Гирлянды, монстры, оливье

Под шубой (Сергей Королёв)

Когда в родительской спальне ожила гора верхней одежды, Митя испуганно пискнул. И обмочился.

— Мам! — позвал он, но в шумной гостиной никто не услышал.

Из одежды наружу высунулись огромные меховые рукава, от чего гора шуб стала похожей на гигантского паука. И он, этот паук, неуклюже сползал с кровати.

Митя выскочил в коридор, налетел на кого-то из взрослых.

— Чего не спишь, оболтус?

Пьяный сосед дядя Валера дыхнул перегаром, больно схватил за локоть.

— Там одежда… ожила!

Дядя Валера хохотнул, щёлкнул Митю по носу.

— Тебе кто-то из взрослых налил что ли, оболтус?

— Там чудовище! Правда! Оно живое!

Дядя Валера заглянул в тёмную спальню.

— Там только шубы, Митяй! Не боись. И…

Что-то огромное схватило дядю Валеру, утянуло в темноту. Он даже крикнуть не успел. Только охнул. И, наверное, обмочился.

Закричав, Митя бросился в гостиную.

Там громко работал телевизор. Какая-то певица в простыне, похожая на призрака, плыла по залу, собирала цветы и что-то пела в микрофон. За столом сидели гости, громко смеялись, подпевали певице, чокались, болтали, перебивали друг друга. И не замечали кричащего Митю.

— Мам! Мам!

Он подскочил к столу, дёрнул маму за юбку. Та его даже не заметила, продолжала смеяться, тыча вилкой в сторону своей подружки Любани.

— Там монстр! Монстр! Монстр! — Митя вопил так громко, что сорвал голос.

Оглянулся. Огромная тварь с лапами-рукавами выбиралась в коридор, скользила по ламинату, словно по льду.

— Пап!

Митя тормошил отца за руку. Тот что-то увлечённо рассказывал гостям. И будто делал вид, что сына не существует.

Тогда Митя забрался к папе на колени. И с ужасом увидел, что глаза у папы закрыты. Вообще все гости сидели с закрытыми глазами. И больше не болтали. Они пели. Вместе с певицей из телевизора, которая так и бродила по залу, но собирала уже не цветы, а одежду. Куртки, шубы, пиджаки, брюки. Складывала всё это в кучу в проходе, а кучи оживали и пожирали людей. А певица продолжала петь на каком-то неведомом языке. Митя не разбирал слов, но теперь он знал, что именно она, певица из телевизора, превращает одежду в жутких монстров. А ещё она усыпляет взрослых своим пением. Но на него, маленького мальчика, пение не действует. Может, потому что Митя не понимал, о чём она поёт. Может, её сил не хватало на детей…

Гора одежды, цепляясь рукавами за мебель, вползла в комнату, набросилась на мамину подружку Любаню. Митя вскрикнул, отпустил папу и упал на пол, опрокинув тарелку с салатом и пульт от телевизора.

Пульт. Телевизор. Певица.

Митя схватил пульт, ткнул красную кнопку, и телевизор выключился. Гора одежды упала на пол, отпустив ничего не понимающую пьяную Любаню. Мама с папой открыли глаза, сонно осмотрелись. А Митя заплакал. Не от страха, а от счастья, что всё позади.

— Ты чего? — удивился папа, взял его на руки. — Почему плачешь?

— Вас чуть не съели, — вытирая слёзы, пробормотал Митя.

Папа только засмеялся, потрепал сына по голове.

Пока гости удивлённо поднимали с пола шубы и куртки, на улице послышался шум. Митя сначала не понял, что это, а когда вслушался, весь покрылся мурашками.

Во дворе кто-то на полную громкость включил ту самую певицу из телевизора. И теперь казалось, что её жуткий голос заполнил всю улицу, весь город.

Весь мир…

За спиной у Мити снова зашевелилась гора из одежды.

Застолье (Сергей Королёв)

Всем привет, я новогодний стол. Тот самый, который достают и накрывают раз в году, тридцать первого декабря. Сегодня, ровно в полночь, я убью кого-то из семьи, которая меня накрывает.

Мне много лет. Я помню, как страну поздравлял уставший старичок, а до него разваливший Cоюз негодяй, а до него любитель целоваться с другими лидерами. Я всех помню. Я всех пережил. Переживу и вас. Потому что я не обычный стол.

Я самый опасный и разыскиваемый серийный убийца СССР. Виктор Брухило, добрый вечер. В своём человеческом обличии я убил тридцать человек. Убил бы, наверное, больше, только вот меня поймали. Но не казнили. Потому что поймала меня не милиция, а другие убийцы, куда сильнее, куда древнее. Они были восхищены моим талантом, моими силами, моей кровожадностью. И захотели заключить с ними сделку. Убивать дальше, но в другом обличии. За отказ — смерть. Что ещё я мог ответить? Согласился.

И вот теперь я — новогодний стол.

Не знаю, почему именно стол. Мне не объяснили. Подозреваю, древние попросту решили надо мной поиздеваться. Весь год я стою и пылюсь в углу или на балконе, наблюдая за очередной семьёй, пропитываюсь к ним злобой, ненавистью, заряжаюсь, так сказать, энергий древних, которой мне хватит ровно на одно убийство. И когда приходит мой час, я убиваю одного из членов семьи или их гостей. Больше одного за раз нельзя, не хватит сил. Либо же я попросту развалюсь на части и больше не смогу убивать.

Поначалу, помнится, я, пылясь в углу и копя силы, долго и тщательно планировал и придумывал, как и кого я буду убивать. Маленьких детей, беременных женщин, влиятельных чиновников. Я ждал Нового года сильнее, чем его ждёт детвора. И каждый раз мой праздник окупался сполна. Кровью, болью, страданиями.

Спустя годы до сих пор никто не догадывается, что за несчастной смертью очередного бедолаги стоит обычный стол. Ведь в Новый год многие напиваются так, что недолго помереть по неосторожности. Разумеется, от меня избавлялись: продавали на рынке, выставляли в интернете, отдавали друзьям и коллегам задаром. Но каждый год всё заканчивалось одним и тем же: очередной смертью за новогодним столом. Люди страдали, люди погибали. А я наслаждался их смертью.

Но потом…

Потом мне надоело. Стало тошно. Невыносимо тоскливо. Я решил завязать. Стать обычным столом, старым, тяжёлым и пыльным. А ещё уютным и праздничным. Думаете, древняя сила меня отпустила? Нет. Она продолжала убивать, но уже без моего желания.

Люди сами спотыкались о мои ножки, падали лбами на острые углы, задыхались между створок в пьяном бреду, заползая в недра стола в поисках игрушки или телефона.

Я не хотел. Но продолжал убивать.

И тогда я решил действовать по-другому. Решил исправиться. Убивать не детей и женщин, а таких же негодяев, как я. За столом ведь собиралось много гостей, которые на протяжении года общались и встречались с семьёй, которой я принадлежал. Я вычислял самого гадкого и никчёмного, убеждался, что он больше других достоин смерти. И ровно в полночь выносил негодяю смертельный приговор. Вот так. Из убийцы я превратился в судью, в палача. Беспощадного, но справедливого.

И теперь весь последний год, попав через «Авито» в уютную тёплую двушку с бархатными занавесками, я следил за маленькой дружной семьёй из трёх человек. Мама, папа и Мишаня. Добрые, заботливые, умные. И совершенно незаслуживающие смерти. В отличие от свекрови, которая, приезжая в гости, строила козни красивой маме, доводила до слёз Мишаню и нашёптывала гадости самому папе. А ещё крала из квартиры вещи, желала смерти родным людям, плевала на мамину одежду и мазала мебель…

В общем, я был рад, когда семья, скрепя сердце, позвала её к себе на Новый год. Я знал, что несмотря на все подлости, папа любил эту старую каргу. Может, втайне надеялся, что она оставит ему наследство. Что же, я был рад ускорить встречу папы с наследством, а встречу карги с древними.

Но за три часа до Нового года я узнал, что свекровь не приедет. Попала в больницу с панкреатитом. И это значило, что мне придётся убить кого-то из дружной семьи: красивую маму, умного папу или доброго Мишаню.

Иначе один из них сам убьётся о меня…

Что же делать, как быть? Все три часа до боя курантов я соображал, кто из семьи сделал за прошедший год что-то плохое, кто из них достоин смерти.

Папа?

Он втайне смотрел видео с другими женщинами, флиртовал с коллегой по работе, делал ставки на матчи, беря деньги из отложенных на отпуск. Можно за это наказать? Вполне. Но убивать? Вряд ли.

Мама?

Она иногда крала мелкие товары в магазинах, притворялась с папой, что испытывает удовольствие. Ещё она тоже втайне смотрела видео с другими женщинами. И с маленькими девочками. Брала деньги из отложенных на отпуск, покупая себе косметику. Наказать бы её ударом мизинца о стол. Но точно не убийством.

Мишаня?

Он, наслушавшись бабушку, иногда называл маму и папу гадкими словами. Когда никого не было дома, включал втайне каналы с голыми женщинами, крал сладости из буфета, а ещё утягивал по одной-две купюры из денег на отпуск, которые наверняка тратил на всякую дрянь. За это его надо хорошенько выпороть. Но не убивать.

Десять минут до боя курантов.

По телевизору идут какие-то мультики, Мишаня их смотрит, а мама и папа, наевшись, сидят в телефонах и будто бы даже не следят за временем. Я стою посреди гостиной, заставленной салатами, напитками и закуской. Мишаня разлил на меня сок. Папа отвлёкся на флирт с подругой, размазал по моей ножке паштет. Мама, ожидая полуночи, от нетерпения расковыряла моё покрытие кухонным ножом, ненормальная.

Всё равно ничего из этого не тянет на убийство.

Семь минут…

Если методом исключения? Не трогать ребёнка, пожалеть женщину. Тогда папу? Без него, кормильца, семья останется на улице, мама сойдёт с ума или сопьётся, а Мишаня станет бандитом и закончит в тюрьме.

Эй, стол! С каких пор ты стал таким сентиментальным и жалостливым? Испарился дух убийцы, сменившись духом праздника и волшебства? Надо было думать об этом при жизни, когда был человеком. А сейчас будь добр, реши, кого убить, и потом пылись в углу до следующего праздника.

Папа и мама, отложив телефоны, готовятся открывать шампанское.

Может, считалочка?

Пять минут.

Чи-ка-ти-ло-не-у-би-ло-смерть-с-ду-шой-нас-раз-де-ли-ла…

— Мам! — кричит вдруг Мишаня, глядя на свой маленький старый телефон. — Бабуля меня уже поздравляет.

— Рано же ещё! Пять минут!

Папа достаёт телефон, громко ахает.

— У нас на телевизоре часы отстают! Уже полночь! Скорее открывай!

Мишаня вскакивает на ноги. Одно неудачное движение, и он может удариться виском о мой угол. Тогда смерть. Папаня стоит близко к дешёвому обогревателю. Запнётся о мою ножку, и может упасть головой на ребристую поверхность. Смерть. Мама оставила нож на краю стола, может налететь на него животом. Смерть.

За окном громыхают фейерверки.

Надо решаться.

Папа спотыкается. Мама спотыкается. Мишаня спотыкается. Одновременно.

И в этот момент я решаюсь…

***

Скорая приехала одновременно с пожарной.

— Что случилось? — спросил молодой врач у соседей, пока спасатели заканчивали тушить квартиру.

— Замкнула проводка, — вздохнула немолодая соседка. — Вся семья, того, сгорела. Хорошие были ребята. Дружные. Мальчик у них бойкий…

Когда огонь был потушен, из квартиры вынесли три тела. Несмотря на маленький опыт, молодой врач без труда определил, что все трое погибли ещё до пожара. Мужчина разбил голову о что-то твёрдое, ребёнок тоже. А женщина была с огромной раной в животе. Как их угораздило вообще? По пьяни?

Но не это смутило молодого врача. Его смутил стол, почти не пострадавший в пожаре. Он стоял посреди гостиной, в темноте похожий на огромного мёртвого ящера. А когда врач подошёл ближе, то увидел на столе будто бы нацарапанное ножом слово.

«Простите».

И больше ничего.

Чёртов Мороз (Сергей Королёв)

— Не пускай его, — прошептал Славка, когда в дверь постучали. — Это не Дед Мороз, а чёрт.

Но бабушка его не услышала, как и не услышала того, что гость выстукивал в дверь жуткую мелодию из мультика про ад. Когда дверь распахнулась, Славка испуганно спрятался в комнате за диваном, затаил дыхание, надеясь, что его не найдут.

— А где наши детишки-и-и? — протянул противный скрипучий голос в прихожей. — Пусть выходют, признаются в своих пакостях.

Не может, не должен добрый волшебник заставлять детей признаваться в плохих поступках. Он просит читать стихи, водить хороводы вокруг елки, дарит подарки, а этот…

— Славушка, выходи, — позвала бабушка писклявым голосом. — Будешь признаваться.

Не дождавшись внука, она зашла в комнату, больно схватила Славку за локоть, потащила в прихожую, сама при этом улыбалась, а глаза у неё были чёрные, как гудрон.

Похожие глаза снились Славке всю неделю. Во сне он видел страшного мохнатого чёрта, который ходил по двору с огромным мешком и что-то вынюхивал. Искал. И сегодня во сне чёрт заметил Славку в окне. Узнал, в какой квартире он живёт, услышал бабушкины молитвы. И выбрался из кошмарного сна в уютную предновогоднюю явь, где пахнет мандаринами и газировкой.

