала, будто не могла заставить себя договорить, потом снова заговорила, быстрее, сбивчивее. — Я не знаю, что делать, я не могу... мне кажется, я схожу с ума, Мия, честно, мне постоянно что-то мерещится, я думала, может, это сталкер какой-то преследует меня, я даже в полицию хотела звонить, а теперь Гэри, и я не понимаю уже, что реально, а что нет.

— Ты сейчас дома одна? — спросила я, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле.

— Да, — она снова всхлипнула. — И мне страшно, Мия. Мне очень страшно оставаться одной.

— Кидай адрес, я приеду.

Я не помнила толком дорогу до её квартиры — вела на автомате, сжимая руль так сильно, что костяшки побелели, прокручивая в голове одну и ту же мысль по кругу: Гэри написал мне сам, за день до смерти, зная или чувствуя что-то, а я не ответила вовремя. Я не знала, изменило бы это что-нибудь, если бы я перезвонила сразу, — но эта мысль всё равно въедалась куда-то глубоко, отказываясь оставлять меня в покое.

Эмбер жила в маленькой съёмной студии на пятом этаже без лифта, и когда она открыла дверь, я едва узнала в ней ту уверенную, воодушевлённую девушку — она выглядела так, будто не спала несколько суток подряд: бледная, с покрасневшими глазами, кутающаяся в кофту, слишком большую для неё. Впрочем и я выглядела сейчас не лучше.

— Спасибо, что приехала, — прошептала она, впуская меня внутрь и сразу же запирая дверь на все замки, которых у неё, как оказалось, было три.

Квартира была маленькой, аккуратной, с афишами старых спектаклей на стенах — видно было, что человек здесь любит своё дело искренне.

— Расскажи мне всё, — сказала я, садясь рядом с ней на диван.

Эмбер сжала ладони на коленях, глядя куда-то мимо меня, будто боялась встретиться взглядом даже со мной.

— Сначала я думала, что за мной кто-то следит, — начала она тихо. — Пару месяцев назад. Шаги за спиной на улице, ощущение, что кто-то стоит у окна, хотя я на пятом этаже, туда никто не может заглянуть физически. Я думала — сталкер, знаешь, такое случается, особенно после того, как обо мне начали писать из-за проекта на фестивале. Я даже подала заявление в полицию, но они ничего не нашли, сказали, что это, возможно, стресс.

Она замолчала, сглотнула, и я увидела, как дрожат её руки.

— А потом это стало... ближе. Не за окном уже, а в комнате. Я просыпаюсь ночью и чувствую, что кто-то сидит на краю кровати, хотя когда включаю свет — никого. Я думала, что схожу с ума, серьёзно об этом думала, хотела к психиатру записаться, но боялась, что меня... не знаю, госпитализируют, что это как-то повлияет на карьеру, если узнают.

— Ты кому-нибудь говорила? — спросила я.

Она покачала головой.

— Только сейчас, тебе. Не хотела, чтобы кто-то думал, что я... — она не закончила фразу, но я и так поняла: не хотела, чтобы кто-то думал, что она недостаточно устойчива для профессии, где нестабильность легко становится клеймом.

Я взяла её за руку — холодную, дрожащую, — и она вздрогнула от неожиданности.

— Ты не сходишь с ума, — сказала я тихо, хотя ещё месяц назад сама бы не поверила в то, что собиралась сказать дальше. — Я вижу то же самое, что видишь ты.

Эмбер подняла на меня глаза — впервые за весь разговор, — и в её взгляде было что-то, похожее на облегчение, смешанное с ужасом.

Глава 9. Первоисточник

Я позвонила Финну на следующее утро, стараясь звучать как можно легче, будто вопрос был почти праздным.

— Финн, привет. Слушай, я тут подумала про сценарий — мне стало интересно, откуда вообще взялась вся эта история про ритуал. Ты говорил, что нашёл материал сам, но никогда толком не объяснял, как именно.

— А, это, — он усмехнулся на том конце линии, будто вопрос напомнил ему что-то забавное из прошлого. — Заезжай, расскажу. Всё равно дома сегодня.

