Герой утраченного времени

Ловушка для Красной Шапочки

Бывают такие моменты, они вспоминаются снова и снова, когда плавное течение событий вдруг разрывается неожиданным происшествием, обращая успех в неудачу, надежду в отчаяние, жизнь в ожидание смерти. Может быть это мяч, который вы собираетесь забросить в корзину и завоевать победу своей команде. Он идеально лёг в вашу руку, вы уже представляете свой удачный бросок, и вдруг мяч выскальзывает на траву, а вы тщетно пытаетесь удержать его в полёте. Сколько бы вы потом не вспоминали своё невезение, вы никогда не сможете поймать мяч даже в мыслях. А может быть это грузовик, который вдруг резко выныривает перед вами из ниоткуда, и вы в отчаянии пытаетесь затормозить свой автомобиль, понимая, что столкновение неизбежно. В такие минуты повторяется истинная история Красной Шапочки, а не та сказка, которую рассказывают маленьким детям. Сказка – ложь, а её намёки и уроки так хорошо замаскированы, что их не каждый замечает.

Настоящая Красная Шапочка вовсе не была маленькой глупенькой девочкой в красном чепчике. Она была взрослой умной девушкой необыкновенной красоты. Ей было прекрасно известно, что в лесу живёт страшный волк, и она задумала изловить его с помощью охотников, используя себя в качестве приманки. Три искусных охотника незаметно сопровождали её, когда она шла по лесной тропе. Но волк оказался не простым волком, он был злющий-презлющий, то был сам дьявол. Его огромные злые уши могли за тысячу шагов услышать полёт мухи среди стрёкота кузнечиков. Его огромные злые глаза могли разглядеть божью коровку, скрытую в густой листве на самой вершине дерева. Его огромные злые зубы могли в мгновение ока перекусить стальное ружьё. Он загрыз охотников, схватил Красную Шапочку и унёс её в свою берлогу. Никто не знал, где живёт страшный злой волк, поэтому никто не мог придти ей на помощь...

Охота на Потрошителя

Приход Белой Церкви пополнялся преимущественно за счёт имперских иммигрантов. Еврейские переселенцы из Украины и Польши приезжали в этот неблагополучный район Лондона, спасаясь от погромов. Здесь жизнь была тяжёлая и несладкая, но не такая опасная как на родине. Прохожего на улице могли убить, ограбить или изнасиловать, это как повезёт, но никому не было дела до его еврейских корней. Пока не было.

С недавних пор на приход стала медленно опускаться мрачная туча, сотканная из абсолютно реальных кровавых убийств, абсолютно фантастических слухов и абсолютно неконтролируемых человеческих страхов, тех самых, у которых глаза велики. По-видимому, в приходе орудовал серийный маньяк с очень характерным почерком, и падкие на сенсации газетчики неустанно публиковали письма в редакцию от разных анонимных авторов, выдающих себя за маньяка и предлагающих свои объяснения его действиям. На месте последнего убийства полиция обнаружила надпись на стене. Предусмотрительные полисмены стёрли все слова ещё до рассвета, но слухи о ней распространились по приходу как лесной пожар. Надпись обвиняла в убийствах евреев. Это был неизбежный поворот событий, многие еврейские иммигранты уже сталкивались с подобным отношением к себе там, откуда они уехали. У них ещё оставалась слабая надежда, что лондонская полиция успеет поймать маньяка до того, как начнутся погромы, но маньяк был неуловим. Все с ужасом ждали его новой выходки и реакции на неё коренных жителей прихода Белой Церкви.

Глаша внимательно следила за криминальной хроникой, освещавшей преступления Джека Потрошителя. Так прозвали маньяка, потому что один из авторов, выдающих себя за него, подписал этим именем письмо в редакцию, которое тут же было опубликовано. Вообще Потрошитель пользовался такой широкой медийной поддержкой, какой до него не удостоился ещё ни один маньяк.

К евреям Глаша не имела ни малейшего отношения, по материнской линии она происходила из рода зажиточных новороссийских помещиков, придерживавшихся довольно антисемитских взглядов, а по отцовской – из рода запорожских казаков, которые, к сожалению, иногда подкрепляли свои антисемитские взгляды действиями. Поэтому Глаша очень хотела помочь бедным евреям. Ей было особенно обидно, что они приехали в Лондон, как в землю обетованную, надеясь найти здесь относительный мир и спокойствие, а сейчас вот-вот получат то же самое, что уже получили на их общей с Глашей родине. Впрочем, Глашей двигало не столько сочувствие к евреям, с которыми она в Лондоне практически никогда не сталкивалась, потому что сама жила в очень дорогом и престижном квартале, сколько присущая ей от природы авантюрность характера. Глаша хотела сделать в жизни что-то большое и светлое, тем более что с ранних лет выделялась своим умом и талантом, да и мужества ей было не занимать. Однако на настоящие подвиги ей обычно не хватало терпения.

Сначала Глаша хотела стать врачом и поступила на Высшие женские медицинские курсы в Санкт-Петербурге, накинув себе пару годков, потому что туда принимали только с 16 лет. Глаше гимназическая программа давалась очень легко – она сдала её экстерном. Память у неё была феноменальная: ей ничего не стоило запомнить длинный сложный текст после одного прочтения, она мгновенно заучивала устаревший стих с непонятными эпитетами и метафорами, а в гимназии ничего кроме зубрёжки и не требовалось. Даже состарив себя на два года, она всё равно стала самой юной студенткой курсов за всю их историю. Дальше начались проблемы. Ей хорошо давались практические занятия: вроде вскрытия трупов, изучения органов и анализа тканей – в общем, все те задания, где требовалось её активное участие, она выполняла отлично. Хуже было с посещением лекций. Она совершенно не могла усидеть полтора часа за партой, конспектируя медлительного и занудного профессора, который читал лекцию по бумажке. Она пыталась учиться по книгам, но книги были ещё занудней. В результате Глашу так и не допустили до живых пациентов, от чего она совсем утратила интерес к медицине. С курсов она отчислилась, не получив диплома, и решила съездить в Европу, чтобы мир посмотреть и себя показать. Тем более что ей было что показать – к своим 18 биологическим годам она из нескладной длинноногой девочки превратилась в царевну-лебедь. Один известный художник даже писал с неё равноапостольную княгиню Ольгу, когда готовил эскизы для росписей Владимирского собора в Киеве. Правда, потом он решил, что в окончательном варианте княгиня Ольга должна выглядеть лет на тридцать старше, чем Глашу сильно расстроил. После такого подлого обмана она даже перестала позировать художникам, решив, что карьера модели не для неё.