— Славка-а-а, — протянул довольно чёрт, маскирующийся под огромным красным тулупом и бородой, похожей на старую паклю. — Тебя-то я и искал! Много мне рассказывали про твои пакости. Бабушка твоя молилась кажну ночь, умоляя тебя исправить. Только вот не бог её молитвы услышал. А я.

Бабушка рядом со Славкой упала на колени, принялась отбивать поклоны, стукаясь лбом о линолеум так сильно, что голову раскроила.

Славка не выдержал, заплакал. Попытался сбежать в ванную, но огромный чёрт преградил дорогу.

— Никуда ты не уйдёшь, пиздюк. Пока все свои пакости за год не расскажешь, не выпущу.

В мешке у чёрта что-то зашевелилось, захрустело. Почудилось, что там лежали живые кости.

— Чего на мешок глядишь? — подмигнул чёрт, погладив липкую грязную ткань. — Сам хошь в мешок?

— Нет, — пискнул Славка. — Отпустите…

Ответом ему был удар бабушкиной головы о пол.

— Признавайся! — рявкнул чёрт. — Иначе мешок развяжу! И выпущу кости! Съедят тебя и даже…

Чёрт весело хрюкнул, притопнул.

— И даже косточек не оставят.

Славка дрожал с головы до ног, трясся, как осиновый лист на ветру. Невесть откуда появился огромный табурет на трёх костяных ногах.

— Залезай, — приказал чёрт, — и рассказывай.

Сзади подскочила обезумевшая бабушка, схватила Славку за шиворот, подняла, как пушинку. Поставила на табурет.

Чёрт взялся за лямки мешка, готовый в любую секунду его раскрыть.

— Не надо…

— Ох и давно я кости не кормил, — вздохнул чёрт, распутывая невесть откуда появившийся узел на лямках. — Особо голоден змей костяной. Он внутрь через рот забирается и лёгкие съедает…

— Не надо! — завопил Славка и чуть не упал с табурета, но бабушка его поймала, поставила обратно. — Я… я… телефон взял! У одноклассника Валерки! Он его оставил на перемене! Новый! Он его всегда оставляет! А у меня нет телефона, бабушка не покупает, и я чужой забрал.

— Украл, — поправил чёрт.

— Да, — всхлипнул Славка. — А когда искать начали, я испугался, выкинул телефон. Чтобы не узнали. И больше я телефонов не крал.

Чёрт оставил мешок у дверей, подошёл к Славке, принюхался.

— Ты раскаиваешься, Славушка?

— Д-да.

Чёрт принюхался ещё раз.

— Верю тебе. Правду говоришь. Что ты готов отдать за свой проступок?

— Отдать? — не понял Славка. — Что отдать? Игрушки?

— Нет, — ухмыльнулся чёрт, обнажив острые чёрные зубы. — Часть себя.

Славка от страха чуть снова с табурета не свалился.

— З-зачем часть себя?

— Чтобы вину свою загладить.

— Я не хочу отдавать…

— Раньше надо было думать, когда воровал. А сейчас говори! Или сам решу, что взять! Но я-то…

Чёрт больно ущипнул Славку за руку.

— Я самое вкусное у тебя заберу!

Кто-то из учителей говорил на уроке, что самый ненужный палец у человека на руке – это…

— Мизинец, — сказал Славка, пряча ладони за спиной. — Я отдаю мизинец.

— Пусть будет мизинец, — кивнул чёрт, облизнувшись.

Он не подскочил к Славке, не достал большие ножницы, готовый отрезать детский палец. Лишь ударил по мешку, рявкнув:

— Сидеть там, пздя!

У Славки закружилась голова. Уютная прихожая в бабушкиной квартире изменилась, стены раздались вширь, искривились, а потолок терялся в чёрной дымке. Казалось, они находятся в жутком потустороннем зале. Славка как-то смотрел по телевизору ужастик, там в похожем зале обитали вампиры.

— Больше ни в чём не хочешь признаться? — вкрадчиво спросил чёрт. — Ты знай, Славушка, если сам не захочешь, я мешок-то раскрою, кости из тебя живо правду вытащат.

— Я воровал деньги, — тихо сказал Славка, словно надеясь, что его не услышат. — У бабушки.

Позади раздался удар. И громкий бабушкин вздох. Так он вздыхала каждый раз, когда Славка пакостил.

— Сколько раз ты воровал деньги?

— М-много. Я не считал.

— Сколько денег украл? Считал?

— Больше тысячи.

— Три тысячи за весь этот год, — глаза у чёрта блеснули, словно он насквозь просканировал все Славкины мысли. — Ты что-то хочешь сказать?

Славка набрал полную грудь воздуха.

— Мне стыдно. Я раскаиваюсь.

— Что скажешь бабушке?

— Извини, ба. Я так не буду. Я всё отдам!

Бабушка не ответила. В очередной раз ударилась лбом о пол.

— Отдашь, — ласково проговорил чёрт. — Всё отдашь. А сейчас говори, какую часть тела отдашь за своё воровство.

Славка долго не думал.

— Второй мизинец.

Чёрт в один прыжок подскочил к Славке, отвесил ему оплеуху.

— Нельзя одну и ту же часть тела два раза! Не возьму! И за большое воровство мизинцем не откупишься. Другое давай! То, что тебе дорого!

Славка снова расплакался. Чёрт схватил его за горло. Вторую руку чёрт запустил в мешок, готовясь вытащить из него кости.

— Нет! — простонал Славка. — Я отдам… отдам…

Нос. Его отдать. Нос, по которому его постоянно бьют, постоянно разбивают, а при насморке его постоянно закладывает. Одни проблемы с ним.

— Эвона ты чё, — прищурил чёрт свои глаза-угольки. — Нос решил отдать. Интересно. Проявил фантазию. Ну что же, возьму.

И щёлкнул Славку по носу, который никуда не исчез.

Пока не исчез.

— И остался ещё один очень плохой поступок, который ты совершил, — чёрт оглядел Славку с ног до головы. — Сам расскажешь или силой вытянуть?

Славка сжал зубы так, что они заскрипели.

— Сам. Я кота соседского убил.

— Всего одного? — театрально изумился чёрт.

— Д-двух котов.

— Зачем ты их убил?

Славка закрыл глаза, невыносимо было смотреть на чёрта.

— Я хотел… хотел увидеть, как они мучаются.

— Увидел? — тихо спросил чёрт.

— Да, — тихо ответил Славка.

— Раскаиваешься?

— Очень. Я никогда… никогда никого не буду больше мучить.

— Не будешь, — вкрадчиво произнёс чёрт. — Не будешь. Потому что не сможешь.

Славка, недолго думая, начал:

— Я хочу отдать…

— Молчать, сучёныш! За третий проступок я сам решу, что у тебя забрать!

Чёрт оглядел Славку с головы до ног. Облизнулся.

— Заберу твои ноги. За каждого убитого кота по ноге.

Рядом всхлипнула бабушка, благодаря чёрта.

Но Славка её не слышал. У него по всему телу побежали мурашки, когда из подъезда донёсся топот многочисленных ног и детский визг.

— Это кто там?

— Детишки наказанные, — оскалился чёрт. — Которые в прошлом году напакостили. Кто без ног остался, кто без носа. Кто-то и вовсе без головы.

Топот приближался. Визг становился громче. Казалось, по лестнице бегут не дети, а стая бешеных собак.

— Весь год наказанные детишки исправлялись, делали добрые поступки. И сейчас мне о них расскажут! У кого добрые поступки лучше, тот и получит подарок.

— Какой подарок?

Чёрт подмигнул.

— Твой мизинец, твой нос, твои ноги. Не бойся, Славка, у тебя тоже будет целый год, чтобы исправить пакости добрыми поступками. Гля, на следующий праздник сам получишь ноги.

Славка попытался сбежать, но в него крепко вцепилась бабушка.

— Отпустите! Не надо! — зарыдал Славка. — Я не буду! Я обещаю! Обеща-а-аю!

Но чёрт его не слушал, ждал, когда до квартиры доберутся дети.

— Как я без ног, — всхлипнул Славка, — как я без них смогу хорошие поступки делать?

— Надо было раньше думать, — спокойно ответил чёрт, — когда крал и убивал. А сейчас – получи наказание.

На этих словах он распахнул двери, и в прихожую ринулись мёртвые дети.

Новый год шагает (Роман Давыдов)

«Новый год шагает по стране».

Который раз, который год подряд диктор в телевизоре говорит эту фразу, и меня всегда от неё передёргивает.

Устало зажужжал телефон, запиликал рингтон.

На экране смущённо улыбается Лена, запечатлённая за секунду до своей же фразы «Ну не фоткай». Чёрные волосы, прикрывая немного оттопыренные ушки, падают на плечи и чуть свисают на грудь, которую волнующе облегает белая блузка. Верхняя пуговица маняще расстёгнута. На фоне стоит офисный стеллаж, забитый разноцветными папками. На корешках — унылые надписи: архив, документация, удостоверения…

Я долго рассматриваю фотографию, которую видел уже сотни раз, в надежде, что она сама скинет звонок. Но противная трель всё не смолкает, и я сдаюсь.

— Алло, — пытаюсь сделать голос равнодушным.

— Алло, Андрюш, привет, с наступающим, — тараторит Лена, чуть заплетающийся язык с трудом справляется с нагромождением согласных.

— Спасибо. И тебя.

— Может, всё-таки приедешь? У нас тут весело.

Словно подтверждая, на заднем фоне захохотал начальник их отдела Буров. Его смех ни с чем не спутаешь, я отчётливо вижу, как трясётся при этом его огромное брюхо, а изо рта вырывается вонь от сигарет, без которых он и десяти минут не может.

— Нет, Лен… я же говорил, что не праздную Новый год. Много плохих воспоминаний. А у мамы — ещё больше. Мне надо быть с ней.

На том конце слышу разочарованный вздох и звон бокалов, бьющихся друг о друга.

— Ну… может, хоть ненадолго, а? До Нового года чуть меньше часа, успеешь. Немного посидишь и назад.

— Нет, — твёрдо говорю я, пытаясь не показать раздражения в голосе, — не могу.

— Ладно.

— Хорошо вам повеселиться. Пока.

Я сбрасываю звонок, не дожидаясь её ответа. И скорее иду к окну.

Новый год шагает по стране. Если бы все эти дикторы видели то, что вижу я… они бы точно перестали говорить так.

Новый год действительно шагает. Я уже слышу вдалеке грохот, с которым его тяжёлые сапоги ступают на землю, и та с ужасом сотрясается. А если вглядеться в горизонт, прищуриться…

— Андрей.

Я вздрагиваю от голоса внезапно появившейся в тёмной комнате мамы.

— Я спать пойду.

— Хорошо, мам, — стараюсь говорить так, будто ничего не происходит и боюсь вопроса, который она сразу же задаёт:

— Будешь встречать?

Киваю.

— Может, не надо в этом году? Зачем оно тебе? Отпраздновал бы с друзьями, как все люди.

Тяжело вздыхаю, вспоминаю недавний звонок Лены.

— Нет, мам. Надо. Я по-другому не могу.

— Ладно, — мама тоже вздыхает. — Спокойной ночи.

— Спокойной.

Я снова поворачиваюсь к окну.

Разноцветные гирлянды отвлекают, не дают сосредоточиться. Их нескладные танцы стягивают внимание, оставляют пятна перед глазами. Каждый поганый огонёк словно кричит: «Посмотри на меня! Я тут самый яркий!» — и меняет окраску с одного пёстрого цвета на другой, словно ядовитое насекомое в тропическом лесу.

Но Его они всё равно не перекроют.

Через несколько минут я отчётливо вижу огромный силуэт. Украдкой гляжу на часы. 23:40.

Люди на улицах сбиваются в кучи, творят таинственные ритуалы: что-то разливают, что-то поджигают. И никто не видит Его.

Он не останавливается. Переставляет ноги, медленно вышагивает строго вперёд. Уже вижу потрёпанный тулуп, с которого свисают лоскуты ткани и нитки. Помпон на грязной шапке тяжело покачивается. Ещё двадцать минут, и он будет здесь.

Вспоминаю, как увидел Его в первый раз. Мне было всего два года, и, до боли сжав деревянный бортик детской кроватки, стоявшей у этого самого окна, я рыдаю, но не могу оторвать взгляд от бородатого старика ростом втрое выше девятиэтажки напротив. Первое воспоминание детства, а до следующего — ровно год.

23:45 горит в темноте на зелёном циферблате старых часов. Я уже вижу Его лицо, вижу чёрные провалы вместо глаз. И спутанную седую бороду, грязными лохмотьями свисающую с головы.

В девять лет я впервые всмотрелся в эту бороду, и заметил, что в ней что-то есть. Что-то живое, отчаянно трепыхающееся. Гигантский бородач сутулился. Длинную шею он вытягивал вперёд, отчего борода проходила сквозь дома словно рыболовная сеть, в которую попадались и путались…

Я вздрагиваю от яркой вспышки и взрыва. Кто-то не дождался, когда отобьют куранты, и запустил фейерверк, взорвавшийся прямо перед моим окном. Остальные из компании неудачливого пиротехника уже громко разъясняли ему ошибку.

В Его бороде были люди. Это я точно понял в одиннадцать лет. А на следующий Новый год рассмотрел в ней своего дядю. Он кричал, пытался выбраться… но грязные волосы бороды только сильнее стягивали его.