— Возьму с собой Эмбер, не против? Ей тоже интересно, она сценарий чуть ли не наизусть выучила.

— Конечно, буду рад видеть обеих.

Квартира Финна оказалась обычной, слишком обычной для человека, который два года жизни вложил в фильм о деревенском проклятии, — минималистичная мебель, ноутбук на журнальном столике, гора коробок с DVD-дисками фестивальных хорроров вдоль стены, явно референсы для работы.

— Значит, хотите знать, откуда я всё это взял, — сказал он, усаживаясь напротив нас с той лёгкой, самодовольной улыбкой человека, который любит рассказывать историю своего собственного успеха. — На самом деле всё началось довольно случайно. Года три назад я был на вечеринке у друга, разговорились с одним парнем — сценаристом, мы с ним пересекались на паре питчингов. Он в какой-то момент, уже изрядно выпив, начал травить байки про своего деда — тот живёт в глубинке, в маленьком городке. Дед у него любитель легенд, всю жизнь собирал истории от стариков в округе. И среди прочего он рассказывал внуку про какую-то давно исчезнувшую деревню неподалёку — Крайно, — и про обряд, которым там якобы вызывали удачу. Дед оказался на разговорчивым — обожает, когда кто-то интересуется его историями, я так понимаю, внуки не особо горят желанием слушать в двадцать пятый раз. Я съездил к нему лично, записал на диктофон несколько долгих бесед, потом уже сам структурировал материал, сверился с парой академических источников по региональному фольклору, чтобы понять контекст.

— Ты записал всё дословно? — спросила я, листая страницы, которые он разложил на столе.

— Насколько дед вообще помнил дословно, — Финн пожал плечами. — Ему истории пересказывали ещё в детстве его собственные бабки, так что тут наслоение памяти на память, сама понимаешь, за сто с лишним лет многое могло исказиться. В сценарий вошла, наверное, треть того, что он мне наговорил. Остальное — либо повторы разных версий одной и той же истории, либо слишком тёмное для формата, который я снимал.

— Тёмное в смысле?

Финн на секунду замялся, будто взвешивал, стоит ли углубляться.

— По его словам, обряд состоит из двух частей, — сказал он наконец. — Кровь — это первая, символическая, скрепляющая договор. А вторая, если верить деду... ритуал изначально предполагал жертву — чужую жизнь в обмен на удачу. Я решил, что это слишком мрачно даже для хоррора — и практически невозможно снять красиво, не превратив фильм в откровенную чернуху. Плюс это лишний персонаж, лишняя сюжетная линия, которую бюджет просто не потянул бы. Вырезал целиком.

Эмбер, до этого молчавшая, напряжённо слушавшая каждое слово, вдруг подалась вперёд.

— Жертву? То есть надо кого-то убить?

Голос у неё сорвался на последнем слове, слишком резко, слишком испуганно для человека, обсуждающего абстрактный фольклорный элемент вырезанной сцены.

Финн приподнял брови, удивлённый её тоном больше, чем самим вопросом. Я быстро вклинилась, накрыв ладонью её руку на столе.

— Извини, она всё ещё не отошла после новостей про Гэри, — сказала я ровным голосом, глядя на Финна с извиняющейся полуулыбкой. — Мы обе не очень справляемся, если честно.

Финн смягчился мгновенно, вся его лёгкая настороженность растворилась в привычной покровительственной заботе.

— Понимаю, — сказал он тихо, посмотрев на Эмбер с искренним сочувствием. — Это правда ужасные события. Простите, что вообще завёл разговор про жертвоприношения в такой ситуации, тупо с моей стороны.

Мы еще поболтала о том, о сем для отвода глаз и уже у двери, прощаясь, я не удержалась и спросила, стараясь, чтобы вопрос прозвучал так же лениво-любопытно, как и весь остальной разговор:

— А дед того парня — он ещё жив? Было бы интересно послушать его самой как-нибудь, для полноты картины.

— Насколько я знаю, да, — сказал Финн. — Мы созванивались с ним пару месяцев назад, я уточнял детали для интервью прессе. Живёт всё там же, где-то на севере. Могу дать контакт того парня, если хочешь, — он наверняка сможет договориться о визите.