С поездкой в Европу тоже поначалу не заладилось. Незамужнюю девицу из России никто выпускать не собирался, потому что товар этот ценный, на него свои купцы есть, и чужих подпускать не надобно. Выручил друг детства Петя, который тоже не прочь был попутешествовать. Они фиктивно обвенчались и в свадебное путешествие поехали в Англию, как в самую от них удалённую и потому особенно интересную часть Европы. Там и правда оказалось нескучно, поэтому они сняли в Лондоне особняк, чтобы пожить в нём годик-другой, иногда совершая вылазки на континент. Так вот и получилось, что друзья оказались неподалёку от места преступлений кровавого маньяка именно тогда, когда он совершал свои необъяснимые и ужасные злодеяния.

Единственное, что Глаше совсем не нравилось в Лондоне, так это отношение к ней британских джентльменов на улице. Если она шла вместе с Петей, всё было нормально, если же ходила одна, то непременно получала предложения самого непристойного свойства. Она никак не могла понять, чем именно она так уж сильно отличается от благовоспитанных лондонских барышень. Да, подол её платья, пожалуй, был на дюйм короче, чем у них, а вырез декольте на дюйм глубже, но нельзя же делать выводы о моральном облике человека только на основании столь ничтожных различий в одежде. В глубине души она считала, что все викторианские джентльмены немного маньяки, раз они не в состоянии отличить девственницу от проститутки. Однако сейчас она собиралась использовать именно это странное свойство лондонских мужчин, чтобы поймать настоящего маньяка на живца.

Переговоры с полицией поначалу шли ни шатко, ни валко. Она бы уже давно потеряла терпение, если бы не Клейтор, полицейский из Нью-Йорка, приехавший в Скотленд-Ярд перенимать передовой опыт. По своему положению он сам находился в Лондоне на птичьих правах и не мог санкционировать предлагаемую ею акцию, но он хотя бы серьёзно выслушивал её предложения, так что инспектор Лестрейд, от которого всё и зависело, в конце концов тоже решил задуматься над планом миссис Сафин, как они её называли по Петиной фамилии. Он даже пригласил для уточнения деталей то ли частного детектива, то ли иностранного шпиона, Глаша так и не поняла, о розыскных способностях которого инспектор был высокого мнения, хотя самого сыщика явно недолюбливал. Звали сыщика-шпиона Исидро, и родом он был из какой-то испаноговорящей страны. Глаша решила, что он латиноамериканец, потому что на испанца сыщик был совсем не похож. И Клейтор, и Исидро были очень интересные мужчины, так что в их обществе Глаше было легче переносить твердолобого и несимпатичного инспектора Лестрейда с его крысиной мордочкой. Петя тоже иногда участвовал в заседаниях их добровольческого комитета по поимке Джека Потрошителя, но крайне неохотно, потому что Глашина затея казалась ему слишком опасной, и он не хотел её поощрять. После того как Глаша подружилась с Клейтором, в Петином участии и не было особой необходимости, Нейтан стал провожать её до дому после вечерних обсуждений. На ты с Клейтором они перешли после одного довольно странного случая, который привыкшая к уличным домогательствам Глаша опять списала на причуды викторианцев, но Нейтан воспринял слишком уж серьёзно.

Клейтор, не упускавший случая осмотреть лондонские достопримечательности, предложил ей сходить на тематическую экскурсию по древним монастырям и усадьбам, населённым призраками. Сам Нейтан в призраков не верил, Глаша тем более, но прогуляться по ночному Лондону им обоим было интересно. Петя, которого Клейтор тоже усиленно приглашал, отказался идти с ними, потому что видел, что Глаше нравится американец, и не хотел встревать в их романтические отношения. Глаше и правда очень нравился Клейтор, он ей казался похожим на древнеримского гладиатора. Ей бы понравилось ещё больше, если бы сходство с гладиатором было чисто внешним, однако взгляды Клейтора тоже были несколько архаичны. Практически в любом споре он постоянно ссылался на своего учителя, по-видимому из воскресной школы, и его аргументы часто начинались со слов: «Джизус сказал мне...», после чего следовала какая-то дремучая антинаучная ересь. Глаша тоже изучала закон божий, иначе никак нельзя было закончить гимназию, но добродушный батюшка, проводивший занятия, выгнал её буквально на втором уроке за её нескрываемый скепсис и каверзные вопросы, которые разлагающе действовали на остальных, более покладистых учеников. Тогда Глаша выучила наизусть катехизис, все требуемые молитвы и отрывки из священных текстов, и успешно сдала экзамен, даже не разбираясь в смысле прочитанного. Единственное, что заинтересовало её в заученных текстах с лингвистической точки зрения, это то, что иногда местоимения он/его и она/её писались с маленькой буквы, а иногда – с большой. Память у неё была фотографическая, поэтому она до сих пор помнила, где именно появлялись заглавные буквы, но так и не смогла уловить закономерность.