Летом того года дядя умер.

23:51.

Я вижу Его рот. Сложенные трубочкой губы, обрамлённые бородой и усами, через которые Он без конца втягивает воздух, и вместе с ним к нему со всех сторон летят мелкие песчинки и попадают точно в бороду, путаясь в ней.

Уже слышу свист, с которым Он втягивает воздух и маленькие песчинки-души.

С тех пор я встречал Его каждый год. Стоял у этого окна и ждал, всматриваясь в бороду, пытаясь вычленить каждый из сотни тысяч силуэтов. Но неведомым образом сразу же нашёл тётю, скончавшуюся через год после дяди. Бабушку и дедушку, ушедших в один год. Замечал их издалека, ещё крошечными песчинками, но точно знал, что это они. И только убеждался, когда старик проносил бороду сквозь наш дом.

23:57.

А два года назад в бороду угодил отец. Он умер прямо в новогоднюю ночь, вышел покурить в подъезд, и вдруг остановилось сердце. Отец не верил в мои рассказы об огромном бородаче, считал, что у меня просто проблемы с головой. Которые появляются аккурат под Новый год.

23:59.

Одна нога бородача перешагивает через девятиэтажку напротив. Песчинки летят к бороде.

— Давай! Иди сюда, ну! Показывай, кого у меня отнимешь! — я не понимаю, что говорю всё это вслух.

Среди летящих песчинок одна издевательски сверкает и влетает в бороду. Моё сердце пропускает сразу несколько ударов, но через секунду заходится с тройной скоростью.

Снова запиликал телефон. Краем глаза глянув на экран, вижу фотографию Лены. Но не успеваю чертыхнуться, как телефон замолкает. Вызов обрывается, оставив лишь грустное сообщение о пропущенном звонке.

Перевожу взгляд на окно. Борода уже практически передо мной, песчинка блестит наверху. Я вытягиваю шею, задираю голову. Вижу женский силуэт.

Мама?

Нет. Кто-то гораздо моложе. Кто-то с вьющимися тёмными волосами. Я до последнего не могу признаться себе, что знаю, кто это.

Бородач перешагивает наш дом. Призрачная борода проходит сквозь квартиру.

00:00.

Через стены слышатся радостные возгласы, топот, нестареющие новогодние хиты. Улица взрывается десятками фейерверков.

Справившись с оцепенением, бросаюсь к телефону. Не думая, набирая Лену. Пока мой звонок проталкивается через перегруженные сети, судорожно соображаю, что должен сказать и о чём вообще говорить. Но в трубке холодный голос сообщает, что абонент недоступен. Перезваниваю ещё. И ещё. И снова.

Но больше я её никогда не услышу.

Пять минут (Сергей Королёв)

К Новому году Андрей начинал готовиться за два, а то и за три месяца. Но готовился он по-своему. Не закупался подарками, продуктами и алкоголем, не доставал с балкона потрёпанную искусственную ель. Нет.

Андрей воровал. Чужие гирлянды, чужие украшения, чужие подарки. Вещи, пропитанные радостью, предвкушением чуда, хорошими воспоминаниями, любовью и благодарностью.

Воровал Андрей не в магазинах, торгующих украшениями, где те лежали в коробках, новые и ещё незаряженные эмоциями. Воровал Андрей те украшения и подарки, которые красовались в витринах, на городских ёлках и в окнах кафе и ресторанов. Часто он в транспорте утягивал чужие подарки, которые дети и родители несли с утренников. Фигурки Деда Мороза и Снегурочки тоже воровал. Если чувствовал, что от них исходит заветное тепло. На интернет-сайтах продаж Андрей ничего не покупал. Он считал, что если вещь приносит радость и уют, то продавать её не станут.

Всё украденное Андрей приносил домой, развешивал и раскладывал по квартире. Даже кладовка, даже туалет в старой маленькой двушке были увешаны новогодними гирляндами и мишурой. Подарки стояли на столах, на диванах, на тумбочках, на полу, из-за чего квартира походила на причудливый склад с утерянными посылками, которые предназначались тому, кого Андрей ненавидел больше всего.

Тридцать первого числа, за несколько часов до Нового года, Андрей начинал накрывать стол. Сельдь под шубой, оливье, сырная и колбасная нарезка, мандарины, яблоки, бананы. Коробка сока, бутылка вина, литр горькой пшеничной. Всё это Андрей выставлял на праздничный стол и ждал.

Он не ел, не пил, а просто включал телевизор и смотрел в яркий экран, ожидая только одного: выступления ненавистного президента. Андрей уже знал, какой канал ни включи, президент всё равно появится на нём за пять минут до боя курантов. Не тех, что на Кремлёвской башне. Других, чёрных, зловещих. С костяными стрелками. Да и президент в телевизоре у Андрея появлялся другой. Не тот, который обнулял себе сроки и обитал в кабинетах Кремля. А тот, кто правил своей мёртвой страной тысячелетиями. И обитал глубоко под землёй.

Именно он, тот самый мёртвый президент, несколько лет назад в канун праздника отнял то, что принадлежало Андрею. И возвращал только раз в году, если ему принесут много, очень много украшений, пропитанных радостным и светлым. Президент высасывал это радостное и светлое за считанные часы, если не минуты, а вместе с этим будто высасывал все силы и радость из самого Андрея. Он это понимал, страдал. Но поделать с этим ничего не мог.

И вот сейчас, сидя в переплетениях гирлянд и мишуры, похожих на яркую разноцветную паутину, Андрей, затаив дыхание, наблюдал, как декорации скучного новогоднего шоу сменяются кадрами из подземного склепа. Там, на фоне костяной ели, стоял он. Мёртвый президент.

— Здравствуй, Андрей, — сказал он тихо, — давно не виделись.

Лицо его стёрлось сотни лет назад, остались только серые кости, и блестящие чёрные глаза. Именно ими президент и высасывал неведомую силу украшений.

— Здравствуй, — ответил Андрей. — Я всё принёс. Я много принёс.

Президент повёл носом.

— Много. Только радости в них мало.

У Андрея во рту пересохло.

— Мало? На сколько этого хватит?

Президент принюхался.

— Пять минут.

Андрей застонал.

— Я собирал это всё два месяца, я себя не жалел…

— Четыре пятьдесят.

— Хорошо! Хорошо! — замахал руками Андрей. — Пять минут! Я согласен! Только верни их…

— Четыре сорок, — сказал президент, щёлкнул пальцами.

И рядом с Андреем появились его дети: Димка и Оля.

— Ребята, — Андрей не смог сдержать слёз. — Боже, как я скучал, я так скучал…

Он бросился их обнимать, а ничего не понимающие дети сонно смотрели по сторонам, словно не узнавали квартиру и отца.

— Пап? — Димка выбрался из его объятий. — Сколько времени? Мы Новый год не пропустим?

— Не пропустим, — Андрей утёр слёзы, скорее налил сока. — Всё успеем.

Дал бокал Оле, дал Димке.

— Вы даже не представляете, как я вам рад, я очень скучал, я ждал вас целый год…

Он говорил громко, но президент из телевизора постоянно его перебивал, говоря что-то на древнем языке мёртвых. Из-за этого Андрей спотыкался, сбивался, начинал сначала. Но не отчаивался. Он столько всего хотел рассказать Димке и Оле, во многом хотел признаться, но они не слушали. Осоловело смотрели в экран, откуда вещал мёртвый президент, заманивая в свои сети новых жертв, имевших неосторожность загадать желание, выполнить которое мог только он.

Мёртвый президент может выполнить любое желание. Надо только загадать. И закончить своё желание словами «чёрт побери». Можно даже мысленно. Так по неосторожности сделал Андрей, несколько лет назад, когда только не стало Сони, когда они сидели втроём у телевизора, и Андрей, выпив, растрогался радостью и верой детей в волшебство настолько, что загадал:

«Хочу, чтобы они всегда оставались такими же наивными и добрыми детьми, чёрт побери».

Так и случилось. Он постарел, поседел, ссутулился. А Димка и Оля так и остались детьми. Но не здесь, а в неведомой стране, которой управлял мёртвый президент, забравший себе Димку и Олю сразу, как Андрей загадал желание. Он ведь не знал, что за семьёй, куда пришла смерть, следят. И только ждут, когда кто-то ещё в этой семье по неосторожности попадёт в лапы смерти. И мёртвого президента.

После загаданного желания мертвец сразу появился в телевизоре вместо привычного президента и, высасывая радость и силы своими чёрными глазами, рассказал, что нужно сделать, если Андрей хочет снова увидеть детей, хотя бы на Новый год.

Андрей, пройдя все стадии горя, от злости и отчаяния до принятия и смирения, подчинился воле мёртвого президента, каждый год наполнял квартиру новогодними украшениями и подарками. А что ещё оставалось? Он надеялся, год за годом, зима за зимой, что у него получится вернуть детей, убедить мёртвого президента, чтобы отдал обратно Димку и Олю. Пока же он делал всё возможное, чтобы увидеть их, иногда на час, иногда на два, иногда на три.

Но не на пять минут…

Секундная стрелка неумолимо подбиралась к двенадцати, готовясь переступить черту Нового года. И Андрей, не в силах сдерживать слёзы, ещё раз погладил по голове Олю, потрепал по загривку Димку. Понял, что не хочет, не сможет больше без них.

Когда секундная стрелка перескочила в Новый год, Андрей загадал желание:

«Хочу всегда быть с детьми, чёрт побери»

И закрыл глаза, ожидая, когда его желание исполнится.

Тринадцатый месяц (Сергей Королёв)

В одной руке нож, в другой проклятая икона, в кармане обугленное сердце…

Олег вышел на чёртову поляну за несколько минут до полуночи. Успел.

Двенадцать месяцев, стоявшие у костра, дружно обернулись.

— Я вас нашёл, — сказал Олег. — Я вас убью.

Те не испугались, не бросились на него с кулаками, даже не шелохнулись. Лишь стояли, молча смотрели. И ждали. Безобразные их тени в свете костра плясали на снегу, переплетались, словно змеи. Деревья вокруг походили на огромных горбунов, стороживших покой чёртовой поляны. В ночном небе летали незнакомые костлявые птицы. И не покидало чувство, что птицы долетают до самой луны и выклёвывают из неё кусок, от чего луна вся покрывается дырками, сочится желтоватым гноем, заражает небо, а вместе с ним и весь мир.

— Вы, — Олег так и стоял, пока часы у него в кармане отсчитывали последние минуты до Нового года. — Вы – беспомощные и жалкие… вы несёте только боль и смерть. Всё из-за вас.

И снова двенадцать месяцев ничего не ответили, не шелохнулись. Так и стояли, глядели на него, не моргали. Лица серые, одежда оборвана, у некоторых сломаны руки, у некоторых вообще нет рук…

— Вы жалкие! — закричал, не выдержав, Олег. — Зло проснулось и пришло к вам, а вы даже не боролись! Вы сдались ему, и оно заразило вас!

Над головой, снявшись с ветки, что-то прокричала костлявая птица. На мгновение привиделось, что у птицы человеческая голова.

— Зло заразило вас, а вы заразили нас! — кричал Олег. — Мы пытались… мы сражались, но из-за вас всё… это всё зря.

Он не смог сдерживать слёзы. Вспомнил мать, умиравшую больше недели. Вспомнил сестру, оставшуюся без ног. Вспомнил жену и детей, которых съели, пока он копал могилы для тех, кто умер от дьявольской чумы.

— Ненавижу, — тихо сказал он.

И сжал в кармане обугленное сердце.

Ближе всех стоял Декабрь. В дырявом кафтане, без глаза и пальцев на левой руке. Может, отморозил. Может, кто-то их съел. Неважно.

Важно другое. Не дать ему передать власть месяцу Январю. Так сказал дьявол из могилы. А Олег ему верил. Ведь всё, что говорил дьявол, сбывалось. Жаль, говорил он только плохое.

Январь тоже стоял рядом. Тоже ждал. Это было жутко, было неправильно. Они должны сражаться, защищаться, все вместе они должны разорвать его на части. И съесть. Но они этого не сделают. Потому что не умеют сражаться, не умеют защищаться. Этим и воспользовалось зло. А сейчас этим воспользуется он.

Их надо убить. Потому что теперь они мертвы внутри. И несут только смерть. Мёртвые месяцы, один за другим, сменяют друг друга, и люди гниют, умирают, не могут уже жить на этой земле…

Пока кто-то не убьёт сам эти двенадцать месяцев.

Именно так и сказал дьявол из могилы. Бесплотная тварь, ответившая из глубины, куда Олег сбросил мать, куда он прокричал самые жуткие проклятия, а после, рыдая, молил о помощи, любой помощи, которая поможет прогнать ужасы мёртвого года.

И его мольбы услышали. И сказали, что надо делать. Но поторопили, чтобы успеть до полуночи, иначе начнётся новый мёртвый год, и тогда зло уже будет не остановить, тогда весь мир пожрут заживо, останутся только кости. И смерть.

Олег сделал шаг вперёд, сжал крепче нож. Декабрь так и стоял, глядя не на нож, а в глаза Олега. Он вздрогнул, увидев, как в пустом глазу месяца копошится что-то тёмное, мохнатое. А лицо Декабря оплывало, стекало подтаявшим воском. Его власть таяла, готовилась перейти к январю.