В машине мы долго молчали — Эмбер сжимала в руках свой телефон так крепко, что побелели костяшки, глядя в окно невидящим взглядом.

— Мия, мы должны поговорить с тем стариком, — сказала она наконец, не поворачивая головы. — Лично. То, что записал Финн, — это то, что дед рассказал под диктофон постороннему человеку для сценария. А если у него в голове есть что-то ещё, что-то, чего он не счёл нужным рассказать режиссёру, который просто собирал материал для хоррора?

— Согласна.

Глава 10. Дорога

Мы выехали на рассвете, ехать предстояло почти сутки.

— Наверняка есть другой способ, — сказала Эмбер где-то через час дороги, глядя в окно на однообразный пейзаж полей, сменяющих друг друга. — Ну то есть, не может же быть, что единственный выход — это... — она не договорила, будто само слово застревало у неё в горле физически.

— Может, есть, — сказала я, хотя не была уверена, что верю собственным словам. — Может, дед знает что-то, чего нет в записях Финна. Какой-то другой ритуал, противодействие, я не знаю. В фольклорах часто упоминаются всякие — обереги, места силы, что угодно.

— А если оно просто теряет след, если уехать достаточно далеко? — предположила Эмбер, цепляясь за эту мысль с явным воодушевлением. — Духи же вроде как привязаны к месту в большинстве историй, разве нет? Может, если мы просто уедем куда-нибудь, где нас никто не найдёт...

— Тревор умер будучи на съемках в Австралии, — сказала я тихо, и Эмбер замолчала, будто я только что закрыла дверь, которую она отчаянно пыталась держать открытой.

К вечеру мы остановились на заправке — одной из тех безымянных станций посреди пустоты, где кроме тусклой вывески и одинокого работника за кассой нет ничего на десятки километров вокруг. Эмбер осталась в машине, я пошла расплатиться.

Пока кассир оформлял заказ, я машинально посмотрела в окно. На самом краю освещенной заправкой области стояла фигура — неподвижная, высокая, без лица, различимого на таком расстоянии, но безошибочно повёрнутая в мою сторону.

Я моргнула. Фигура исчезла будто её никогда там не было.

— Мэм? Карта, — сказал кассир, протягивая мне терминал, явно не в первый раз.

Я расплатилась дрожащей рукой, вышла на улицу, стараясь не смотреть в сторону поля, хотя всем телом чувствовала, что оно всё ещё смотрит на меня оттуда.

В машине я ничего не сказала Эмбер. Не потому что хотела скрыть, а потому что не была уверена, что голос не выдаст меня раньше, чем я закончу фразу, а видеть, как она снова срывается в панику, было выше моих сил именно сейчас, за рулём, посреди ночной трассы.

Ближе к часу ночи за руль села Эмбер. Я откинулась на пассажирском сиденье, наблюдая за дорогой сквозь полуприкрытые веки, за тем, как фары выхватывают из темноты обочину, кусты, редкие указатели.

В какой-то момент я подняла взгляд на зеркало заднего вида и замерла, забыв вдохнуть: тёмный силуэт, сидящий неподвижно прямо за моей спиной, с руками, сложенными на коленях, будто терпеливо ждущий чего-то.

Я развернулась всем корпусом, сердце подскочило к горлу.

Заднее сиденье было пустым. Куртки, сумки, бутылка воды — всё на своих местах, никого лишнего.

— Ты в порядке? — спросила Эмбер, покосившись на меня, не отрывая взгляда от дороги.

— Относительном, — выдавила я, отворачиваясь к окну, чувствуя, как колотится сердце ещё долго после того, как я снова села прямо.

Мы остановились поспать на обочине где-то в четвертом часу ночи, продолжать путь в таком состоянии было опасно физически, а замкнутое пространство машины почему-то казалось более безопасным чем стены мотеля. Эмбер уснула почти сразу, свернувшись на своём сиденье, измотанная настолько, что даже страх на время отступил перед банальной человеческой усталостью.

Я уснула позже, урывками, и провалилась в сон резко, без перехода, как проваливаются в холодную воду.