С экскурсией вышло примерно как с законом божьим. Глаша начала задавать гиду неудобные вопросы, тот в ответ заметил, что при таких сомнениях в сверхъестественных силах ей вообще не стоило идти с ними, потому что она всех призраков распугает своим материализмом. Остальные туристы немедленно стали возмущаться её присутствием. Они-то очень хотели увидеть хотя бы одно, пусть и самое завалящее привидение. Перепалка случилась около одного особенно перспективного в плане призраков собора, построенного на месте древнего женского францисканского монастыря, и Нейтан с Глашей, отделившись от экскурсии, стали осматривать собор самостоятельно. Им понравился мелодичный полночный перезвон колоколов, и они были бы непрочь исследовать близлежащие развалины повнимательней, но тут из какого-то подсобного полуподвального помещения появился мужчина. Наверно это был церковный сторож. Сначала он заметил Клейтора. Глаша решила, что белую рубашку её спутника было лучше видно в темноте, чем Глашино любимое тёмно-вишнёвое платье. Однако оказалось, что сторож тоже американец и узнал Клейтора, с которым когда-то встречался на их общей родине и видимо ходил в одну и ту же церковь.

– Здравствуй, брат, – сказал сторож, – зачем приехал ты в Вавилон из Земли Обетованной?

– Приветствую тебя, брат! И в Вавилоне можно научиться мудрости, – ответил Клейтор на бредовый вопрос так спокойно, как будто разговор шёл о погоде. – Полиция Лондона умеет гораздо больше, чем наша, не грех у них поучиться.

– Негоже чистым овцам учиться у Вавилонской блудницы, – сурово возразил сторож.

Клейтор был очень сдержанным человеком и наверняка ответил бы что-нибудь вежливое и на эту белиберду, но терпение Глаши лопнуло.

– Добрый вечер, сэр, – сказала она сторожу как можно спокойней, – мы очень признательны вам за ваши назидания, прямо не знаю, как мы без них жили до сих пор, но уже очень поздно, и нам пора идти.

И её, и особенно Клейтора поразила реакция сторожа. Он ощерился как собака, которая готовится залаять на вора, защищая хозяйское добро.

– Блудница! – закричал он на Глашу. – Как осмелилась ты явиться сюда, к храму Господню?

Это Глашу совсем не удивило, она к такому привыкла. Правда, обычно никто на неё не кричал, а тихо предлагал прогуляться в укромный уголок вместе с добрым джентльменом, а тот уж щедро заплатит такой красотке за ласки. Но дальше она услышала нечто новое. Сторож всмотрелся в неё повнимательнее и затрясся от ужаса.

– Ведьма! – прошептал он, и его полузадушенный голос звучал страшнее, чем крик. – Ты снова пришла ко мне!

Ноги его как будто приросли к земле, с титаническим усилием он сделал шаг назад от Глаши. Клейтор, уже успевший встать между ними, смотрел на него с подозрением и явно собирался проучить своего знакомого за неподобающие слова, но тот наконец обрёл способность двигаться и убежал обратно в сторожку. Этот инцидент ужасно расстроил Нейтана. Он сумрачно извинился перед Глашей за своего сумасшедшего земляка, а потом надолго замолчал. Их многообещающая прогулка чуть было не оборвалась на самом интересном месте. Но Глаша не собиралась уступать каким-то фанатикам, свихнувшимся на религиозной почве.

Она предложила Нейтану зайти в ближайший бар. Тот сначала наотрез отказался, потому что вообще не брал в рот спиртного, но Глаша заявила ему, что происшедшая сцена ужасно на неё подействовала. Она прямо сейчас, не сходя с места, умрёт от пережитого потрясения, и спасти её может только глоток шампанского. В баре она заказала бутылку и стала уговаривать Нейтана выпить на брудершафт. Он не знал, что это такое, и она объяснила ему, что это красивый древнерусский обычай, после которого люди могут называть друг друга просто по имени. А если он откажется после всего, что ей пришлось пережить сегодня по вине его знакомого, то получится, что он её не уважает. Она также заверила его, что шампанское – это вовсе не их крепкий американский виски, шампанское пьют даже дети, и опьянеть от него невозможно. Доверчивый Нейтан купился на всю эту ахинею и после второй бутылки Вдовы Клико наконец сознался, что его мучает.

– Мой знакомый не совсем прав, он почувствовал грех, но не понял, чей это грех, – сказал Нейтан, совершенно потеряв способность держать свою правду при себе. – Это я виноват. Я знаю, что ты замужняя женщина, и я не должен встречаться с тобой. А я всё равно встречаюсь. Из-за меня ты губишь свою репутацию.

Глаша чуть было не расхохоталась, представив себя в роли Анны Карениной, а его – в роли Вронского, но удержалась, чтобы не обидеть Нейтана. Он вряд ли читал Толстого и мог неправильно истолковать её смех.

– Нейтан, – сказала она нежно, взяв его за руку, которую он пытался отдёрнуть, но не успел, – почему ты решил, что я замужняя женщина?

Он смотрел на неё недоумевающе, не понимая вопроса.

– Разве мистер Сафин не твой муж? – удивился он. – Вы же вместе живёте?

– Нейтан, ты многого не знаешь о наших старинных русских обычаях, – стала растолковывать она. – У нас мужчина и женщина могут жить вместе просто как друзья. Ты же понимаешь, мне ведь гораздо удобней представлять всем Петю как мужа, чтобы за мной не пытались ухаживать все встречные и поперечные мужчины.

По лицу Нейтана было видно, что он очень хорошо понимает этих мужчин.

– Но если мужчина мне нравится..., – продолжила она, и сделав многозначительную паузу, добавила, – как ты, то я могу с ним встречаться, не нарушая наших русских традиций. Ты сам видел, что Петя отпустил нас одних гулять ночью. Разве настоящий муж поступил бы так?

– Да, Аглая, ты права, – убеждённо сказал Нейтан, – я мог бы и раньше догадаться. У нас в Америке муж немедленно разводится с женой, если она проведёт наедине с другим мужчиной хотя бы пять минут. А мистер Сафин вовсе не озабочен такими вещами.