Олег подскочил и ударил Декабрь в самое сердце, как велел дьявол из могилы. Тут же отскочил, споткнулся, но устоял, бросился к Январю, ударил и его в сердце. Оба месяца упали на грязный снег и больше не шевелились. И, пока бурлил в крови адреналин, Олег бросался от одного к другому, бил в самое сердце и не чувствовал страха. Только ярость, чистое зло, текущее по венам, не позволявшее остановиться и задуматься…

Когда от его руки пал последний месяц, беспомощный безрукий Ноябрь, Олег остановился, выдохнул и посмотрел вокруг.

На поляне лежало двенадцать трупов, двенадцать проклятых месяцев, несущих несчастье и смерть. Их больше нет, они не навредят никому.

Но это ещё не конец.

Это лишь начало.

Дьявол из могилы велел сделать из мёртвых месяцев алтарь. Там, где горел костёр. Сложить мертвецов одного на другого, а сверху поставить проклятую икону из пустого храма, который оставил бог. Икону поджечь и ждать, пока чёрным пламенем загорится алтарь. Огонь не пожрёт мёртвых месяцев, а только переплавит их, сделает одним целым.

Тринадцатым месяцем.

Если сделать всё правильно, то следующий мёртвый год не наступит, а продолжится старый, но властвовать будет тринадцатый месяц, сделанный из плоти убитых. И год перестанет быть мёртвым, и жизнь начнётся совсем другая, и страхи забудутся, и боль уйдёт. И вернутся те, кого мёртвый год забрал.

Только об этом думал Олег. Только и молил чёрный огонь, чтобы пламенем своим он возродил тринадцатый месяц. Тогда он достанет из кармана обугленное сердце, найденное в могиле, из которой говорил дьявол. И сердце забьётся в груди тринадцатого месяца. И начнёт он властвовать, и возвращать к жизни тех, кого любил Олег…

Проклятая икона сгорела быстро, как спичка. Чёрное пламя ласково облизало мертвецов. В ночи Олег не заметил, как все они стали одним целым. Но понял, что получилось, когда эта единая масса шевельнулась.

— Сердце, — тихо сказал он, протягивая уголёк. — Пусть бьётся в твоей груди. И пусть забьются другие сердца.

Эта бесформенная масса открыла зубастый рот, проглотила обугленное сердце, а вместе с ним и два пальца Олегу откусила. А он даже и не заметил. Он был счастлив. Слёзы текли по лицу. В небе кричали от страха птицы с человеческими головами, ломались деревья от смертоносного ночного ветра, в небе луна истекала гноем и кровью…

А рядом с ним просыпался, вступал власть тринадцатый месяц.

И начиналась совсем новая, счастливая жизнь.

Умроз (Сергей Королёв)

Ограбить Деда Мороза предложил Вован.

— Я вам говорю, дед в субботу утром развозит подарки сиротам. Мне человечек шепнул, что у него среди подарков и телефоны, и ноутбуки, и даже приставка есть. Разгрузим деда, сдадим товар в ломбард и минимум сотка на троих будет перед праздниками. А?

Димке Пожарову идея сразу не понравилась.

— Грабить Деда Мороза? Да ещё того, который сиротам везёт подарки? Это какими гнидами надо быть?

На эти слова третий в их компании, Геныч, привёл свой аргумент:

— А мы с вами не сироты? Мы сами в интернате пятнадцать лет гнили, а теперь по общагам сраным скитаемся. И в детстве никто нам телефоны не привозил. Чем мы хуже тех сирот?

— Тем, что тебе тридцать лет, баран, — заметил Димка. — Сам должен зарабатывать.

Но Геныч не обиделся. Сказал:

— С судимостью? За гроши? Хрена с два. Димон, ты если зассал – так и говори. Нам с Вованом больше достанется. Но не забывай, что тебе долг платить Мазаю. Не закроешь проценты – отрежет руку.

Аргумент был веский. Борьба с собственной совестью была короткой и закончилась нокаутом в первом раунде.

— Ладно, — проворчал Димка. — Я с вами. Какой план?

План был простой, как арифметика в первом классе. За неимением прочих сотрудников, Дед Мороз из волонтёрской конторы все роли на празднике играл сам: был и водителем, и волшебником. Разъезжал один, без охраны. А дорога в сторону детского дома – мечта грабителя. Старая, узкая, через пустырь и заброшенные гаражи.

Безответственная администрация, ленившаяся снести проржавевшие железные коробки, обеспечила парням надёжное укрытие, где они схоронились с раннего утра. Марку и номер машины узнали заранее. Про информатора Вован рассказывал нехотя. Мол, заехала в город новая партия, крышует кто-то из столичных. Перед весенними выборами партия себе всячески плюсики зарабатывает: при помощи волонтёров пенсионерам хаты чинит, алкашам работы подкидывает, детям подарки развозит. Пока никто из местных бандитов партию не прессовал. Стало быть, надо партию проучить. Именно так рассудил кто-то из волонтёров или алкашей, причастных к деятельности партии. Слил явки и пароли Вовану, а тот уже подключил приятелей.

На шухере приятели условились стоять по одному, другие грелись в ближайшем гараже. Кто завидит машину – зовёт остальных. Вместе тормозят Деда Мороза, угрожая травматом, связывают его. Машину отгоняют в гараж, подарки отгружают себе. Быстро продают. И уже к обеду с деньгами.

Казалось бы, всё легко и просто. Но с самого начала Димка чувствовал, что где-то затаился подвох. У него всегда в таких случаях сосало под ложечкой. Вот и сейчас, он стоял на шухере, вглядываясь в нечищеную дорогу, ёжился от зимнего ветра, слушал, как стонали старые гаражи. И всё вокруг казалось обманчивым. Не снег, а белое покрывало, под которым спрятались чудовища. Не гаражи, а ржавые панцири, где затаились призраки.

Ближе к десяти рассвело, небо стало серым, похожим на рваную перину из общаги, где он ютился последние десять лет. Вспомнилось вдруг детство, которого почти и не было, вместо него была нескончаемая череда побоев и унижений, сначала злой и несправедливый директор, а после жестокий авторитет Мазай, насильно забиравший воспитанников себе, где они работали за копейки, отрабатывая кров в виде общаги и сомнительные удобства в видео старого матраса и засорившегося туалета. Повезло, если кому выпало просто выполнять грязную работу, некоторые детдомоцы и вовсе погибали по чужой прихоти. У Димки за прошлый год трое друганов попало под пули, причём, застрелили их по дурке люди Мазая, вечно вмазанные герычем или ещё чем похуже.

— Ненавижу, — Димка сплюнул на снег, закурил дешёвые сигареты.

От дыма заболела голова, а от привкуса табака заболел живот. Димка попытался вспомнить хоть один новый год, когда он был счастлив, когда уходил к себе в комнату с подарком и засыпал, глядя на ночное звёздное небо.

— Ни разу, — пробормотал он, — ни разу, сука, никто ничего мне не дарил. Только били и говно жрать заставляли.

Настроение, и без того поганое, испортилось окончательно. Димка выбросил окурок и пошёл в сторону гаража, сказать парням, что не будет участвовать в дурацкой затее, что на последние деньги лучше купит билет, заберёт с собой троюродного брата Славика, и оба они свалят в другой город, где Мазай и его люди никогда Димку не найдут.

Он почти дошёл до гаража, когда услышал шум мотора. Словно диковинный зверь, из-за поворота показался чёрный УАЗик. Моргнул фарами, разгоняя мохнатые тени у гаражей, а после стал набирать скорость.

Димка так и застыл на месте.

— Хули ты встал? Тормози его!

Из гаража выскочил Вован, за ним Геныч с травматом. Оба выбежали на дорогу, перегородив проезд. Геныч поднял ствол, целясь прямо в стекло. Димка, помедлив, подбежал к ним, но встал с краю, готовый в любую секунду дать дёру.

— Стоять! — рявкнул Геныч, поняв, что УАЗик не тормозит. — Стоять, сука!

Он выстрелил в лобовое стекло, и машина остановилась. За паутиной трещин Димка не сразу разглядел водителя. Показалось, что салон пуст. Но потом дверца хлопнула, и из машины выбрался уродливый толстяк в костюме Деда Мороза.

— Здравствуйте-е-е, дети-и-ишки, — буквально пропел толстяк. — Тоже подарки захотели?

Странно, в его голосе не было страха. Он веселился, будто не веря, что сейчас его ограбят, а потом свяжут и запрут где-нибудь в гараже. Димка вгляделся в лицо толстяка. За костюмом угадывалось пивное пузо, под бородой колючая щетина, а дешёвый грим не скрывал синяков и прыщей на лице убогого толстяка. Не волонтёр, а бомж. Реально бомж, подумалось Димке, напяливший ради хохмы костюм волшебника.

Остальным вид толстяка странным не показался. Геныч оскалился, целясь толстяку то в пузо, то в ногу.

— Конечно, дедушка! Мы себя хорошо вели! Даже стишок сочинили.

«Да он же вмазанный», — с ужасом понял Димка.

— Вышел дедка на крыльцо, почесать своё яйцо, — теперь Геныч целился толстяку в гениталии, — глянул вниз, а нет яйца, так и ёбн…

— Хорош, — оборвал его Вован, едва сдерживая смех. — Держи деда на мушке, а мы подарки перекинем себе. Димон, шевели ластами, хуле замер.

Димка не мог оторвать взгляда от странного толстяка. Казалось, что в рассветных сумерках его лицо то стареет лет на двадцать, то молодеет. А противная серая борода шевелилась, и сосульки-колтуны на ней напоминали маленькие щупальца.

— Идём, бля…

Вован толкнул его, и Димка с трудом сдвинулся с места. Перед глазами поплыли бесформенные серые медузы, а во рту стало солёно, как от крови. Димка лунатиком брёл за другом, молча глядя, как тот открывает двери, шарит по коробкам, достаёт разноцветные подарки, приговаривает:

— Зашибись улов! Вай, гульнём сегодня.

Словно во сне, он перекладывал коробки из одной машины в другую и каждый раз ловил себя на мысли, будто чувствует рядом чьё-то тяжёлое дыхание, но каждый раз, оглядываясь, видел только странного толстяка и упоротого Геныча.

— Мутный это тип, — сказал он Вовану. — Как из другого мира. Даже не сопротивляется и за подарки не переживает.

Приятель лишь отмахнулся.

— Похер. Главное, что подарки нормальные.

Толстяк же за прошедшие пять минут будто потолстел ещё больше.

— Чё ты лыбишься? — разозлился Геныч. — Нестрашно тебе?

— А чего мне бояться? — толстяк неумело спародировал голос Геныча. — Я радуюсь за вас, что для подарка подходите.

Геныч подошёл к толстяку и ударил его рукоятью. Тот обмяк, упал в сугроб. Вован, вернувшийся к УАЗику, разозлился.

— Ты его убил что ли, придурочный?

— Я осадил его только. Затрахал лыбиться. Да живой он, дышит вон.

Вдвоём с Вованом они запихнули толстяка на заднее сиденье. Димка старался не притрагиваться к незнакомцу. Не покидало чувство, что тогда он сам заразится какой-то неведомой болезнью, которая… что? Превратит его в такого же толстяка? Или во что-то похуже?

За всё время, пока они обносили волонтёра, мимо не проехала ни одна машина. То ли везение, то ли специально подстроенная ловушка. Пока Вован отгонял УАЗик с толстяком в дальний гараж, Димка места себе не находил. Хотелось поскорее убраться отсюда, пока толстяка не хватились его… коллеги или приятели. Геныч же так и стоял с травматом, глядя в одну точку. Бубнил что-то себе под нос. Димка только разобрал:

— Для подарка… не все подходят… как же…

Подумалось вдруг, что в приятеля кто-то вселился.

Благо, Вован вернулся быстро. Скомандовал, чтобы садились в машину, и через пять минут их грязная «девятка» уже катила по главному проспекту, украшенному новогодними гирляндами, странными лозунгами той самой новой партии «Вы – наш главный подарок» и вывесками «Новый год идёт». Димка поёжился, представив, как по лесу идёт огромный великан с щупальцами вместо бороды и хватает каждого, кто ему попадётся, кидает в мешок, в котором копошатся огромные змеи…

— Вован, слышь? — позвал Димка

— Чего тебе? — отозвался приятель с водительского сидения.

— А как та партия называется, на которую волонтёры пашут?

Приятель ответил не сразу.

— ум… розы… или как-то так.

Из-за проехавшей навстречу фуры, Димка не расслышал. Переспросил:

— Как называется?

— Умы России. Бля, Димон, я не помню.

Остаток дороги ехали молча. Геныч клевал носом, а Димка подумал, что было бы неплохо одну мобилу из коробки подогнать троюродному брату Славику. А ещё одну кому-то из местных давалок. Чем чёрт не шутит…

Через пять минут их грязная «девятка» затормозила у общаги.

— Товар скидываем в разных точках, — наказал Вован, выкладывая коробки. — Если спросят, где взяли, говорите, что с китайцев на рынке мзду взяли. Хотя пацаны на точках редко вопросы задают.

Димка тоже мельком заглянул в коробки. Увидел подарочные упаковки. Некоторые размером с телефон. Некоторые размером с

отрубленную голову

приставку. Решил, что лучше всё сдаст в ломбард, чтобы лишнее внимание к левым мобилам не привлекать. А Славику даст бабок на пенное и сиги.