Мне снился круг. Тот самый, на алтаре, только теперь в нём стояли не мы шестеро, а те, кого уже не было, — Дилан, Рената, Тревор, Гэри, — неподвижные, с закрытыми глазами, с теми же порезами на пальцах, с которых стекала кровь, капая на дерево бесконечно, не переставая. Они не двигались, не говорили, просто стояли и с каждой секундой сна воздух вокруг меня становился гуще, будто я вдыхала не воздух, а что-то плотное, вязкое, забивающее лёгкие изнутри.

Я попыталась вдохнуть и не смогла — грудь сдавило, будто чья-то невидимая рука опустилась мне на горло, и мёртвые в круге медленно открыли глаза, глядя на меня пустыми, неподвижными глазами, а рты их приоткрылись, будто собираясь что-то произнести хором.

Я проснулась с диким, судорожным вдохом, хватая ртом воздух, — сердце колотилось так, что отдавалось в ушах, а руки, вцепившиеся в собственное горло, дрожали крупной дрожью.

— Мия! Мия, ты в порядке?! — Эмбер уже трясла меня за плечо, испуганная, наполовину развернувшись с водительского сиденья.

Я не сразу смогла ответить — только кивнула, всё ещё жадно хватая воздух, чувствуя, как во рту стоит горький привкус паники, а перед глазами всё ещё маячили четыре пары неподвижных, устремлённых на меня глаз.

— Мне снились они, — выдавила я наконец, вытирая мокрое от пота лицо. — Все четверо. Они смотрели на меня.

Остаток ночи мы просидели в темноте молча, ни одна не решаясь снова закрыть глаза, дожидаясь рассвета, который в этот раз показался мне бесконечно долгим.

Глава 11. Старик

Городок оказался маленьким настолько, что навигатор дважды предлагал развернуться, будто не веря, что здесь вообще может быть конечная точка маршрута, — несколько улиц, магазин, аптека, церковь с облупившейся краской на куполе. Дом старика стоял на самой окраине, обшарпанный, но ухоженный: аккуратные грядки во дворе, свежевыкрашенное крыльцо, звоночек у двери в форме подковы.

Открыла нам соседка — та самая, с которой я договаривалась по телефону, — женщина лет пятидесяти с настороженным, изучающим взглядом человека, привыкшего оберегать пожилого соседа от случайных визитёров.

— Вы те девушки, которые звонили? — спросила она, оглядывая нас с ног до головы. — Он вас уже заждался. Обожает, когда кто-то интересуется его историями, я вас предупреждала. Только не задерживайтесь дольше часа, он быстро устаёт.

Старик сидел в кресле у окна, укутанный пледом несмотря на тёплый день, — сухонький, с редкими белыми волосами и удивительно ясными, живыми глазами для человека его возраста. Он оживился, стоило нам войти, будто наша визит был лучшим событием за последние месяцы.

— Актрисы, — сказал он с довольной улыбкой, разглядывая нас. — Не думал, что доживу до такого — сняли кино по моим байкам

— Вы прекрасно рассказываете, судя по всему, — сказала я, садясь на предложенный стул, стараясь звучать легко, хотя внутри всё было натянуто, как струна. — Мы хотели расспросить чуть подробнее про обряд, про Жнеца-под-Порогом. Финн многое использовал в сценарии, но, кажется, кое-что упустил.

— Моя бабка рассказывала, а ей — её бабка, — старик закивал охотно, явно радуясь возможности повторить любимую историю ещё раз. — В Крайно так делали, когда совсем худо было — голод, мор, вот тогда шли и просили удачи. Кровь давали, слова говорили особые, и просили.

— А что насчёт... — Эмбер замялась, но потом всё же продолжила, чуть подавшись вперёд, — насчёт жертвы? Финн говорил, что в его материале было что-то про это.

Улыбка старика на мгновение дрогнула.

— Было, — сказал он тише прежнего. — Без этого никак. Кровь — это только начало разговора с ним, понимаете? Просьба. А чтобы получить — нужно отдать. Жнец берёт, что ему причитается, так или иначе. Люди в старину знали это твёрдо: если просишь много — плати сполна сразу, добровольно, своей рукой выбрав, кого отдать. А если не платишь...