Он впервые назвал её по имени, с удовольствием выговаривая непривычное сочетание слогов, Аг-ла-я. В отличие от англичан, Нейтан произносил её имя без акцента и с правильным ударением. Хотя может быть дело было не в разнице между англичанами и американцами, а в его личном музыкальном слухе. У самой Глаши не было таких способностей и на одарённых от природы абсолютным слухом людей она всегда смотрела немного снизу вверх, как на представителей улучшенной человеческой породы.

После экскурсии по призрачным местам, закончившейся в баре уже под утро, у них с Нейтаном установились тёплые доверительные отношения. Хорошо скоординированными совместными усилиями они смогли уломать неповоротливого инспектора Лестрейда, и тот дал добро на Глашин план поимки маньяка.

– Всё-таки объясните мне, миссис Сафин, – спросил у неё инспектор, прежде чем окончательно согласиться, – ради чего вы собираетесь так рисковать? Признайтесь, наверно вы сами еврейка.

– Да, вы правильно догадались, – солгала Глаша, сообразив, что признание придаст дополнительный вес её намерениям, – у меня бабушка по материнской линии чистокровная еврейка.

Да простит меня моя синеглазая златоволосая бабушка, она ведь евреев терпеть не может, подумала при этом Глаша. Сама Глаша на еврейку походила только смуглой гладкой кожей, блестящими тёмными кудрями и бездонными, как два омута, чёрными глазами, но прославленные криминалисты Скотленд-Ярда были явно не способны отличить её широкие славянские скулы и курносый профиль от благородных черт дочерей Юдифи. По-видимому, модная наука евгеника ещё не успела пустить корни в широких кругах лондонского населения и пока процветала только в элитных британских колледжах.

Чистильщик

Последнее заседание комитета, на котором окончательно согласовали все детали, состоялось в день накануне операции по поимке Потрошителя. Ввиду особой важности это заседание, в отличие от всех остальных, было назначено на утро. Исидро не явился, но оно было и к лучшему, потому что последнее время именно он всячески тормозил процесс. Он убеждал Глашу, что надо получше разведать обстановку, а не лезть уперёд батьки в пекло. Похоже он и правда был скорее шпионом, чем сыщиком, слишком уж осторожный. Зато тяжёлый на подъём Лестрейд наконец раскочегарился и привлёк к операции двух лучших своих топтунов с большим опытом скрытой уличной слежки. Они смогут незаметно прикрывать Глашу, пока она будет дефилировать по Хай-стрит, главной улице прихода Белой Церкви, иногда ответвляясь в переулки, ведущие в самые криминальные кварталы прихода. Нейтан тоже вызвался сопровождать Глашу, хотя инспектор очень не хотел, чтобы в операции участвовал кто-то ещё кроме штатных сотрудников Скотленд-Ярда. Без Глаши было не обойтись, её он вынужденно терпел, и к тому же она была женщиной, какой с неё спрос. А вот вмешательство американского силовика во внутреннюю операцию лондонской полиции могло привести к международному скандалу. Однако Нейтана было не остановить, поэтому Лестрейд нехотя согласился, поставив твёрдое условие, что Клейтор вмешается, только если миссис Сафин будет угрожать серьёзная опасность. Может быть Нейтан и не стал бы настаивать на своём участии, он вполне доверял опыту лондонских полицейских, но в тот день с ним случилась пренеприятная история, и он начал нервничать.

Глаша и Нейтан обычно заранее встречались перед очередным заседанием, чтобы немного прогуляться вдоль Темзы и обсудить, как сподручней обрабатывать Лестрейда в этот раз. Глаша в тот день не выспалась, потому что ей снились кошмары, и она постоянно просыпалась. Эта реакция на предстоящее сложное испытание была для неё обычным делом, примерно так же её мозг начинал вести себя за два дня до каждого серьёзного экзамена. Первую ночь он лихорадочно прокручивал какие-то данные в недоступных разуму глубинах, что и порождало кошмары. Зато в ночь прямо перед экзаменом Глаша спала как младенец, просыпаясь бодрой и отдохнувшей. В этот раз сработал тот же сценарий. В результате невыспавшаяся и взвинченная Глаша крайне неудачно подшутила над Нейтаном.

От Темзы дул лёгкий ветерок, это был один из тех редких дней, когда вечный смог над городом рассеивался, и солнечные лучи беспрепятственно достигали земли. Издалека увидев, что Нейтан стоит на их обычном месте встречи, спиной к ней, Глаша осторожно подкралась к нему. Она никогда не носила шуршащих накрахмаленных нижних юбок, не видя в них ни малейшего практического смысла, поэтому при желании могла двигаться совершенно бесшумно. Никакой корсет не сковывал свободы её движений. Глашу удивляла политическая борьба суфражисток за отмену корсетов, как будто носить это изуверское изобретение их заставлял лично премьер-министр Гладстон или даже сама королева Виктория. Глаша просто не покупала себе корсетов и нижних юбок, и всё. Тем более что фигура её самым естественным образом воспроизводила столь приятную взорам викторианских мужчин форму песочных часов.

– Иди под мост, стрелять буду, – сказала она страшным шёпотом, изменив голос, и ткнула Нейтана в спину сложенным веером.

Дальнейшее произошло так быстро, что Глаша успела лишь почувствовать, как веер вырвался из её рук, словно унесённый ветром. Уже в следующий миг в её грудь упёрся револьвер, и она увидела разъярённое лицо Нейтана. Глаша испуганно отступила и чуть не упала, споткнувшись о безнадёжно сломанный веер. От неожиданности она расплакалась и долго не могла успокоиться. Она сердилась сама на себя и за глупую шутку, и за свой испуг, но ничего не могла с собой поделать. Ни с того, ни с сего ей вдруг вспомнился полузабытый ужас из далёкого детства, и слёзы полились сами собой.

