Гиблое место

Глава 1

«Местечко это было гиблое и гнилое, — Анна включила компьютер и взялась за рукопись — Болота и комары окружали усадьбу летом, холод и завывания вьюги - зимой. Поля и леса вокруг и ни одной живой души, ни одного приличного поселения на десятки километров кругом, только мелкие деревни. Крестьянин одиночка попер осваивать тайгу. Глухомань матушка…

К усадьбе вела только одна проселочная дорога, пробитая напрямую через лес и виляющая между многочисленными озерами и болотами. Дорога соединяла местечко с Демьянском, верст с тридцать было до него и всего две деревни на всю дорогу. В старину ночью по ней, вообще, не ездили ни крестьяне, ни баре из усадьбы, боялись лесных разбойников, с некоторых пор облюбовавших места эти, а вот днем… Днем одинокий путник мог встретить на своем пути даже пару крестьянских телег, запряженных клячами, а то и добрыми конями. При виде барской повозки крестьянская телега съезжала в сторону. Кучер слезал на землю и стаскивал с головы малахай, в какую бы погоду это не случалось. Мял его в своих трудовых ручищах и терпеливо ждал, пока барин или кто там еще, проедет мимо. Иногда барин останавливался и начинал расспрашивать крепостного о житье бытье, трудностях и успехах. Крестьяне, как правило, отделывались непонятным мычанием и искренним в кавычках заверением его, что у них все добре. Хлеб есть, хата тоже, дети накормлены и в тепле. Губы бормотали одно, а глаза говорили совсем другое. Двигал бы ты барин, говорили они, по добру, по здорову, не цепляй лиха. Ты нас не трогаешь, мы тебя… И барин двигал, и не о чем таком не догадывался. И собой был доволен, и крепостными своими тоже. И даже не догадывался он, что тот мужик в лаптях, что только что перед ним сопли жевал и дышал ему в нос самосадом и перегаром, ночью мог быть запросто лихим разбойником. А может быть, и догадывался, да только виду не подавал. Свои правила были здесь у жизни.

Хорошо, если светило солнце, а если шел дождь… Дорогу тогда развозило и сообщение прекращалось. Случалось это, правда, только осенью, и то поздней, но к этому времени усадьба уже пустела, барин со всей своей многочисленной челядью к тому времени перебирался уже на зимнюю квартиру в Санкт-Петербург. Зимой усадьба вымирала. В барском доме окна закрывались глухими ставнями с замками, двери тоже закрывались наглухо. Челядь же, следившая за усадьбой с приказчиком во главе жили в одноэтажном флигеле, что был выстроен прямо возле самого леса. Зимой барин наведывался редко, разве, что на охоту приезжал волков пострелять. Раньше, бывало и пару раз за зиму навещал он эти забытые места, но потом, с возрастом количество приездов сократилось до одного в сезон, а последние лет пять, после того самого несчастного случая с его юной дочерью, приключившегося на охоте, когда ее понесла лошадь, испугавшаяся какого-то черного волка в лесу, и вовсе прекратились. Тело несчастной нашли только спустя сутки на краю лесного болота за 13 верст от усадьбы, истерзанное и мертвое. Первая странная смерть в этом месте… Похоронили ее на местном кладбище, ни в какой Петербург не повезли. Почему? Для всех так это и осталось загадкой.

Усадьба, похоже, потихоньку умирала. Барин старел, первая жена его уже умерла давно, а дети выросли и стали взрослыми. Сюда их, а было их у него трое, два сына и дочь, совсем, почему-то не тянуло. Точнее, это касается только его сынов, дочь была малолетней, ей всего то пятнадцать стукнуло отроду, и ей приходилось мириться со своей участью. Но в отличие от своих старших братьев она этим совсем не тяготилась. Ей даже здесь нравилось. И крестьяне ей нравились, и это большое черное озеро, что виднелось, где-то внизу, к которому вела протоптанная тропинка, и сама эта старинная усадьба, неизвестно зачем выстроенная на берегу этого мрачного озера.