Он замолчал, глядя в окно, будто там, за стеклом, ему привиделось что-то из давних рассказов бабки.

— А если не платишь? — тихо спросила я, чувствуя, как в груди стягивается тугой узел.

— Тогда он сам берёт плату, — сказал старик просто, без всякого драматизма, тем ровным тоном, каким пересказывают давно известный, не подлежащий сомнению факт. — По одному забирает тех, кто просил. Пока долг не закроется. Бабка говорила, в Крайно однажды деревенские парни решили обмануть его — попросили удачи всей гурьбой, а платить не захотели, думали, обойдётся. Всех забрал, одного за другим, за одно лето. Вот тогда деревня и опустела, я так понимаю. Не мор был, как в книжках пишут. Долг.

В комнате повисла тишина — только тиканье старых настенных часов да скрип половиц под соседкой, топтавшейся где-то в коридоре, слишком демонстративно не подслушивающей.

— А можно как-то... остановить это? — спросила Эмбер, и голос у неё дрожал уже настолько явно, что скрыть это не было никакой возможности. — Есть другой способ закрыть долг, кроме...

Она не договорила. Старик посмотрел на неё внимательно, дольше, чем требовал простой ответ, будто впервые за весь разговор по-настоящему увидел не восторженную поклонницу своих историй, а что-то совсем иное в наших лицах — страх, слишком настоящий для простого любопытства к фольклору.

— Милая, — сказал он мягко, почти с жалостью, — если долг начал взыскиваться, других способов бабка не рассказывала. Платят тем же, чем просили. Кровью и жизнью. Только своей рукой выбранной. Или он выбирает сам, одного за другим, пока не наберёт сполна.

Эмбер издала короткий, сдавленный звук — не всхлип, а что-то среднее между вздохом и подавленным криком, — и отвернулась к окну, обхватив себя руками.

Я сидела неподвижно, чувствуя, как всё внутри меня медленно опускается куда-то вниз, тяжело, окончательно, будто последняя, самая хрупкая надежда только что беззвучно разбилась о простой, спокойный голос старика, пересказывающего давно известную ему семейную историю.

— Простите, — сказал старик, явно почувствовав, что что-то в комнате изменилось, хотя не до конца понимая, что именно. — Не хотел вас так расстраивать. Это же просто старые байки, девочки.

Я заставила себя улыбнуться, поблагодарить его, сказать что-то подобающее про то, как ценен его вклад в фильм.

Мы вышли на крыльцо в полном молчании. Соседка проводила нас взглядом от калитки, что-то произнесла на прощание, но я не расслышала слов — в ушах стоял только тот самый тяжёлый, спокойный голос старика, повторяющий раз за разом одно и то же простое, страшное условие сделки.

Эмбер заплакала уже в машине, тихо, почти без звука, отвернувшись к окну, и я не стала её утешать — не потому что не хотела, а потому что не находила ни единого слова, способного ее утешить после услышанного.

Глава 12. Затворницы

Мы решили не разъезжаться по возвращению в свой город, потому что оставаться поодиночке было страшнее.

Дни начали сливаться друг с другом почти сразу — мы перестали выходить, перестали делать вид, что где-то там, за пределами этих стен, продолжается обычная жизнь с кастингами и репетициями. Я взяла паузу в проекте под предлогом семейных обстоятельств; Эмбер просто перестала отвечать студии вовсе, и через какое-то время они перестали писать сами.

Свет был включен постоянно, в каждой комнате. Спали по очереди, будто до сих пор были в машине на той бесконечной дороге, только теперь смена длилась не несколько часов, а целые сутки — одна дремлет урывками на диване, другая сидит рядом, вслушиваясь в звуки квартиры, в скрип половиц, в гул труб за стеной, каждый раз вздрагивая, будто звук мог оказаться не тем, чем должен был быть.