Её любимый дядя, Афанасий Иванович, у которого Глаша гостила каждое лето, как-то решил устроить домашний спектакль для неё и других племянников и племянниц. У дяди с тётей своих детей не было, поэтому их многодетные родственники справедливости ради часто отправляли к ним в гости своих отпрысков. Поставить решили Красную Шапочку, чтобы даже Глаше, самой маленькой из всех, был понятен незамысловатый сюжет. Дядя подошёл к делу основательно и смастерил целый костюм из шкуры волка, убитого им на охоте. С шитьём костюма ему помогла тётя, хотя и не очень охотно – она немного переживала, что костюм выходит слишком страшный. Однако дядя, как всегда, заразил её своим энтузиазмом, и спектакль прошёл на ура. Дети восторженно визжали, глядя на зубастую пасть, даже Глаша понимала, что всё это не на самом деле, и пугалась понарошку. Страшное случилось уже в конце, когда довольные произведённым эффектом актёры стали выходить и кланяться. Дядя, он играл волка, так и вышел в костюме, а потом расстегнул пуговки на шее, добавленные изобретательной тётей, и высунул из-под волчьей пасти своё лицо. Глаша страшно закричала и бросилась вон из комнаты. Тётя долго не могла её утешить. После этого случая Глаша несколько дней не могла заснуть без света, хотя никогда раньше не боялась темноты. Только когда дядя сжёг проклятую шкуру на костре во дворе дома, Глаша перестала бояться. Она с наслаждением вдыхала жуткий запах палёной шерсти и радовалась, что дядя никогда больше не превратится в волка.

Всё это Глаша вспомнила сейчас, стоя на влажном ветру с Темзы, приносившем самые разнообразные ароматы, от гниющей рыбы до угольного дыма, но вот чем он совершенно не вонял, так это палёной шерстью. Нейтан ужасно переживал и пытался отвести Глашу в ближайший бар, чтобы напоить шампанским, но Глаша злобно заявила ему, что шампанское по утрам пьют только аристократы и дегенераты, от чего бедный Нейтан совсем расстроился. А она рассердилась, потому что не могла рассказать ему, что снова испугалась волка из своего детства. Он бы стал считать её истеричной дурочкой. Потом она несколько остыла и предложила зайти в кофейню выпить по чашечке кофе с тостами. Глаша не успела позавтракать дома, что тоже не способствовало хорошему настроению. Окончательно запутавшись в сложных русских обычаях, Нейтан уныло поплёлся за ней, хотя его в детстве учили, что кофе – это крайне малополезный для мужского здоровья напиток.

Зато в день операции Глаша была в отличной форме. Ночью она прекрасно выспалась, и теперь была полна сил и энергии. Они с Петей пришли в так называемый штаб – инспектор Лестрейд окрестил этим громким именем небольшой двор в Степни, где он с несколькими полицейскими собирался ждать отчётов о ходе операции. Отсюда Глаша должна была начать свою опасную прогулку, чтобы, если понадобится, полностью пересечь приход Белой Церкви, двигаясь с северо-востока на юго-запад. Заранее проинформированные об операции постовые по ходу её маршрута должны были внимательно следить за всеми подозрительными личностями, отирающимися около Глаши, и немедленно докладывать в штаб обо всех экстраординарных происшествиях. Самой Глаше её затея уже не казалась опасной. Вчерашний инцидент с Нейтаном ясно продемонстрировал ей, что самые жуткие страхи рождаются на пустом месте от человеческой глупости. Сегодня она собиралась вести себя по-умному. Она лишь боялась, что затея её опять окончится пшиком. Что никакой маньяк на неё не клюнет, и операцию свернут.

Первый агент из Глашиного эскорта, переодетый попрошайкой, отправился вперёд и скоро растворился в тени домов. Солнце ещё не зашло, день снова оказался на удивление ясным, и последние лучи заката ложились на булыжную мостовую. Второй агент, изображавший мелкого лавочника, отправился через пару минут вслед за первым. Теперь был выход Глаши. По диспозиции Нейтан должен был идти вслед за ней на почтительном расстоянии.

– Да поможет тебе наш хозяин Джизус Крайст, – сказал ей Нейтан на прощание.

Глаша сначала совершенно не поняла, почему Нейтан снова помянул своего учителя, который теперь почему-то оказался его хозяином, да ещё так помянул, как будто неведомый Джизус был и её хозяином тоже. Она охотно верила, что Нейтан был сыном рабов, но уж про неё-то этого никак нельзя было сказать. Среди её предков крепостных не было, только свободные люди. Пройдя несколько шагов по иссечённой длинными тенями мостовой, она наконец догадалась, кого он имел в виду. Нейтан неисправим, подумала она, улыбнувшись.

Улыбка исчезла с её лица и больше не появлялась, когда она углубилась в приход Белой Церкви. Это был ад на земле, не надо было даже выдумывать никакой геены огненной и прочих страстей, чтобы напугать грешников. Надо было просто привести их в Белую Церковь. В одном переулке она увидела дерущихся женщин. Одна расцарапала другой лицо ногтями, а та вбежала в дом и через секунду выскочила с ведром кипятка, ошпарив своей противнице ноги. В другом переулке сцепились два подростка, совсем ещё мальчики. При всей своей миниатюрности Глаша была выше их на целую голову. У одного оказался в кармане перочинный ножик и он полоснул им другого, когда тот его сильно придушил. В третьем переулке, на удивление чистеньком, стояла добродушная матрона и зазывала в дом приличного на вид господина. Глаша расслышала, как она обещает ему девочку: «Всего одиннадцать лет, сэр, невинное дитя, только что из деревни.»