А когда-то особняк этот, похоже, был очень даже солидным домом. Выстроенный в классическом стиле с коньковой крышей и солидными белыми колоннами, поддерживающими тяжелый свод, он и сейчас еще этот дом, спустя век, а может и более со времен своей постройки, производил впечатление солидного строения. Только вот побелка и покраска на нем давно потеряли свой цвет и местами облупились. И ступеньки с дверьми скрипели при прикасании к ним инородного тела. Несколько дальних окон в левом крыле после смерти дочери были сразу же заколочены досками, и двери в ее покои всегда были заперты. Сам барин туда никогда после не наведывался, и другим тоже соваться было в то крыло строжайшим образом запрещено.

Старика помещика крестьяне побаивались и не любили, и без надобности на глаза ему старались не попадаться. Седые, длинные его волосы, развивающиеся на ветру, взгляд его холодных, давно потерявших свой цвет глаз, кого хочешь, мог загнать в кому. Не добрый взгляд был у этого тяжелого человека, нехороший. Мурашки бежали по коже от этого его колючего взгляда. Холодно становилось тому и не уютно, кто с этим его взглядом встречался…

Пять лет усадьба разваливалась и рассыпалась, никому до нее не было дела. А через пять лет барин вернулся. Вернулся с молодой женой красавицей, ее рыжим слугой и своим сыном, вышедшим в отставку военным, заехавшим к нему погостить на пару деньков по дороге в Москву. Заехал на пару деньков, а остался сначала на месяц, а затем и вообще продлил свой отдых до конца лета, начала осени… Крестьяне потом вспоминали, что его затянувшийся роман с юной особой только старый граф и не замечал, ослепленный любовью… Сначала сдох его старый верный пес, а потом сам граф исчез, якобы утонул на рыбалке во время разыгравшегося на озере шторма. Тело старика в отличие от его дочери так и не нашли. Вторая, и снова не менее странная смерть в этом месте… Еще крестьяне вспоминали и троекратно при этом крестились, что в тот самый день, когда граф только появился в усадьбе после пятилетнего отсутствия со своей юной графинечкой, в тот день тоже в одночасье черное небо поглотило солнце и разыгралась небывалая в этих местах буря…»

Анна отложила рукопись и задумалась. Уж не свой ли собственный дом ее супруг описывает. Она даже испуганно обернулась, не стоит ли за спиной ее этот самый, который мрачный барин, не сверлит ее своим колючим взглядом. Нет, никого не было. Женщина облегченно перевела дыхание. Ей только еще графов здесь и не хватало. Портрет, вспомнила она, а это смазливое личико кому принадлежало, юной супруге или подросшей дочери? Она еще раз взяла в руки рисунок. Леди на нем снова улыбалась, спрятавшись под зонтик. Заметила она и еще двух человек на рисунке, застывших возле этого самого дубка с лопатами, наверное, только посадили и теперь удовлетворенно отдыхали. И это под дождем, усмехнулась она, чтобы не мучаться с поливкой, что ли? Интересно получается, отметила Анна, на рисунке этот дубок есть и в жизни тоже присутствует, только уже засохший, а вот в рукописи муж о нем ни словом не обмолвился, хотя все другие детали усадьбы переданы более, чем правдоподобно, почему? Вдруг она вспомнила про дочь и решила ее проведать, положила рукопись на стол и направилась на второй этаж. Вероника спала, раскинув руки и улыбаясь во сне. Анна поправила ей осторожно подушку и прикрыла одеялом, выпрямилась и материнская, счастливая улыбка заиграла на ее лице. Какое счастье, подумала она, что у меня есть дочь. Ведь без этого игривого комочка счастья, данного мне свыше, вся моя жизнь превратилась бы в пустой звон. Мужу я больше не нужна, тому, вообще, ничего уже не надо. Скорее всего, снова где-то нажрался и домой ехать не собирается, потому и телефон отключил. Ну и черт с ним, вздохнула она, уж лучше так, чем его пьяную рожу рассматривать. Писателишка…

Тихонько прикрыв за собой дверь, Анна спустилась вниз. Вот и ступеньки уже скрипеть стали, заметила она по ходу, не успели еще и обжиться. Запер нас в эту дыру и смотал. Нет, все, решила она, с меня хватит… Хватит с нас издеваться, про дочку она тоже не забыла, завтра же уезжаем в Москву. Пусть сам здесь с ума сходит со своим виртуальным помещиком на пару и с этой подругой рисованной. Вот гад, ведь точно, свою новую любовь описывает… Анна разозлилась еще больше, вспомнив рисунок. Даже нарисовал портрет сучки, не поленился. Хотя, чего это я расстраиваюсь, усмехнулась она, пусть к ней и катится со всеми своими несбывшимися проектами, скатертью дорожка! Не хочешь жить нормально, не надо, а с меня на этот раз и в самом деле хватит. До свидания, мой друг, до свидания…