Геныч, ничего не ответив, взял свою коробку, упёр с ней в общагу. Вован свою оставил в машине, сказал, что есть дела поважнее. Димка же сразу пошёл на точку, хотелось быстрее избавиться от краденых подарков.

На точке, куда он обычно сбывал ворованное, дежурил бородатый хач. Лицо угрюмое, глаза чёрные, как ночь. На Димку посмотрел недовольно, словно на бродячего пса.

— Чиво пришёл?

— Вот, — Димка поставил перед хачом коробку. — Там сотики, приставки. Это мы с китайцев мзду взяли…

Хач заглянул в коробку и тут же отпрянул.

— Юморист ибаный, да? Забирай свой дирьмо и уябывай.

Димка тоже заглянул в коробку и едва не закричал. Внутри не было никаких подарков. Внутри лежал Славик! Его троюродный брат Славик, которого ещё вчера Димка ругал за разбросанные носки. Сейчас Славик лежал в коробке, только вот походил он на сдувшуюся резиновую куклу, от которой несло падалью. Словно кто-то достал из него все внутренности, а кожу оставил, как… как костюм.

— Но я… там же… это бред…

— Вали! — рявкнул хач, полез под прилавок, достал оттуда обрез. — Нахой вали и говно своё забери!

Димка, не помня себя от страха, схватил коробку, выскочил на улицу. Заглянул ещё раз внутрь, закашлялся. Кто-то аккуратно свернул Славика и бережно положил внутрь. Как подарок.

Бросив коробку на землю, Димка достал старую «Нокиа», набрал Вована. Абонент не абонент. Чертыхнувшись, набрал Геныча. Тот ответил после третьего гудка.

— Чё надо нах?

— Братан, — Димке показалось, что толстяк, лежащий в коробке, шевелится. — Глянь свою коробку. Чё там у тебя?

— Херня там какая-то, — Геныч, похоже, вмазался ещё сильнее. — Чучело, бля, деда. Наипал Вован. Я выкинул коробку.

— Но там же были телефоны, — Димка буквально задыхался, слова давались с трудом. — Я сам видел. Коробки там были. Это чертовщина. Гипноз сраный. Это тот толстяк, надо найти его и…

— Стопэ, — оборвал его Геныч. — У меня тут кто-то стучится. Ща приду.

В трубке что-то затрещало, захрипело.

— Откуда стук? — послышался голос приятеля. — Из окна чтоль?

— Эй, — перепугался Димка, — Геныч, чё там у тебя?

Повисла тишина. Димка вслушивался в неё, но слышал только стук собственного сердца.

— Геныч, кончай! Ты где?

И тут в трубке закричали.

— Геныч?

Крик оборвался, сменившись глухими ударами. А потом всё затихло. Что-то хрустнуло у самой трубки. Димка представил, как давят огромного жука, превращая его в мокрое пятно, только вместо жука Геныч.

— Геныч, бля, скажи, что ты в порядке…

Димка не мог положить трубку. Какая-то неведомая сила удерживала, не позволяла этого сделать. Хотела, чтобы он всё слышал, чтобы он боялся.

— Здравствуй дружок, — послышался в трубке знакомый голос. — Ты – мой подарочек.

Димка узнал свой собственный голос, только глухой, будто из мешка.

— К-кто ты? Что тебе надо?

— Тебя. Ты – мой подарок. Я тебя найду по запаху…

Димка всё-таки пересилил себя, сбросил звонок. Кинул телефон на асфальт, растоптал его. Бросился прочь, потом вспомнил про коробку, хотел вернуться за ней, но увидел, как из ломбарда выходит хач, пинком зашвыривает коробку куда-то в проулок и злобно смотрит на Димку, снова тянется за обрезом и…

Он бежал долго и не мог остановиться. В голове звучал собственный голос:

«Ты – мой подарочек»

И Димка бежал ещё быстрее.

Остановился, когда в боку закололо так сильно, что он не смог дышать. Огляделся, понял, что почти добежал до пустыря, где они утром ограбили толстяка. Коробки гаражей вдали, костлявые деревья с одной стороны, скелеты новостроек с другой. И вокруг ни души.

— Сука, — простонал Димка, обтирая снегом лицом. — Как так? Почему?

Ответом был только испуганный грай ворон, которые снялись с деревьев, будто их кто-то напугал. Будто кто-то большой шёл по лесу за своим подарочком.

Морщась от боли, Димка побежал к гаражам. Зимние сумерки подбирались незаметно, растекались чёрным океаном, поглощая всё вокруг. Вспомнив, где они заперли толстяка, Димка выбежал к дороге, где по-прежнему не было ни души, только ветер гонял между гаражами ледяную пыль. И кто-то смутно знакомый стоял у ворот.

— Вован, — Димка от облегчения чуть не расплакался, — Вован, тут такая херня творится…

Приятель обернулся, держа в руках травмат Геныча.

— Не подходи, сука! Нахера ты сюда припёрся? Он за тобой пришёл?

Димка опешил, не понимая, что происходит.

— Ты чего, Вован? Я один. Геныча кто-то грохнул. Это толстяк, он загипнотизировал нас, отвечаю. Он не подарки вёз, там что-то другое было, не знаю, наживка какая-то для чудищ. За нами теперь охотятся. Говорят, что мы сами подарочки, что за нами придут. Придут и заберут.

За спиной приятеля, в темноте гаража что-то шевелилось. Нечто большое и бесформенное, похожее на спрута с щупальцами. Возможно, это лишь тусклый свет дальнего фонаря играл со зрением злые шутки.

Вован так и стоял, не шевелясь, целился в Димку из трамвата. Похоже, он тоже вмазался, потому как у Димки возникло чувство де жавю.

— Вован, — Димка оглянулся на лес, над которым кружили птицы. — Где толстяк? Пусть избавляет нас от этой херни!

— Нет толстяка, — отозвался приятель. — Я грохнул его. Хотел напугать и пальнул в упор, не сдержался.

Димка чуть не взвыл. От страха, от отчаяния, от злости.

— Нахрена? Нахрена ты его… мы сами теперь сдохнем и…

— Завали ебало, — оборвал его Вован, глядя куда-то вдаль, за спину Димка. — Он тебе ничем бы не помог. Сказал, если хотите жить – сами напяливайте костюм и раздавайте подарки.

— Костюм? Какой ещё нахрен костюм?

Вспомнилась коробка, то ли чучело, то ли кожа Славика, пахнущая падалью. А ещё вспомнился сам толстяк, похожий на измождённого торчка.

— Димка, — тихо, словно зачарованный, сказал Вован, глядя в сторону пустыря. — Новый год идёт.

За спиной раздались тяжёлые шаги. Затрещали деревья, на дальние гаражи упал фонарный столб. И всё вокруг погрузилось в темноту.

— Здравствуй, дедушка Умроз, — прошептал Вован, и от одного этого имени внутренности Димки покрылись ледяной коркой.

Он, боясь смотреть назад, подбежал, схватил Вована, потащил его к гаражу, где они заперли толстяка.

— Идём, скорее! Спрячемся внутри!

Приятель вырвался, оттолкнул Димку.

— Не пойду! Я хочу в партию. Хочу к деду Умрозу. Я стишок приготовил! Расскажу его, и он меня себе заберёт.

Димка снова схватил Вована, заглянул ему в глаза. И отпрянул.

Приятель ослеп на оба глаза. И больше ничего не видел, хоть и пялился своими бельмами в одну и ту же точку.

— Здравствуй, дедушка Умроз, — громко, с выражением заговорил Вован, — щупальца из ваты, я подарок твой, бери, друг детей…

Оставив приятеля на улице, Димка заскочил в гараж. Зажмурившись, потянул на себя дверь. Нащупал железную щеколду, задвинул её и тут же отпрянул от двери. Что-то ударилось о гараж снаружи.

— Сука, — чуть не плача пролепетал Димка, — сука, сука, сука.

Тяжёлые шаги. Ещё один удар, от которого ворота гаража погнулись. Похоже, Вована постигла та же участь, что и Геныча. Через секунду послышалось чавканье, и от него Димка едва не намочил штаны.

— Уходи, — прошептал он, ища хоть какое-то укрытие, — уходи, пожалуйста.

Но тварь не уходила. В дверь постучали. Сначала осторожно. Через мгновение звук повторился, но стучали уже по крыше. И не рукой, а чем-то тяжёлым. Наверное, мешком с подарками.

Укрыться было негде, не считая старого УАЗика, где лежал убитый толстяк. Отчаявшись, Димка открыл заднюю дверцу, схватил толстяка за шиворот, вытащил из машины. Мертвец оказался лёгким, как кукла, почти невесомым.

— Твою мать!

Он выронил толстяка, поняв, что это тоже костюм, и что внутри него остались одни кости. Мерзкий костюм будто съел мертвеца.

«Если хотите жить – сами напяливайте костюм, — вспомнились слова Вована, — и раздавайте подарки»

От костюма несло потом и мочой.

«Нет…»

По крыше ударили снова, да так, что она едва не обрушилась.

«Нет!»

Двери заскрипели, когда снаружи их начали отрывать, как коросту с раны.

«НЕТ!!!»

— Подарочек, ты где? — донёсся с улицы голос, похожий на Димкин.

Он вдохнул поглубже, схватил костюм. Нашёл прорезь, засунул в неё ногу, упал, больно ударившись локтем о землю. Чертыхнувшись, снова вскочил, с трудом влез в костюм, кажется, порвав его в нескольких местах. От страха уже не чувствовал вони, только слышал вкрадчивый голос и видел огромные чёрные пальцы, отдиравшие ворота.

— Подарочек, иди ко мне-е-е…

Последний штрих. Засунуть голову в костюм, найти прорези для глаз, почувствовать, как тошнотворный запах забивает нос, как кружится голова, как мерзкий костюм прилипает к телу, становится его частью, как впивается под кожу что-то острое, как это нечто высасывает из него силы, жизнь.

Он не слышал, как упали ворота гаража, как внутрь пролез кто-то большой. Димка лежал лицом вниз, обливался потом, с трудом дышал. Огромная рука погладила его по спине. Раздался тихий голос:

— Молодец, подарочек, подготовился. Порадовал дедушку костюмом.

Димка боялся шевелиться, даже дышать боялся.

— Теперь иди и сам раздавай подарки.

Рядом что-то упало. Димка заставил себя открыть глаза. Увидел мешок, из которого торчали кости. Человеческие кости вперемешку с костюмами. Такими же, в который влез Димка. Кожа, из которой чудовище высосало все человеческие соки, оставив одну оболочку, вдохнув в неё дьявольскую силы, частицу загробной жизни, которая пожирала всё живое.

А ещё у мешка с подарками были огромные острые зубы. И с них на землю капала шипящая слюна.

— Как раздашь подарочки, костюмчик тебя опустит. Только не тяни. Или костюмчик тебя съест. Это особенный костюмчик. Он насылает морок, он подчиняет себе людей. Он творит чудеса. Он не жалеет тех, кто не помогает дедушке Умрозу. А тех, кто помогает, награждает. По-особенному.

На этих словах огромная лапа подняла Димку в воздух и швырнула об стену. Когда он пришёл в себя, в гараже никого не было. Только вырванные ворота да гора шкур у машины напоминали о визите монстра. И чудовищный костюм, который сотней иголок впивался под кожу.

Удивительно, но Димка больше не боялся. Страх прошёл, осталась только жажда. Хотелось творить гадости, убивать. И, заметив возле гаража оторванную руку с телефоном, Димка понял, что будет делать.

Телефон он забрал, руку выкинул в сугроб. Нашёл в списке контактов человека с погонялом «Мазай». Набрал его.

Бандит снял трубку после третьего гудка.

— Алло, — Димка сам не заметил, как на его губах растянулась улыбка. — Мазай, есть тема обогатиться. Можно грабануть одного Деда Мороза. У него и телефоны, и ноутбуки, и даже приставки…

Новая жизнь с Нового года (Роман Давыдов)

Этой жизни приходит конец. Такой мыслью Оля жила с середины декабря, с того самого момент, когда решила, что с Нового года она начнёт новую жизнь.

Днём 31 декабря она стояла у окна, смотрела на пустую парковку возле мебельного магазина, в котором работала, наблюдала как редкие прохожие волочатся по снегу через метель. В хрущёвке напротив уже загорался свет в окнах, переливались пёстрыми цветами гирлянды, кое-где виднелись украшенные ёлки и люди, готовящиеся встречать Новый год.

И, конечно же, никому и в голову не пришло прийти покупать мебель 31 декабря. Просторные торговые залы облюбовала тишина, еле слышно жужжал в углу обогреватель и только Оля и её лучшая подруга Вика, скучающая возле кассы, были здесь.

— Вик, представляешь, я уже завтра, прямо первого января, в бассейн пойду, — сказала Оля, мечтательно глядя в окно. — Представляешь, они прямо с первого января работают. Я сразу поняла, что это знак.

Оля не увидела, как Вика закатила глаза. Да и на то, что скучавшая секунду назад Вика вдруг начала с интересом копаться в рабочих документах, внимания не обратила.

— Представляешь, Вик? — Оля повернулась к ней. — Прямо первого января! Народу, наверное, мало будет. Как раз привыкну, освоюсь. Сейчас пока ещё стесняюсь, но потом-то освоюсь. И всё, я решила, что теперь деньги с каждой зарплаты буду откладывать, вот прям брать несколько тысяч, прятать — и как будто их нет. Так на что-нибудь и накоплю. Например, с Димкой куда-нибудь съездим летом. Добавлю к его деньгам всё, что накопится. Ну и вот.