Глаша чувствовала, как в глазах её закипают слёзы ярости и гнева. Она повторяла себе, что выполняет задание, и надо искать маньяка, а не судить о том, что её не касается. И что выгнать из этого ада хотя бы одного демона – это доброе дело, пусть даже маленькое и незаметное. Но из самых тёмных глубин её существа поднимались совсем другие мысли. Разрушить, взорвать, сжечь! Пусть серный дождь обрушится на это ужасное место и испепелит всё. Тогда она снова повторяла себе, что все они люди, у каждого есть голова, две руки, две ноги. Ладно, у многих здесь ног не было вовсе, похоже, что все нищие калеки Лондона собрались именно здесь, но всё равно они люди. Такие же, как она сама.

Она вздохнула с облегчением, когда попала в пустой переулок, где не было ни одного человека. Мостовую украшали только груды мусора, сваленные прямо у дверей домов, в отходах копошились, лениво переваливаясь с лапки на лапку, толстые флегматичные крысы. Глаша никогда не видела таких упитанных крыс. Они совершенно не боялись её и не пытались убраться с дороги, возможно просто потому что не способны были быстро бегать. Глаша слышала, что обитатели Лондона практически не держат в своих домах кошек, считая их орудием нечистой силы, поэтому крысам в городе было раздолье.

Солнце уже зашло, но небо ещё не окончательно потемнело. Воздух заметно похолодал, тепло от земли быстро уходило в свободное от смога небо, прикрытое только лёгкими облаками. Глаша уже почти вышла из переулка, как вдруг в дверях дома показался высокий мужчина с бутылкой в руке. Судя по ужасному сивушному запаху, в бутылке плескался плохо очищенный самогон. Мужчина приложился к бутылке и окликнул Глашу пьяным голосом:

– Иди сюда, красавица, погрейся. На улице холодно, – в его произношении ей почудился русский акцент.

Глаша увидела, как из темноты у противоположного дома мгновенно материализовался агент-нищий, в руке его показался револьвер. Пьяница его не заметил, сделал шаг в сторону Глаши, споткнулся на ровном месте и упал. Послышался звон разбитого стекла, потом громкий храп, и Глаша пошла дальше. Агент-нищий исчез в сгущающихся сумерках так же внезапно, как появился, ему тоже стало ясно, что мужчина с бутылкой не их клиент. Джек Потрошитель не был пьяницей, если судить по идеально ровным, точно выверенным разрезам, которыми он украшал тела своих жертв. Самих трупов Глаша не видела, их похоронили ещё до того, как она в первый раз предложила полиции свои услуги, но отчёты патологоанатомов ей показывали. Покидая переулок, Глаша обернулась и заметила, как вышедшие из того же дома женщина с мальчиком затаскивают пьяницу обратно, чтобы он не замёрз на улице. Определённо в этом переулке сохранилось что-то человеческое.

На небо вышла полная луна и стала играть в жмурки с облаками. Луна висела совсем низко, кровавый отсвет был в её сиянии. Глаша снова шла по Хай-стрит, теперь уже довольно пустынной. Она устала и замёрзла, ей очень хотелось посидеть где-нибудь в тепле, но она твёрдо решила сначала целиком обойти весь приход со всеми его ужасными закоулками. После всего, что она уже пережила за этот вечер, отступать было бы глупо, надо идти до конца. Внезапно впереди загремели выстрелы, и Глаша с ужасом увидела, как агент-нищий стреляет в какую-то быструю тень, а тень мгновенно оказывается рядом с ним и наносит страшный удар. Глаша услышала тошнотворный хруст позвонков, а через секунду на мостовую рухнуло тело с вывернутой под невозможным углом головой. В моргах ей доводилось видеть и не такое, но там это были просто неизвестные трупы, объекты для научного изучения, они не связывались у неё в голове с живыми людьми. Глаша страшно закричала, а тень ловко увернулась от выстрелов агента-лавочника и отправила его на мостовую таким же смертоносным ударом. Позади послышалась громкая трель свистка, она прозвучала трижды, это был условный сигнал о форс-мажорной ситуации, который Нейтан должен был подать постовым, если ему придётся вступить в операцию. Глаша услышала стук каблуков по мостовой, а в следующий миг луна зашла за облако, и почему-то от этого стало совсем темно, хотя ещё секунду назад на Хай-стрит горели фонари. Дышать стало нечем, рот и нос будто залепило снегом, и Глаша с ужасом поняла, что на голове у неё мешок, он спускается всё ниже, и через мгновение вся она оказывается стянутой узким саваном, как куколка в коконе, а на ногах туго затягивается верёвка.

– Отпусти её, и я позволю тебе уйти, – голос Нейтана.

Глаша почувствовала, как её поднимают вверх и поняла, что маньяк прикрывается ею как щитом, чтобы Нейтан не смог выстрелить в него. Вот зараза, подумала она.

– Зачем ты связался с этой ведьмой? Уходи, и я не трону тебя, – другой голос, но тоже знакомый.

Кто же это, где она слышала этот голос, пытается вспомнить Глаша. Звуки борьбы, Нейтан явно пренебрегает советом маньяка, мешок с Глашей падает на мостовую. Бедро и плечо раскалываются от боли, но кости целы. Маньяк её отпустил, но она не может выбраться из мешка, слишком сильно затянут узел на ногах, а прочный узкий мешок не позволяет ей дотянуться руками до верёвки. Она слышит, как на мостовую падает тяжёлое тело, в ту же секунду мешок поднимают вверх и быстро уносят.

– Нейтан! – в ужасе кричит она, но ответа нет.

Топот ног, тяжёлый, но глухой, как по снегу. Тряска ощущается сильнее, чем звук. Узкий мешок сжимает тело, не даёт свободно вздохнуть, высвободить руки, громко закричать. Как будто она уже не она, а часть жуткой неодолимой силы. Сила поглотила её и тащит в своё логово. Вдруг слышится звук из привычного блаженного недостижимого мира – волшебный перезвон колоколов. Их мелодию ни с чем не спутаешь, это часы на Свято-Троицком соборе миноритов бьют полночь. Сердце её замирает, потому что это конец. Она больше не в Белой Церкви, никто не догадается искать её здесь. Она сама устроила себе ловушку, она уже не может отличить себя от того, кто её тащит. Они одно целое. Это был её план, сила родилась внутри неё, но больше не подчиняется ей. В мешке темно, внутри неё темно, свет погас. Свет – это иллюзия, только мрак существует на самом деле.