С такими вот невеселыми мыслями она и очутилась снова в его кабинете. Хотела продолжить чтение рукописи, но нахлынули воспоминания, а здесь еще и письмо его к любовнице подвернулось под руку, что и совсем ей от этой жизни тошно стало.

Снова вагон, Анна принялась еще раз перечитывать ненавистные строки, написанные мужем, но обращенные к другой. «Любимая, между нами бескрайние поля и поля России. Я не знаю где ты сейчас, чем ты сейчас занимаешься, но это и не имеет большого значения. Я знаю, что где-то там за тысячу километров есть человек, которому я нужен, и этого человека я очень люблю. Я смотрю на твой портрет, всматриваюсь в твои черты и… Милая моя, я очень тебе благодарен, что ты есть. Благодаря тебе я снова начинаю жить и верить… Ты теперь всегда со мной… Времени нет, и каждый следующий прожитый день лишь приближает час нашей следующей встречи и пусть этот каждый следующий начинающийся день, независимо от того, идет ли дождь или падает снег, будет самым лучшим днем твоей жизни…»

Краска негодования залила ей щеки, а улыбочка рисованной стервы с листочка стала еще ядовитее. Что эта гадина знала еще такое про нее, чего не знала сама про себя она Анна? Откуда она, вообще, взялась на ее голову?

- Ну-у, дорогой, спасибо тебе, - проговорила она в слух и даже сама этого не заметила. - За все большое тебе и огромное спасибо, скотина…

Анна замолчала. Мысли стали наскакивать одна на другую, горькая обида затопила сознание. Сама не заметила, как заплакала. Почему-то вдруг стало себя так жалко-жалко, свои загубленные годы, все эти гребенные восемнадцать лет, ну…может быть не все, пару лет можно было и оставить, но ведь все равно большую то часть из них можно было ведь выкидывать смело. Вспомнилось прелестное лето девяносто шестого, когда на даче питались только картофельными оладьями! Так было вкусно, что больше ничего и есть больше не хотелось, во как! Женщина шмыгнула носом и полезла в карман джинсов за платком, вспомнив при этом и курицу, которую ухитрялась делить на целых одиннадцать частей, чтобы на полмесяца хватило, куриная попка шла двенадцатой, самостоятельной частью. Вот так весело и жили, крылышки по два дня обсасывали, зато ножек на целых три хватало! Две курицы на месяц, а еще и собаку держали… Анна бросила раздраженно листки на стол и поднялась с кресла, захотелось снова выпить. Окурок был с силой вдавлен в пепельницу, так что даже ноготь на указательном пальце сломался, что еще больше подлило огня в воду, нервы ее расстроились окончательно. Сейчас, в данную минуту у нее, вообще, было такое ощущение, что и вся жизнь ее тоже почему-то уже закончилась.

Город, вечер, сгоревшая, завалившаяся на бок, покрышки колес все еще продолжали коптить небо черным едким дымом, милицейская машина с тремя обгоревшими трупами. Около десятка сочувствующих зевак перед ленточкой ограждения. Смерть притягивает… Все еще дымящийся, обгоревший остов микроавтобуса, запах сгоревшей резины, краски, искусственной кожи и еще чего-то…приторно-сладкого, паленого. Включенные мигалки милицейских машин, мерцающее пространство в сине-красном оформлении, огороженный лентой участок, снующие по проспекту автомобили. Люди в форме и в штатском внутри ограждения. Сосредоточенные лица, все реплики только по делу. Тут же вездесущие киношники со своими прожекторами и аппаратурой. Смазливая журналистка с большим микрофоном в руках и короткой, взъерошенной под Мэг Райан, прической перед камерой. МТВ - три больших буквы на микрофоне, три маленьких буковки на экранах телевизоров. Три буквы, смотреть не пересмотреть… Самые последние новости и кошмары! Мы с вами! Каждый день, каждый час и сейчас! Включай и взрывайся…