Вика слишком резко отбросила очередную папку с бумагами, и та громко хлопнули о стол, распугав на мгновение тишину в торговом зале.

— Слушай, — Вика замялась, пожевала губами, — мы сегодня к вам вечером чуть позже придём, Кирилл хотел ещё к своим родителям заехать, что-то важное им сказать надо. Где-нибудь часам к десяти вечера подъедем тогда.

— Ладно, — небрежно бросила Оля, махнув рукой, и продолжила вдохновлёно: — А самое главное! Вик, слышишь? Мне Димка предложение сделает! Может быть, прямо в новогоднюю ночь! Я кольцо нашла!

— Вот пусть сначала сделает, потом радуйся, — проворчала Вика.

Оля раскрыла рот, но слова из него почему-то не полезли. Казалась, что она так и простоит до конца смены, если бы Вика не шлёпнула громко печатью по какой-то бумаге. Оля вздрогнула. А затем повернулась обратно к окну и больше ни слова не сказала.

***

Всю дорогу домой в голове Оли вертелись Викины слова. И с каждой секундой ей всё больше и больше казалось, что она торопится с выводами. Ведь Димка нерешительный, он же даже не может сам фильм на вечер выбрать. А вдруг он вообще не хочет на ней жениться? Он же так неохотно говорит на эту тему всегда. Может, она не достойна стать женой? Не Димкиной, а вообще? Может, стоит сначала начать новую жизнь, привести себя в форму, вообще всю жизнь в порядок привести? Сможет ли она вообще это сделать? Чем ближе Оля подходила к дому, тем больше сомнений нитками наматывалось на всё растущий клубок.

Димка встретил её сбивчивым рассказом о том, насколько готово их новогоднее застолье. Грустно опустившей голову Оле в прихожей он рассказывал, что надо будет докупить что-то из продуктов. Печально вздыхающей Оле возле шкафа в спальне он рассказывал что-то про стол, который надо будет то ли занести, то ли вынести. И только когда у севшей на кровать Оли выкатилась слеза, Димка наконец озаботился:

— Что-то случилось?

Он присел на корточки возле неё. Оля посмотрела на него внимательно, будто впервые в жизни что-то в нём заметила, что-то очень неприятное.

— Оль, ты чего? — Димка поёжился под её взглядом. — Что случилось-то?

Оля ещё чуть помолчала, но всё же заговорила:

— Да просто… Ничего, ладно. Что ты там про стол говорил?

— Да стол надо будет вытащи… подожди, какой нафиг стол. Скажи, что случилось? Я ж вижу.

Оля молчала. Она перевела взгляд на свои колени и сложенные на них руки. Слегка улыбнулась свежему маникюру, ради которого вчера высидела в салоне несколько часов. Четыре красных нарощенных ногтя, и один, на безымянном пальце, серебристый, искрящийся на свету. Особенно безымянный палец отличался на правой руке. На нём единственном не было кольца.

— Ладно.

Оля помолчала, оглянулась словно искала шпаргалку, по которой нужно было говорить. Димка тоже молчал, застыл в напряженном ожидании. Только робко взял её ладонь и легонько сжал в своей.

— Я сегодня Вике… Нет. Не так, — Оля резко махнула свободной рукой, будто пыталась отогнать эти слова, потом вздохнула и начала заново: — Короче, мне сегодня сон приснился.

— Сон? Причём тут?..

— Не перебивай.

— Прости.

Оля снова смерила Димку оценивающим взглядом, опять вздохнула.

— Короче, приснился сон. Как будто я в автобусе еду. В бассейн. Как будто хожу уже туда. И как будто мы с тобой уже… Ну, короче, в бассейн еду. И вдруг ко мне подсаживается мужик. Такой в чёрном пальто, черной шапке и с чёрной бородой, длинной такой. Короче, как Дед Мороз, только всё чёрное. И лицо злое.

Оле показалось, что Димка вот-вот засмеётся, но тот слушал внимательно, на лице даже намёка на улыбку не было.

— Ну, короче, он мне и говорит. Таким голосом неприятным. Низким таким. Короче, говорит, что в бассейн я ходить не буду. Пару раз схожу и забью. И деньги откладывать как не умела, так и не сумею. И, что ты мне никогда не… что мы с тобой не…

И тут Оля сама не поняла как это случилось, но жалость к себе схватила за горло, слёзы побежали по щекам, в груди невыносимо стиснула сердце тоска. Димка чуть ли не прыжком оказался рядом с ней на кровати, обнял, прижал к себе.

— Это не сон, — уверено сказал он, Оля даже рыдать перестала. — Это ты просто переживаешь, что у тебя не получится.

Оля прижалась к нему, едва ли не впервые чувствуя себя маленькой и слабой в его объятиях.

— Всё будет хорошо. Сегодня посидим, встретим Новый год. Выпьем. Ты как всегда буянить начнёшь на пьяную голову.

Оля засмеялась, шмыгая носом.

— Нет, я после того случая ни капли.

— Какого именно? Когда за моим дядькой в деревне с топором бегала?

— Ну, пусть будет после этого, ага, — сказала Оля и расхохоталась во весь голос.

***

— Ну, за старый год, пусть быстрее сваливает! — пробасил Кирилл.

И под Викин крик «Ура!», который тут же подхватила Оля, зазвенели бокалы с шампанским и Олин стакан с соком. Так было уютном в их небольшом зале, большую часть которого занял стол. Оля улыбалась, аккуратно поправила новое темно-красное платье, проверила, не испачкала ли новые чёрные туфли на элегантной высокой шпильке. Всё было отлично. Идеальный новый наряд, в котором она встретит Новый год и войдёт в новую жизнь.

— Так, чо тут у вас ещё заточить можно?

Кирилл уже потянулся к чему-то на столе, но получил по руке от Вики.

— Да погоди ты, только что же салата порцию съел.

— И что теперь?

— Да ты весь стол ещё до Нового года съешь, если тебя не остановить. Вон уже какой отрастил, — Вика похлопала Кирилла по животу.

— Нормально у меня всё, — ничуть не смутившись ответил Кирилл. — Не всем же как Димка тощими… то есть, это… стройными быть.

— А ты спортом занимайся, — вдруг встряла Оля. — Я вот с Нового года, прям с первого января, в бассейн буду ходить.

На этот раз от Оли не ускользнуло то, как Вика закатила глаза и тихо сказала: «Началось…»

Кирилл хохотнул.

— Первого начнёшь, второго закончишь.

Оля нахмурилась, глянула на Димку. Тот, ковыряя вилкой салат, будто пытался сделать вид, что находится где-то не здесь. Но, заметив тяжёлый Олин взгляд, тихо сказал:

— Да ну ладно тебе… она давно планировала… и это… настроена…

— Слушайте, дался вам этот бассейн… — начала Вика, но её тут же перебила Оля:

— Да, настроилась. И всё получится. Весь год ходить буду, сам увидишь. Потом к бассейну ещё что-нибудь добавлю. Фитнес, например.

— Забеги к холодильнику — весь твой фитнес, — тут же выдал Кирилл. — Херня всё это. У нас на работе вон тоже один есть, всё время новую жизнь начинает, то с Нового года, то с первого числа, то с понедельника. Только не получается нихера. Потому что если правда хочешь что-то изменить, то берёшь и меняешь, а не ждёшь красивой даты.

— А у меня получится!

Димка неаккуратно дёрнул рукой, задел свой бокал, чуть не уронив. Но тот устоял, лишь подъехал к Оле.

— Получится. Кончено, получится, — сказал Димка, глядя на бокал. — Только это же… ну там… не так всё просто же. Я имею в виду, что ты сейчас напридумывала, а потом… в бассейн ездить… потом обратно… а ещё на работе устала… ну, короче, сложно же будет. И там…

И вдруг с громким звоном Оля кулаком ударила по столу.

— Знаете что!

Все затихли, напряжённо глядя на Олю. Она уже набрала воздуха, но только одарила каждого по очереди яростным взглядом. Так ничего и не сказав, она вдруг схватила Димкин бокал и залпом осушила его.

Вика с Димкой разом ахнули, как публика за кадром в ситкомах.

— Мать, ты чё! Не горячись, — Кирилл вытер салфеткой руку, которой случайно угодил в салат на своей тарелке. — Ну, хочешь в бассейн ходить, так иди. Мне-то какая разница?

Оля посмотрела на него уже чуть осоловелыми глазами.

— Я тебе не мать! И у меня всё получится, а ты сиди и дальше брюхо отращивай, скоро хрен свой за ним не увидишь!

— Оль, успо…

— А ты вообще молчи, подруга, блин! Так сложно было меня поддержать, да?! Глаза ты свои всё время закатываешь, — злости в голосе Оли становилось всё меньше, и вытесняло её удовольствие, почти радость. — Готовься, скоро будешь вот на его пузе скакать, хрен искать!

Оля повернулась к Димке. Тот весь сжался, будто готовился принять удар. Но ему она ничего так и не сказала, лишь громко отодвинула стул и, гордо подняв голову, ушла на кухню.

Димка вскочил, что-то суетливо поискал глазами, но в итоге махнул рукой и быстро пошёл за Олей.

***

Оля встала у окна, упёрлась руками в подоконник и с интересом поглядывала на бутылку вина. Она прямо ощущала как льётся по телу выпитый недавно неполный бокал шампанского. И так от этого становилось тепло и приятно. Лёгкость наполнила руки, ноги и голову. А слова! Как они из неё полились! И так становилось сладко на душе, свободно, будто неразношенные туфли с ног скинула.

Димка стоял в арке между кухней и коридором. Она чувствовала его спиной, затылком видела как он напряжённо трёт руки, собираясь с силами, чтобы подойти к ней. Такой напуганный, смешной и очень милый.

Но вот он таки двинулся к ней. Оля сразу же отвела взгляд от бутылки, принялась снова изучать маникюр и увидела, что чуть содрала лак на безымянном пальце. Да и чёрт с ним!

Димка подошёл сзади, положил ей на плечо ладонь, лёгкую и влажную. Другой рукой он отодвинул подальше бутылку.

— Оль, ну ты чего?.. Ну ты это… Ну не надо…

Оля дёрнула плечом, Димкина ладонь слетела. Но он неожиданно не сдался и довольно крепко обнял её.

— Ну перестань. Всё будет хорошо. Всё у тебя получится. Докажешь Кириллу, что ты всё можешь, он сразу язык и прикусит.

Оле показалось, будто она ещё немного опьянела. Поддавшись хмельной неге, она расслабилась, прижалась к Димке.

— Докажу. Вместе с тобой докажем. Да ведь?

— Конечно! Конечно вместе!

Интенсивно закивал Димка и случайно ударил её подбородком по голове. Но было не больно. От предчувствия счастья, Оля даже свои ноги теперь не вполне ощущала.

— Димка… неужели ты правда решился?

— На что решился? — у Димки даже руки расслабились от недоумения.

— Ой, ладно. Когда так прикидываться хорошо научился?

Оля игриво засмеялась, повернулась к Димке, обхватила руками его шею.

— Ну ладно, я видела кольцо. Я всё знаю.

Димкины руки совсем ослабли и сползли вниз. Лицо побледнело так, будто он собрался сознание терять.

— Ну не переживай так, — Оля ласково вытерла капельки пот на Димкином лбу. — Неужели ты думаешь, что я откажу?

— Оль, это… Я это… — Димке будто воздуха не хватало, чтоб сказать что-то длинное.

— Что? Хочешь прямо сейчас это сделать?

Оля зачем-то игриво качнула бедрами, даже непонятно стало, какое «это» она предлагает сделать прямо сейчас.

— Да. То есть, нет. Точнее, не это. Блин! — затараторил Димка, вытирая пот трясущейся рукой. — Оль, это кольцо… оно не твоё… не моё… не тебе… Блин! Короче, это Кирилл Вике купил, хочет ей предложение сделать. А меня спрятать попросил, боялся, что дома она его найдёт.

Оля ничуть не поменялась в лице. Мечтательная улыбка никуда не делась, широко раскрытые глаза смотрели на Димку всё с той же нежностью. Только руки резко слетели с его шеи, и повисли канатами.

— Оль… — с тревогой начал Димка.

— Т-с-с. Не надо. Не говори ничего. Это я виновата. Как я вообще могла поверить, что ты…

Оля тяжело вздохнула. Выражение лица у неё так и не менялось, но теперь стало ясно, что смотрит она не на Димку, а куда-то сквозь него.

— Оль…

— Всё нормально, Дим, — хотя трясущийся теперь голос говорил об обратном. — Ну, не твоё кольцо, и ладно. Ничего же не изменилось, да?

— Ну… как бы… Так-то да, наверное… Я ж не это… И ты тогда…

— Дим, не надо. Молчи. Иди к гостям. Я сейчас тоже приду. Скоро уже Новый год встречать надо. Шампанское открывать.

— Ага, хорошо. — Димка снова активно закивал. — Хорошо, Оль. Я к ним пошёл.

Он отступил на шаг. Нерешительно оглядел Олю с головы до ног. И быстро вышел из кухни.

Оля, не глядя, правой схватила штопор со стола, левой — бутылку с подоконника. Бутылку она откупорила одним гневным движением. Ухмыльнулась, вспомнив как Димка по десять минут возился со штопором и пробкой, и присосалась прямо к горлышку.