Иллюзии не прекращались. Я видела фигуры на периферии зрения так часто, что перестала вздрагивать каждый раз — просто фиксировала, отмечала про себя, как отмечают погоду за окном. Эмбер было хуже. Она вскрикивала во сне, просыпалась с криком чужого имени на губах — то Гэри, то Дилана, — и однажды, посреди дня, среди бела дня, застыла посреди комнаты, глядя в пустой угол так долго, что я испугалась, что она вообще перестала меня слышать.

— Ты как? — спросила я тогда, тряхнув её за плечо.

— Оно улыбалось, — прошептала она, не отрывая взгляда от угла, который для меня оставался совершенно пустым. — Оно стояло там и улыбалось мне.

Я не нашла, что ответить. Мы обе знали уже, что реальность и то, что нам казалось, давно перестали разделяться чёткой границей, — и обе слишком устали, чтобы притворяться, что это можно вылечить сном или разговором.

Прошло, кажется, три недели, хотя я не была до конца уверена — дни давно перестали иметь для нас форму, слипались в один бесконечный, ярко освещённый промежуток без утра и вечера. Мы почти не ели. Почти не спали по-настоящему — только урывками, короткими провалами в беспокойную полудрёму, из которой обеих выдёргивало малейшим звуком.

В ту ночь я забылась именно так — наверное на минут десять, не больше, сидя на полу, прислонившись спиной к дивану, — и проснулась от звука отодвигаемой балконной двери.

Эмбер стояла на балконе, в одной ночной рубашке, несмотря на холодный ночной воздух, вцепившись обеими руками в перила, глядя вниз, на кипящую жизнью улицу с высоты семнадцатого этажа.

— Эмбер, — сказала я тихо, стараясь не спугнуть её резким движением, приближаясь медленно, шаг за шагом. — Эмбер, отойди от края.

Она обернулась — лицо мокрое от слёз, глаза красные, опухшие, но взгляд неожиданно ясный, слишком ясный для человека, не спавшего толком несколько недель.

— Я не могу больше, — сказала она, и голос её дрожал, но каждое слово звучало на удивление отчётливо, будто она репетировала эту фразу про себя очень долго. — Я не хочу, чтобы оно меня забрало так, как забрало остальных. Если это всё равно случится — я хочу решить сама, как.

— Эмбер, пожалуйста, — я сделала ещё шаг, протягивая руку, стараясь звучать спокойно, хотя сердце колотилось так, что отдавалось в висках. — Это не выход. Мы что-нибудь придумаем, мы...

— Мы ничего не придумаем, — она горько, коротко всхлипнула, снова поворачиваясь к перилам, глядя вниз. — Ты сама знаешь это не хуже меня. Я следующая, Мия. Я устала ждать, когда это случится по его воле, а не по моей.

Она перекинула одну ногу через перила и замерла, будто сама испугавшись собственной решимости, — плечи её тряслись, дыхание срывалось в судорожные всхлипы, и на секунду показалось, что она вот-вот отступит, передумает, разрыдается и позволит мне оттащить её обратно в тепло квартиры.

Я стояла в шаге от неё, протянув руку, — и в этот самый момент, на самом краю её колебания, во мне что-то сдвинулось, беззвучно, стремительно, минуя всякую мысль, которую я могла бы потом честно вспомнить и объяснить себе самой.

И вместо того чтобы ухватить, удержать, я толкнула её.

Не с силой — почти нежно, одним коротким движением ладони в спину, ровно в ту секунду, когда её собственное равновесие уже колебалось на грани, — и этого хватило.

Она не успела даже вскрикнуть по-настоящему — только короткий, оборвавшийся звук, полу-вдох, полу-имя, которое я не разобрала, — а потом её не стало на балконе, и а я села прямо пол, бездумно уставившись в одну точку. Вдруг сплыла одна-единственная мысль, ледяная и чужая, будто произнесённая не мной, а кем-то другим внутри меня: это моя плата.

Глава 13. Интервью

Студия утреннего шоу была залита тем особым, слишком ярким светом, который делает любое лицо на несколько тонов светлее, чем оно есть на самом деле, — я сидела в высоком кресле напротив ведущей, стараясь держать спину прямо, руки спокойно сложенными на коленях, лицо в той нейтрально-доброжелательной маске, которую я оттачивала всю жизнь.