Информация…информация…информация… Все уже с ума сошли от этой информации. Телевизор ¾ враг человеческого спокойствия, друг всего человечества. Что там квартира, ни одна кухня уже без него не обходится. Один министр поехал туда, другой поехал сюда, у третьего, вообще, только крыша поехала, сам дома остался… Купите «лексус», совершенство линий и все такое… Кого еще не добили бесплатными поездками и катаклизмами, добивают рекламой. Так себя уже и представляешь с рулем в руках, догоняющего следом ускользающее счастье, но…ноги ¾ не колеса, на бешенной скорости все равно заплетаются, подошвы туфлей (не в кроссовках же на «лексусе» ездить) горят, единственный поршень вот-вот застучит, счастье ¾ ускользает… Трах! Бах! Руль в одну сторону, лобовое стекло (очки с носа) в другую! Не успел от навалившегося «счастья» еще в себя прийти, а в волшебном окошке солидного дядю в пиджаке и галстуке сменяет уже красивая и в колготках. Хочу…шепчут ее блестящие губки, и все плывут. Она хочет… Чего вот только, не колготки же снять, в самом деле? Переключаем канал, а там русский генерал стаканами водку жрет, и этими же самыми стаканами ее и закусывает, лохматым воротником занюхивая с рычанием. У него тоже, видите ли, любовь на пару с перезревшим юнкером к американской проститутке! Своих шкур мало, заморскую не поделили… А может быть и в самом деле, все так и было тогда, как нам показывают? Смычком от скрипки его по расплывшейся морде, по генеральской его харе, один раз, второй, третий… Император на выпуске! Звон бьющихся бокалов, юнкера, пожирающий глазами его божественный лик. Российскому офицерству посвящается! Может, потому дальше все так и случилось, что такие воспитатели были?

Шизофрения… Мозги повернуты, полное просветление оптики, все против всех! Тетки взрываются уже на улицах и под землей, оранжевые мусорщики уже бродят по улицам в поисках мусора. Сотни, тысячи трупов, аккуратно сложенных в правильные пирамиды горят уже на площадях города. Черный дым спрятал небо и солнце… Сладкий привкус во рту, полное безразличие в душах. Нас это не касается… Выключил ящик и все, снова на кухне, где все по старому, тихо и уютно, снова вот молоко убежало, и муж хорошо посидел в ресторане, ¾ вытащили права и деньги, всю месячную зарплату. И снова зубы на полку, а ведь только-только начали выкарабкиваться, с долгами вот рассчитались. И старая иномарка под окном почему-то новой не становится, менять пора, денег нет, и на работе ввели с нового года плавающие оклады, зависящие от выработки, и этих чертовых денег, значит, будет еще меньше. И хоть разорвись… Год 1938-ой, год 2008-ый! Целая вечность между ними. По ту сторону экрана, по эту… Поди разбери, с какой стороны правда?

Сигналящая машина возле ворот, экран телевизора перед глазами. Анна, поймавшая себя на мысли, что вспоминает будущее. Новости… Глаза так и приникли к экрану, машина подождет. Из-под развалин древнего города в Иране извлекли 97-летнюю старуху. Тридцать тысяч человек погибло. Никаких эмоций, только факты, факты, факты… Сто сорок восемь человек погибло при крушении французского Боинга в Красное море, много детей. Несчастные возвращались после отдыха из Египта на родину. Встреча Рождества была для них последней.

МТВ - три крохотных буковки в левом нижнем углу экрана ¾ весь мир, как на ладони. Очаровательная Таня Хром снова с вами!