От недостатка кислорода в мешке Глаша впала в кошмарный полусон и плохо помнила, что происходило потом. Когда она снова обрела способность рассуждать здраво, маньяк уже успел затащить её в какое-то зловещее старинное помещение, и вытряхнув из мешка, привязал к торчащему из стены массивному кольцу. Глаша на всякий случай подёргала кольцо связанными за спиной руками, но оно было крепко замуровано в каменной кладке. Может Нейтан и смог бы его выдернуть, но она точно нет. Тут она вспомнила, что случилось с Нейтаном, и заплакала.

– Поплачь ведьма, покайся перед смертью! – сказал знакомый голос.

Глаша подняла глаза и увидела сумасшедшего сторожа, которого они с Нейтаном встретили у собора миноритов. Тогда в темноте она толком не рассмотрела его, только голос запомнила. Сейчас помещение щедро освещалось свечами, и маньяка было хорошо видно. Выглядел он прямо как библейский патриарх с гравюры, украшавшей один из текстов, по которым Глаша сдавала закон божий.

– Кто вы такой, и зачем меня схватили? – спросила Глаша сердито. – Я вам ничего не сделала.

– Никто из вашего рода не знает меня, только имя моё угадали. Но я не Потрошитель, что за гнусное прозвище! – ответил он с достоинством. – Я Джон Очиститель! Меня, недостойного раба, Сам Господь избрал своим орудием и призвал в грешный мир, чтобы очистить его от скверны.

Что за бред, подумала Глаша, которой на миг показалось, что она просто спит и видит сон о своей воскресной школе. Но скосив глаза в сторону, она с ужасом увидела предметы, которым в воскресной школе было вовсе не место. На небольшом столике была разложена целая коллекция ножей и скальпелей. Скальпели были отличного качества, это Глаша сразу определила намётанным глазом, зато огромные бандитские ножи казались на вид такими же тупыми как столовые. Серебряные, догадалась Глаша, поэтому не точатся.

– Я не убиваю заблудших овец, – продолжал маньяк, – только волков в овечьей шкуре. Если ты не ведьма, тебе нечего бояться меня.

Глашу его слова не слишком утешили, тем более что маньяк успел взять со столика громадный тесак. Наверно сам тесак был стальным, но на лезвии явно виднелось серебряное покрытие. Порвав Глашино платье и сорочку на животе, он слегка провёл по её коже ножом. Это было очень больно, потому что нож был тупым. Глаша как-то сильно порезалась скальпелем, и тогда она ничего не почувствовала, а сейчас кожу как будто обжигало огнём. Но она решила, что не будет кричать, вдруг тогда он поймёт, что она не ведьма.

– Я так и знал! Господь вразумил меня и послал мне знак, – торжественно провозгласил маньяк. – Ты бесовское отродье, ибо серебро обжигает тебя, как чистое пламя гнева Его. Кожа твоя горит и чернеет от серебра, покрываясь неизлечимыми язвами.

Такая убеждённость была в его голосе, что Глаша невольно посмотрела вниз на свой живот. Его украшал самый обычный кровоточащий порез в несколько сантиметров длиной с рваными краями. Никакой почерневшей кожи и тем более язв Глаша не обнаружила. Какой же некрасивый шрам останется, подумала она, если ей вообще удастся выбраться отсюда живой. А маньяк совсем сумасшедший, что впрочем было очевидно с самого начала.

– Молись, если можешь! – милостиво разрешил он. – И я помолюсь о спасении твоей души.

С этими словами он начал что-то говорить, подняв глаза к небу. Обращался он явно не к ней, поэтому Глаша перестала его слушать и стала думать, как вообще можно хоть в чём-то убедить верующего сумасшедшего. Каким же прекрасным и безопасным местом станет мир, когда в нём останутся одни только материалисты, подумала она, но тут же выкинула эту мысль из головы как абсолютно бесполезную в сложившейся ситуации. Маньяк не был материалистом, этого не изменить.

Потрошитель тем временем перестал молиться и взял со столика скальпель. Вот и всё, своим дурацким планом она погубила трёх человек, сказала себе Глаша, а теперь вполне закономерно пришёл её черёд расплачиваться. Маньяк подошёл к ней, зажав в руке скальпель. Глаша отметила, что он грамотно держит скальпель, ровно так, как её учили.

– Зачем ты убил Нейтана? – спросила она. – Он-то чем виноват? Неужели тебе совсем не стыдно?

– Я не убивал Нейтана, ведьма! – возмущённо возразил маньяк. – Это ты погубила его своими кознями.

Не надо искать логику там, куда её не клала, подумала Глаша, и с удовлетворением отметила, что руки маньяка задрожали от её вопроса.

Он вернул скальпель на стол и снова стал молиться. Глаша размышляла, не прочесть ли и ей молитву, зря она что ли сдавала закон божий. В конце концов это именно те слова, которые воспринимает маньяк, а какое ещё оружие у неё есть кроме слов? Правда известные ей молитвы все были на церковнославянском, маньяк их не поймёт, но утопающий, как известно, хватается за соломинку. Она стала вслух читать псалом 90, потому что все её верующие родственники в один голос утверждали, что именно этот псалом помогает от всех мыслимых и немыслимых опасностей. В псалме и впрямь перечислялись разные загадочные угрозы, такие как срящ, полуденный бес и вещь, приходящая во тьме. Вдруг Глаша поняла, что вещь, приходящая во тьме – это и есть маньяк. Ведь он сам себя считает небесным орудием, то есть вещью, а не человеком. И приходит за своими жертвами ночью, когда темно.