— Мия Ковач, — сказала ведущая, лучезарно улыбаясь в камеру, прежде чем повернуться ко мне, — благодарю, что нашли время. Ваш график сейчас, наверное, безумный.

— Не жалуюсь, — сказала я, и это, по крайней мере формально, было правдой.

— Ещё бы! «Подношение» за первый уикенд собрал в три раза больше прогнозов студии, держится на первом месте бокс-офиса уже третью неделю подряд, а критики буквально соревнуются в превосходных степенях. Кто-то даже сравнил вашу роль с работами, которые в своё время открывали целые франшизы. Вы ожидали такого успеха, когда только читали сценарий?

— Честно? Нет, — сказала я, позволяя себе лёгкую, отрепетированную улыбку. — Это был маленький проект, скромный бюджет, начинающий режиссёр. Мы просто пытались снять честное, качественное кино. О таком результате никто из нас даже не мечтал.

— Финн Эшер теперь, кажется, самое обсуждаемое имя индустрии, — продолжила ведущая, сверяясь с карточкой на коленях. — Из совершенно неизвестного режиссёра — в человека, за подписью которого уже выстроилась очередь из студий. Говорят, три крупные компании борются за права на его следующий проект.

— Он это заслужил, — сказала я ровным голосом. — Два года собирал материал, вложил в этот фильм невероятное количество труда.

Ведущая на секунду сменила тон, тот же профессиональный переход от лёгкости к серьёзности, который я видела сотни раз у журналистов, готовящихся задать неудобный вопрос под видом сочувствия.

— Не могу не затронуть тему, о которой писали буквально все издания, — сказала она мягче. — Трагические потери среди актёрского состава — насколько я знаю, вы потеряли пятерых коллег.

— Это была невероятно тяжёлая потеря, — сказала я тихо, опустив глаза на секунду, прежде чем снова поднять их. — Каждый из них был невероятно талантлив, и я думаю о них каждый день. Мне хочется верить, что успех фильма — это в каком-то смысле дань их памяти. То, ради чего они все так старались.

Зал за камерами тихо вздохнул в унисон — я почти физически ощутила эту волну сочувствия, прокатившуюся по студии, и на долю секунды почувствовала что-то похожее на тошноту от того, насколько легко эти слова слетели с моего языка, отработанные, гладкие, совершенно пустые внутри.

— Прессе, конечно, сложно было удержаться от разговоров о «проклятии», — сказала ведущая, чуть склонив голову набок с той игривой, полусерьёзной интонацией, которую используют, когда хотят подать жуткую тему как забавный светский анекдот. — «Проклятый фильм» стал буквально мемом в сети. Как вы относитесь к таким разговорам?

— Индустрия любит хорошую историю, — сказала я, пожав плечами с улыбкой.

— Что ж, — ведущая рассмеялась, явно удовлетворённая ответом, — а для вас лично это, судя по всему, стало настоящим трамплином. Слышала, вам уже предложили главную роль в новом проекте одной из крупнейших студий, плюс ведутся переговоры о продолжении «Подношения»?

— Ведутся переговоры, да, — сказала я. — Пока рано говорить о деталях, но да, всё складывается... удачно.

Слово далось мне тяжелее, чем я ожидала, застряло в горле на долю секунды, прежде чем выйти наружу гладким, отрепетированным тоном.

— Вот она, история года, дамы и господ, — сказала ведущая, поворачиваясь обратно к камере с широкой, финальной улыбкой. — Маленький независимый проект неизвестного режиссёра, снятый горсткой актёров, о которых индустрия прежде почти не слышала, превратился в феномен, о котором говорят все — от кинокритиков до случайных зрителей в социальных сетях. История успеха, трагедии и того, что происходит, когда талант, кажется, наконец получает своё. Мия Ковач, огромное спасибо, что были с нами.

— Спасибо, что пригласили, — сказала я, улыбаясь в камеру той самой улыбкой, которую я носила годами на кастингах перед людьми, которых презирала, — той, что скрывает всё, что скрывать необходимо.