Что за чушь, какое еще Рождество? Анна подумала, что ослышалась, но нет, новость продолжала обрастать подробностями. Вот уже и про черный ящик вспомнили, и про террористов. И это, такое знакомое лицо бывшей подруги на экране… Анна закрыла лицо ладонями, закрыла глаза, сосчитала до десяти, снова их открыла, напряженно вглядываясь в экран. И конечно же, ничего там такого в этих новостях уже не было, там по-прежнему дымилась милицейская машина, и журналистка с известного телеканала быстро-быстро комментировала происходящее. Танька, шептала Анна, не может быть, Танька…Нет, я точно схожу с ума, мы же тебя похоронили…Уверенный голос, уверенный взгляд в объектив, короткая стрижка, серый английский пиджак, белая блузка и тонкие пальцы, опять же уверенно сжимающие круглую ручку микрофона. Передний план ¾ она сама, машина и все остальное - без резкости. Теперь только слова, картинку зритель уже видел. Похоже, что это простая авария, продолжала комментировать ведущая выпуска. На полной скорости милицейская машина пересекла газон и врезалась в дерево, взгляд назад и объект наблюдения снова в объективе кинокамеры. Трое погибших, похоже, что они сгорели заживо. Только по чистой случайности потерявшая управление «газель» не сбила еще несколько человек, скопившихся на остановке. И тут же родившиеся в рубашках уже в кадре, переживающие заново свое рождение, но недолго… Лицо ведущей выпуска снова в кадре. По версии работников милиции - это обычная авария, но расследование покажет, возможно, что и терракт, хотя спешу сразу же успокоить своих телезрителей, журналистка делает круглые глаза, что это маловероятно. Случившееся событие мы попросили прокомментировать…

И вдруг картинка на экране пропала, и звук тоже. Черно-белый снег и характерное шипение ворвалось в комнату, журналистка исчезла и с ней все остальное. Но уже через секунду телевизор снова продолжал работать, как ни в чем не бывало, только вот показывал он уже совсем другие картинки. Шел какой-то раскрученный сериал про умных ментов и дураков-бандитов. Анна бросилась назад к телевизору, схватила со стола пульт дистанционного управления и принялась судорожно искать пропавшую картинку, но все было тщетно, ничего подобного ей так больше и не попалось, ни на одном другом канале.

Повторный сигнал за воротами и возвращение в действительность. Вот и последний шаг до ворот, кисть Анны на ручке запертой калитки… Совсем нервы не к черту, успокаивала она себя по дороге, сама себя накручиваю, так нельзя, а то и в самом деле можно такими темпами до психушки докатиться.

- Кто там? - спросила на всякий случай. Зачем? Сама себе удивилась, кто же в этой глуши еще может быть, да еще в такое позднее время, да еще и без ключей… - Вот и приехал, дорогой, - усмехнулась она сквозь слезы. - Приехал, глаза бы мои на тебя не смотрели…

Яркий луч света от включенных фар машины ударил Анне в глаза. Она зажмурилась и инстинктивно прикрылась от бьющего луча ладонью, что-то даже сказала, точнее, выругалась, решив, что у драгоценного муженька совсем крыша съехала.

- Свет выключи, пьянь, - попросила сердито и шагнула к машине, - слепишь же…

Фары погасли и сразу же стало очень темно. Потребовалось несколько секунд, чтобы зрение, наконец, стало восстанавливаться. Силуэт джипа, черное небо, серебряный пятак луны над опять же черным лесом. Все ясно и понятно, непонятно, почему он не выходит?

- Малевич, ты? - Анна уже пожалела, что так неосмотрительно открыла калитку и так опрометчиво выбралась за ворота. Но кто еще кроме него мог появиться в такое время, да еще и в такой глуши, естественно, что только он, только его здесь и ждали, из-за него только здесь и нервничали. Если и эту его рукопись завернули, она даже представлять себе не хотела, что за этим могло последовать. Один раз Бог миловал, ружье не выстрелило, второго такого счастливого конца могло уже и не случиться. Второй раз это проклятое ружье по всем правилам жизни обязательно должно было выстрелить. Ну и что из того, что она патроны все попрятала, зарядить старую двустволку он спокойно может и другими, купленными, к примеру, сегодня в охотничьем магазине. И снова перед глазами лицо той незнакомки с рисунка, ревность, полоснувшая лезвием по сердцу, вот уж не подумала бы… А все таки, кто она? Затянувшийся кризис и уже даже не среднего возраста, бес в ребро, нашел себе телку для вдохновения и… Давно уже должен был приехать, а заявился только сейчас, а для этих дел много времени не надо, и перерыва на обед хватит, чтобы какую уличную сучку трахнуть в подъезде.

Отрывок "ЧЕРНЫЙ КОНТРАКТ МАЛЕВИЧА"