***

В горле уже саднило от терпкого вина и жгло желудок, но Оля не могла остановиться, она высасывала из бутылки радость и облегчение, которые испытала совсем недавно всего лишь от одного бокала. Но они не приходили, то ли застряли где-то на дне бутылки, то ли…

Кто-то зашёл на кухню. Димка? Нет, слишком уверенный и тяжёлый шаг. Кирилл? Чтобы он оторвался от праздничного ужина ради Оли? Не смешно! Но кто тогда?

Оля наконец отлипла от бутылки… и издала непонятный звук, что-то среднее между рыком львицы и кваком лягушки. Если бы в горле так сильно не першило, то она завизжала бы на весь район. Но получился только сухой хрип. Перед ней стоял в чёрном пальто, черной шапке и с длинной чёрной бородой Дед Мороз со злым лицом. Тот самый, которого она видела во сне и про которого рассказывала сегодня Димке.

— Кто?.. Что?.. Кто вы?! — задыхаясь прохрипела Оля.

— Я Старый Год, — голос у него был густым, низким, словно через трубу говорил. — И я хочу только одного. Уйти. Я устал.

Оля шумно сглотнула. Хотела ещё отхлебнуть из бутылки, но передумала.

— Но мне мешают, — продолжил Старый Год. — Мешают трое в соседней комнате. Они меня держат. Ты же видишь это. Они меня держат! Они не дают начаться новому! Они держат тебя в старом! Ты же видишь! Видишь!

Оля замерла, дыхание выровнялось.

— Вижу.

— Им не место тут. Они должны уйти. Вместе со мной.

— Мне их надо выгнать? Кирилла и Вику выгнать и больше не общаться, да? А с Димой порвать. Да? Да, ведь?

— Нет. Они никуда не уйдут. Они всё равно вернутся. Они вечно будут рядом. Потому что ты сама за них цепляешься. Цепляешься за старое. И будешь продолжать цепляться. И поэтому у тебя ничего не получится.

— Не получится? Но я же… Я же всё равно начну новую жизнь. Я пойду в бассейн!.. — Оля чуть не задохнулась от переизбытка эмоций, хватанула ртом побольше воздуха. — А Кирилл будет продолжать надо мной смеяться… придумает какую-нибудь кличку… Ламантином звать будет, например… А Вика не поддержит, будет закатывать глаза… И они с Кириллом уже будут женаты. А Димка… Димка никогда…

— Они всегда будут здесь, если ты сама не уберёшь их. Навсегда, — отчеканил Старый Год, словно гвоздь вбил.

У Оли заметались перед глазами картинки. Вот она идёт на работу уже в Новом году. А там всё как всегда. Вот она возвращается домой. И тут тоже всё как было. Димка приходит вечером с работы, и он всё тот же, всё тот же её… гражданский муж?.. Нет! Всего лишь сожитель. А Вика и Кирилл поженятся через пару месяцев… или сколько там нужно ждать после подачи заявления? Вика всё время будет блестеть тем самым кольцом, которое Оля недавно нашла, которое, как она думала, предназначено ей!

И пока весь этот ужасный диафильм пролистывался перед глазами, рука сама собой нащупала нож на столе.

***

Первым под нож попал Кирилл. Он как и всегда громко басил, что-то рассказывая, наверняка очередной бред о том, какой он классный или какой отстойный кто-то у него на работе. И захрипел. Потом забулькал.

— У меня всё получится, понял? — тихо сказала Оля. — У меня всё получится, а у тебя уже ничего не получится.

Оле стало так смешно от этой мысли. Она расхохоталась во весь голос, закинув голову к потолку.

Отсмеявшись, Оля сначала увидела Димку на противоположной стороне стола. Он застыл с вилкой в руке, остановившейся на полпути к открытому рту. Казалось, что кроме рта у него на лице остались только глаза, распахнувшиеся настолько широко, что он даже стал симпатичнее с такими большими глазами.

Повернув голову направо, Оля увидела Вику. Её, забрызганную кровью Кирилла, колотила дрожь, лицо побледнело, рот дёргался в попытках что-то сказать, но вырывались лишь несвязные звуки. Глаза она тоже выпучила.

— Что такое? Глазки закатить не можешь теперь? — искренне поинтересовалась Оля. — А смотри как можно. Пык!

И Оля всадила нож точно в левый Викин глаз.

Раздался оглушительный визг. Оля сморщился и с удивлением обнаружила, что рот у Вики закрыт, а она сама уже обмякла и, завалившись на спинку стула, медленно съезжала на пол.

Визжал Димка. Оля посмотрела на него. Он тут же затих, дёрнулся и свалился на пол вместе со стулом, будто она его взглядом сшибла.

Звякнула посуда на столе, заскрипели отогнувшиеся ножки, полетели со стола вилки, ложки, бокалы, тарелки с нарезками и остатками салатов. Оле было не до аккуратности, пока она лезла к другому концу стола, который они сегодня с Димкой так долго втискивали в тесную комнату.

Оля живо представила, что Димка сейчас как в фильмах будет с ужасом отползать к стене спиной вперёд, упрётся в неё, сожмётся, закроется руками. Но Димка неподвижно лежал в нелепой позе, будто всё ещё сидел на опрокинутом стуле. Испуганный и смешной, но ничуть не милый и даже не симпатичный.

— Ну и что тебе было не так? Чем я тебя не устраивала?

Димка молчал, даже не смотрел на неё. Впёрся взглядом в потолок, глаза на мокром месте, губы дрожат. Испуганный и даже не смешной.

— Просто удобно со мной было, да? Есть баба под боком — и отлично. Но стать для неё мужиком — не, это нафиг. Пусть про неё говорят что хотят, пусть она сама со всем разбирается. А я даже жениться на ней не буду. Так?

Сначала показалось, что Димка замотал головой. Неужели возразить пытается? Но, приглядевшись, Оля поняла, что он просто дрожит и всё так же молча смотрит в потолок готовый разреветься. С жизнью прощается, что ли? Как всегда принял чужое мнение и чужие условия? Жалкий и ничтожный! И на него она потратила больше двух лет! Два года её жизнь была одной и той же изо дня в день, когда в любой момент могла стать новой, гораздо лучше!

Оля сама не уловила движение, не поняла как её нога в одно мгновение тяжело опустилась на Димкино лицо, прямо каблуком-шпилькой куда-то вошла. Она давила его, пыталась размазать как таракана. Потом ударила ещё раз, и ещё. Но даже тут он не сопротивлялся, не пытался вставить своё слово, не пытался отбиваться. Оля присела, замахнулась ножом. Но отбросила его, вцепилась руками в Димкино горло и давила, давила изо всех сил…

***

Оля проснулась на кухонном полу, обнимая пустую бутылку.

На время смотреть не хотелось — было уже светло, этого достаточно.

Оля подошла к окну. Она долго наблюдала, как редкие прохожие волочатся по снегу через метель. В хрущёвке напротив переливались пёстрыми цветами гирлянды, кое-где виднелись украшенные ёлки и люди, встретившие Новый год.

Где-то глубоко умирала надежда на то, что всё это ей приснилось. Но первое, что она увидела, когда очнулась, — окровавленный нож, лежавший на полу неподалёку. И сама она вся была в засохшей крови.

Старый год ушёл. Наступил Новый год и новая жизнь. И она совсем не знала, что ей теперь делать.

Дай мне придумать Новый год… (Сергей Королёв)

Когда посреди раскалённой пустыни появилось стадо белых медведей с рогами, а следом за ними имперский штурмовик, увешанный гирляндами, именно тогда я понял, что заказ придётся начинать с нуля.

Сняв виртуальный шлем, я долго распутывал датчики, глядя, как по стенам кабинета бегают разноцветные надписи. «Сценарист Остин Кропчек. Наши фантазии к вашим услугам! Придумаем любой виртуальный праздник! Лучшие сценарии, непередаваемые ощущения!»

Сегодня крайний срок сдачи двух заказов. Своих праздников ждут богатые клиенты, чьи деньги обеспечат мою жизнь на полгода вперёд. Только чтобы получить награду, надо прыгнуть выше головы.

— Не могу, — честно сказал я разноцветным надписям.

На секунду они остановились, переварили эти слова и побежали дальше.

Два раза позвонил Валдис, мой менеджер.

— Остин! Ну ёклмн! Сколько ждать? Клиенты переживают. У меня выступление в девять!

По пятницам Валдис поёт. Перед виртуальной публикой. На барабанах ему играет Ринго Старр, на бэк-вокале Меркьюри. Но главная звезда – это мой менеджер. Огромный стадион, тысячи поклонников. Их тоже придумал я. Валдис любит петь гроулинг, издавая пугающие звуки под пугающую музыку. Говорит, что успокаивает.

— Всё будет, — пообещал я. — У меня затык. Не могу добить концовку.

Сам в это время полностью удалил черновики на компьютере.

— Жду, — Валдис дал отбой.

— И я тоже. Жду, — тихо ответил я пустому кабинету.

Тяжело представить в мыслях то, чего ты никогда не видел в реальной жизни. Да, читал, да, изучал картинки и фотографии. Но когда доходит до дела, вместо фламинго в твоём воображении получается какой-то гротескный экскаватор. И так до тех пор, пока мозг не начнёт плавиться.

Во времена, когда на планете почти не осталось животных, да и фауна находится в упадке, виртуальные сценаристы на вес золота. Такие, как я. Мало представить себе красивое место, надо «построить» его в своей голове. Это, поверьте, очень непросто.

Больше всего я стреляюсь, когда заказчики просят чего-нибудь «этакого». То, чего раньше ни у кого не было. Ты пытаешься прыгнуть выше головы, создать в воображении аттракцион, от которого будут визжать даже взрослые люди. Но чаще получается экскаватор.

Пока я набрасывал и удалял черновики, Валдис отправил мне три письма. Заказчики ждут, ждут, ждут. Я и сам готов был сорваться. Решил, если ничего не придумаю, то отдам старые черновики и будь, что будет.

Когда хлопнула дверь, я даже не сразу обратил внимание. Думал, кто-то из соседей по этажу. Но, подняв глаза, никого не увидел.

— Эй?

В ответ тишина. Только штора дрогнула в углу.

Я прошёл к дверям, выглянул наружу. Пусто.

За спиной послышалась возня.

Резко обернувшись, я никого не увидел. Но почувствовал, что в кабинете кто-то есть.

— Выходите, — приказал я, — или вызову охрану.

Незваный гость разочарованно вздохнул. Только вот откуда звук, я не мог сообразить.

— Будешь встречать новый год в полиции…

От дальней стены, шмыгнув носом, отлепилась девчушка в маскировочном костюме. Совсем маленькая, лет семь или восемь. Я даже опешил.

— Ты чего тут бродишь? И как сюда… пробралась-то?

— Ты – Остин. Кропчек, — заявила она спокойно. — Придумываешь сценарии.

Я тут же потянулся к телефону, чтобы вызвать охрану.

— Так и есть, — говорю, — придумываю. Тебе сценарий нужен? В этом году с детишками работаю не я.

Уже взялся за трубку, как она заявила:

— Охранники за кенгуру гоняются.

Вот только этого не хватало…

— Ты чего намудрила? Тебя ведь накажут…

— Я не мудрила, — ответила девчушка, — просто загрузила изображение кенгуру в систему. Оно то на одной, то на другой камере появляется. А они его ищут по этажам. Сама придумала этого кенгуру.

— Да ну? — хмыкнул я, убрав руку с трубки, — тебя как зовут, взломщица?

— Апчи.

— Это прозвище?

— Это имя.

— Кто же так назвал тебя?

— Папа.

Я начал догадываться.

Девчушка подошла ближе, положила на стол старый снимок. Уютная гостиная, праздничный стол, в углу ёлка, на стенах гирлянды. У телевизора мама, на ней платье в горошек, рядом папа, на нём свитер с медведями. Между ними девчушка, довольная, счастливая. Апчи.

Я сам придумывал этот Новый год. Пару лет назад. Благотворительная акция для сирот. Праздник в кругу семьи. Помню, как во время записи не сдержался и чихнул. А получилось так, что чихнули придуманные мной родители, во время боя курантов. Заказчикам мой чих даже понравился, решили оставить его в финальной версии.

— Перед самым новым годом я спросила, как меня зовут, — прошептала она. — Я всегда думала, что хорошие родители не назвали бы меня Сашей. Это мужское имя. Они мне хором ответили, Апчи! Это намного красивее.

— Но это же всё… — начал, было, я, но запнулся.

— Ненастоящее? Знаю. Но вы же это придумали. И я тоже хочу придумывать. Научите. Я хочу придумать маму. И папу. И дом. И собаку…

Она не выдержала, дала волю слезам.

— И… братика.

Лишь бы самому не расплакаться, думал я, сдерживая подступающий к горлу комок.

— Тебя потеряли, тебя ищут…

— Нас постоянно теряют, — сказала Апчи, снимая маскировочный костюм. — И почти не наказывают. Даже если костюмы крадём у охраны. Подумаешь, заставят мыть коридоры. Я люблю их мыть. В коридорах темно, смотришь, как тени на стенах пляшут, и воображаешь, воображаешь…

В дверь постучали. Апчи спряталась за штору.

— Да?

В кабинет заглянул охранник, виновато кивнул.

— Кенгуру ищете? — догадался я.

— Ага. Пробегал?

— На пожарной лестнице посмотрите.

Когда он ушёл, девчушка сказала из-за шторы:

— Если не сдадите, я помогу вам придумать фламинго.

— Откуда ты…

Конечно, уже мои новые заметки в компьютере прочитала.

— Предлагаю сотрудничать. Помогаешь с двумя заказами, беру тебя на обучение.

— Сильно сложно? — спросила она, так и стоя за шторой.

— Для меня сильно, — признался я.

— Тогда давайте. Люблю, когда сложно.

— Сначала приют. Менеджеру сейчас скажу, всё уладит. Иначе проблем не оберёмся с тобой…

Пока я звонил Валдису, Апчи бродила по кабинету, наблюдала за своей тенью.

— А вы сами как новый год встречаете?

— Если успеем с заказами, покажу.

— Он тоже придуманный? — спросила она серьёзно. — С придуманными людьми?

— Увидишь, — пообещал я.

Через час мы закончили с первым заказом. Ещё через два добили второй. Апчи выдавала одну фантазию за другой, я только успевал закреплять их в своём воображении.

— Ты не сам придумал это, — усмехнулся Валдис, получив сценарии. — Приют с кенгурятами и фламинго? У тебя ребёнок что ли в заложниках?

— Молчи, — ответил я, — в девять жду тебя в гости.

— Но концерт…

— На завтра перенеси. Будем наряжать офис. С нами гостья. Вот ей и споёшь.

С приютом Валдис быстро всё уладил, отправил им какой-то мудрёный договор о найме Апчи, пару готовых сценариев в подарок, получил соглашение. С самой девчушкой он подружился быстро, через пару минут после знакомства они уже вместе наряжали ёлку.

Еду заказали в офис. Пока ждали, Апчи придумала Валдису для выступлений молодую и стройную вокалистку.

— Так красивее, — подмигнула она, — отлично смотритесь вместе.

Мой менеджер сразу растаял и предложил Апчи послушать его песни. Долго и усердно рычал своим гроулингом, а девчушка сидела, красная, как помидор, едва сдерживая смех.

— Из тебя что ли кто-то вылезти пытается? — спросила она совершенно серьёзно.

После этого я смеялся минут пять. Валдис совсем не обиделся и даже научил Апчи одной песне. Мы нарядили кабинет, поели, придумали кучу самых разных сценариев и смотрели, как город за окном засыпает первым в этом году снегом.

— Скажи честно, — спросила вдруг Апчи, — Это всё настоящее? Или мы сейчас в чьей-то фантазии?

Я смутился, пряча за спиной маленький пульт. Сказал, что нет. Всё взаправду. И кабинет, и Валдис. Она что-то заподозрила, но промолчала, не захотела разрушать уютность момента.

А я спрятал пульт в карман. Нет, он не включал фантазии, заменяя ими реальность. Он просто запоминал людей. Для моих фантазий. Там были и Валдис, и сама Апчи, да много кто. А ещё там были те самые мама и папа, которых я поместил в сценарий, который видела Апчи и другие дети.

Я решил, что разыщу их и познакомлю с этой девчушкой. Почему-то я был уверен, что и они, и моя новая помощница будут рады этому знакомству.

Мороз-дедушка (Роман Давыдов)

От запаха оливье у Лёньки желудок свело. А как пахла курица, блестевшая золотистой коркой за дверцей духовки! Хотелось схватить её, оторвать дымящийся кусок и сразу же проглотить.

Лёнька на цыпочках зашёл на кухню, воровато глянул на маму, стоящую к нему спиной. Она кромсала овощи в очередной салат и, пританцовывая, подпевала седому дядьке, голосившему с крошечного экрана телевизора про летящую походку. Вдохнув запахи готовящегося новогоднего ужина, Лёнька чуть слюной не захлебнулся и быстро сцапал кусок колбасы с тарелки. Отправив его в рот, он схватил ещё один и, уже не таясь, быстро затопал обратно в детскую и скорее закрыл за собой дверь.

— Э, а мне?! — надув губы, протянул Мишка, увидев как его двоюродный брат жуёт колбасу.

Хоть Мишка был вредным жадиной и от него самого в жизни нельзя было дождаться, чтобы он поделился, Лёнька протянул ему трофейный кусок колбасы. Сегодня у него отчего-то было очень хорошее настроение и даже с Мишкой играть было гораздо интереснее, чем обычно.

— Давай башню штроить, — набив рот, предложил Мишка. — Вышокую! Прямо до потолка!

Лёнька обтёр жирную от колбасы руку о штанину. Подумал, что хочет ещё колбасы. Но, представив «вышокую» башню, радостно кивнул и потянулся к конструктору.

Башня строилась быстро. Дотянулась до пояса, потом чуть не упала, но всё-таки доросла до подбородка, потом стала выше Мишки. А затем переросла и Лёньку, который, несмотря на то, что был на год младше, на пять сантиметров перерос брата, чем ужасно его злил. Но на этом детальки конструктора закончились, а до потолка было ещё далеко.

— Да ну её, эту башню, — буркнул расстроенный Мишка, но тут же воодушевился: — Давай её разрушим!

— Давай! — подпрыгнул от радости Лёнька.

Но не успели они ничего сделать, как неустойчивая башня завалилась на бок и обрушилась на пол. Детальки конструктора со звоном разлетелись по всей комнате. Братья покатились со смеху.

— Слушай! — отсмеявшись сказал Мишка и заговорщицки прошептал: — Давай сегодня Деда Мороза подкараулим.

Лёнька резко прекратил смеяться и повернул озадаченное лицо к брату:

— Это как?

— А так! Ночью спать не будем и посмотрим, как он подарки под ёлку кладёт.

Лёнька задумался.

— Нас здесь спать положат. А ёлка в зале стоит.

— И чего же? Тихонько ночью в зал зайдём, когда все уснут, и будем ждать.

— В зале отец с дедом будут, — Лёнька прищурился, вспоминая, как мама планировала, кто где будет спать в новогоднюю ночь.

— Да они нас не заметят. Дед храпит громко, нас не услышит никто.

Лёнька вздохнул, прошёлся взглядом по разбросанным по комнате игрушкам. И сказал:

— Мама говорит, что Деда Мороза нельзя увидеть.

И случилось то, чего он боялся — Мишка засмеялся над ним.

— Да врёт она всё!

— Мама никогда не врёт!

У Лёньки сжались кулаки. Мишка это заметил и смеяться перестал

— Да можно его увидеть, правда, — быстро сказал он. — Мне Сашка рассказывал.

— Что рассказывал? — заинтересовался Лёнька.

Сашка, старший брат Мишки, поскольку был взрослым (целых 16 лет), праздновал Новый год с друзьями. Лёнька и Мишка целый час сегодня фантазировали, как тоже будут так делать, когда станут взрослыми.

— Он говорил, что несколько раз не спал на Новый год, и видел как Дед подарки кладёт.

— Правда?

— Ага!

У Лёньки глаза загорелись. Он тут же забыл слова мамы о том, что Деда Мороза увидеть нельзя и весь загорелся идеей подкараулить его ночью, чтобы… Чтобы?.. Да какая разница! Он увидит Деда Мороза!

***

В этом году их посадили за стол вместе со всеми, прямо как взрослых.

Дедушка сделал телевизор чуть тише, встал, взяв бокал с шампанским, и торжественно начал:

— Дорогие родственники! Мы собрались здесь, чтобы проводить…

После длинного тоста все стали чокаться. Чокнулись даже с Лёнькой и Мишкой, в стаканах которых шипела газировка. В этот момент Лёньке показалось, что он уже очень взрослый и, наверное, следующий Новый год будет праздновать с друзьями, как Сашка.

Запах салатов и мандаринов заполнил всю комнату, и только уголок, в котором стояла ёлка, пах хвоей. Ленька сидел прямо около неё и постоянно поворачивал голову, чтобы втянуть ноздрями новогодний аромат, который ему очень нравился.

По телевизору шёл концерт. Певцы на сцене, украшенной мишурой и гирляндами, пели песни, которые Лёнька не любил, но сейчас даже они казались весёлыми и праздничными, даже танцевать захотелось. Певцов осыпали конфетти и искусственным снегом.

К полуночи страну поздравил президент, все отсчитали двенадцать ударов курантов и с радостным «Ура!» снова чокались.

И все были счастливы.

***

— Лёнька! Уснул, что ль?

Мишка больно пихнул его локтем в бок.

После полуночи им разрешили посидеть ещё час, а потом отправили спать. Лёнька долго прислушивался к празднику, продолжавшемуся за стеной. С обидой думал, что хочет тоже сидеть со всеми. Но потом он подумал о том, что с утра будет собирать новый конструктор, который ему наверняка подарит Дед Мороз, ведь Лёнька мечтал о нём так долго, целых две недели! И не заметил как уснул.

— Я не сплю, — с трудом проговорил Лёнька.

— Они, кажется, закончили.

За стеной было тихо, если не считать храпа деда и отца.

— Пошли, — сказал Мишка и быстро выпрыгнул из-под одеяла.

Лёнька лениво вытащил одну ногу и тут же захотел засунуть её обратно.

— Пошли быстрее! А то Дед Мороз придёт, а мы не успеем его увидеть!

Слова Мишки заставили окончательно проснуться. Дед Мороз, наверное, прямо сейчас идёт по их улице, а в его мешке лежит Лёнькин новый конструктор.

Выскочив из-под одеяла, Лёнька вперёд Мишки юркнул к двери, раскрыл её, чуть ли не бегом выскочил в коридор, но резко замер, когда под босой ногой громко скрипнула половица.

— Т-с-с! — раздалось сзади от недовольного Мишки.

И теперь уже он пошёл вперёд. Аккуратно заглянув за приоткрытую дверь зала, он кивнул Лёньке и просочился внутрь. Лёнька последовал за ним, прошмыгнув в узкое пространство между дверью и косяком.

Дед и отец храпели так, что Лёнька сразу успокоился, скрип половицы под его ногой точно никто не услышал.

— Дед громче дяди Игоря храпит, — зачем-то отметил Мишка и самодовольно улыбнулся, будто это было соревнование, в котором он болел за деда.

Лёнька с радостью переступил с холодного линолеума на тёплый ковёр.

— Где ждать будем?

— Тихо ты! — прошипел Мишка и испуганно оглянулся на разложенный диван.

На долгую секунду стало гораздо тише — дед перестал храпеть. Но вскоре захрапел ещё громче.

— Фух! — выдохнул Мишка. — Дед Мороз через дверь зайдёт, наверное. Давай… давай тогда…

Вдруг страшно громко скрипнули пружины старого дивана. Дед, кряхтя, поднялся с него и пошёл к двери, обходя стол с остатками новогоднего ужина. Мишка тут же забрался под него, зашуршав скатертью. Лёнька замешкался, смог только присесть на корточки. Осознав, что тихо залезть под стол уже не успеет, он в отчаянии лёг на пол. Дед перешагнул через него, даже не задев, и вышел в коридор. Через несколько секунду щёлкнул выключатель, открылась дверь туалета. Немного света из него пролилось в зал и осветило давящегося от беззвучного смеха Мишку.

Лёнька лежал на полу. От пережитого страха всё тело онемело.

— Лезь сюда быстрее, — прошептал Мишка.

— Не могу.

— Почему?

— Меня дед перешагнул, и я теперь не вырасту, если пошевелюсь.

— Лезь быстрее, дурак! Он же назад сейчас пойдёт и заметит.

Быстро взвесив за и против, Лёнька вздохнул и полез к Мишке, уверенный, что тот ужасно рад тому, что Лёнька больше не вырастет. Он даже хотел что-то про это сказать, но тут щёлкнул замок на входной двери.

«Это Дед Мороз!» — хотел крикнуть Лёнька, но потерял дар речи от переизбытка чувств.

Сердце запрыгало, воздуха не хватало, бросило сначала в жар, потом в холод.

Тяжёлые шаги протопали по коридору. Кто-то зашёл в комнату и сразу же закрыл дверь. Стало темно.

— Блин, не вижу ничего, — пожаловался Мишка.

Тяжёлые шаги прошли мимо стола прямо к ёлке. Лёнька с Мишкой, позабыв обо всём, поползли к ней, приподняли скатерть. И вдруг кто-то включил гирлянду. Яркие огоньки ударил по глазам, ослепили. И только Лёнька проморгался, как вдруг увидел просунувшуюся к ним под стол руку в красной рукавице. Она весело им помахала и вылезла наружу. Тяжёлые шаги быстро протопали в коридор.

— Блин! Ты видел его? — чуть не прокричал Мишка.

— Только руку.

— Побежали, он ещё в коридоре!

Они бросились вылезать из-под стола. Лёнька ударился головой о столешницу. Мишка поскользнулся на ковре и чуть не упал на Лёньку.

Толкаясь, они наконец выбежали в коридор. И там увидели только сонно щурящегося дедушку, вышедшего из туалета.

— Вы чего не спите? — недовольно спросил он, почёсывая спину правой рукой.

— Тут Дед Мороз был! Ты видел?! Видел, дед?! — заорал Мишка.

— Ага, был! — поддакнул Лёнька.

Дед улыбнулся, и, продолжая чесать спину, потрепал свободной рукой внуков по голове.

— Видел. Он сказал, что вам пора спать.

Мишка разочарованно вздохнул и поплёлся в спальню. Лёнька последовал за ним.

Дед улыбнулся ещё шире, глядя на внуков. А как только они зашли в детскую, снял с правой руки красную рукавицу.