Её поразила реакция маньяка на чисто механическое повторение слов непонятного ей самой псалма. Он как будто вспомнил какое-то давно забытое и не очень для него приятное событие из далёкого-далёкого прошлого.

– Прекрати бормотать свои заклинания, ведьма! – неуверенно потребовал он. – Они всё равно на меня не подействуют, ибо Господь хранит меня.

– Ты же сам разрешил мне молиться! – возразила Глаша.

Маньяка как будто раздирало на части. Секунду он стоял неподвижно, кусая губы, потом схватил нож, тот самый тупой посеребрённый тесак, замахнулся на неё и страшно закричал.

– Замолчи, lykhodiyka!

Глаша застыла от ужаса. Сердце её бешено колотилось, а отпущенный в свободное плавание разум лениво размышлял, почему это американский маньяк вдруг произнёс что-то очень похожее на слово из славянских языков. Похоже она добилась лишь того, что он убьёт её не от имени небесных сил, а от своего собственного, да ещё и не безболезненно, острым скальпелем, а мучительно, тупым ножом. Вот и молись после этого.

Спаситель

В штабе Лестрейда все уже давно умирали со скуки. Полицейские резались в карты, Петя нервно ходил кругами по двору, Лестрейд курил сигару за сигарой. Постовые периодически приходили докладывать, где и когда они видели Глашу, и кто из случайных прохожих пытался с ней заговаривать. Ничего подозрительного они не выявили. Прошло уже почти три часа, поэтому Лестрейд решил, что если до полуночи не будет никаких продвижений, то операцию надо сворачивать. Хороша Глаша, да не наша, видать маньяку больше нравятся бледнолицые дочери Альбиона. Вдруг к удивлению всех присутствующих у входа во двор появился Исидро, которого никто даже и не предупреждал, что штаб будет именно здесь. В лунном сиянии его длинные светлые волосы белели как паутина. Одно неуловимое движение, и он оказался около инспектора.

– Срочно сворачивайте операцию, – сказал он без всяких предисловий. – Этот преступник слишком опасен.

Лестрейд, который за минуту до появления Исидро уже и сам собирался завершать операцию, тут же встал в позу.

– Это не ваше дело, сэр, – гордо ответил он. – Полиция Скотленд-Ярда сама определяет сроки операции.

Взволнованный Петя подошёл поближе. Обычно невозмутимый Исидро сейчас выглядел так, как будто собирается высказать инспектору всё, что он на самом деле думает об его интеллектуальных способностях. То ли Петя научился разбираться в скупой мимике Исидро, то ли тот и правда был смертельно испуган.

– Инспектор, там моя жена, – вмешался Петя в их беседу. – Я настаиваю, чтобы вы немедленно отозвали её.

Это было другое дело. Тут инспектор мог уступить, не потеряв лица. Женщины не обладали правом голоса, так что муж мог в любой момент отозвать участие своей жены в операции, не спрашивая её согласия, и никто не смел ему перечить.

– Хорошо, мистер Сафин, – вежливо сказал инспектор, – я немедленно отдам приказ.

Но приказа он отдать не успел, потому что послышался стук колёс, во двор влетел кэб, а из кэба выскочил постовой, дежуривший в юго-западной части Хай-стрит. Он был бледен как смерть. Когда он протягивал инспектору сложенную вдвое записку, руки его заметно тряслись. Инспектор развернул записку. Исидро тут же бесцеремонно заглянул через плечо Лестрейда, но тот больше не возмущался таким вопиющим нарушением субординации. Он чувствовал, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Записка гласила: «Потрошитель – американец Джон Рурк, родом из Хилл-Вэлли, штат Калифорния. В Лондоне служит сторожем при соборе на месте аббатства миноритов в Ист-Смитфилде. Похитил Аглаю, может прятаться в развалинах аббатства. Поторопитесь!» Почерк был очень странный, как будто записку писали левой рукой.

– Кто это написал? – спросил Лестрейд постового.

– Мистер Клейтор, сэр, – ответил постовой.

– А почему он сам не явился сюда? – рассердился Лестрейд, задетый тем, что и Исидро, и Клейтор почему-то знают о Потрошителе гораздо больше, чем он сам, ведущий инспектор Скотленд-Ярда, но ничего ему толком не рассказывают.

– У него сломаны челюсть и рука, сэр, но ему ещё повезло, – начал объяснять постовой, которому нужно было выговориться, – двое агентов Скотленд-Ярда скончались на месте. Потрошитель убил их голыми руками, сэр. Они стреляли в него практически в упор, а ему хоть бы что. Никогда не видел такого ужаса, сэр.

Лестрейд наконец осознал масштабы катастрофы. Двое лучших его агентов наружного наблюдения убиты, а настырный американский супергерой полностью выведен из строя. Он заметил, как Исидро отозвал в сторонку Петю и передал ему большой белый конверт без опознавательных знаков, но ему уже некогда было с ними разбираться, а главное, он очень не хотел сейчас смотреть в глаза мистеру Сафину. Инспектор начал отдавать приказы полицейским. Часы на церкви святого Дунстана, архиепископа Кентерберийского, били полночь.

– Я немедленно отправляюсь к аббатству миноритов, – сказал Исидро Пете, – дорога каждая секунда. Ждать полицейских бессмысленно. Лестрейд до утра будет копаться.

– Я пойду с вами, – отозвался Петя.

– Нет, так будет слишком медленно, – возразил Исидро.

– Там моя жена! – возмутился Петя.

– Она вам не жена, мистер Сафин!

Откуда он знает, совершенно не к месту подумал Петя, вроде бы Аглая не ходила с ним на свидания, она только Клейтору всё рассказала. Как будто услышав его мысли, Исидро снизошёл до пояснений.

– Если бы она была вашей женой, мистер Сафин, то вы бы не отпустили её одну на такое опасное задание. Вы бы запретили ей идти, а если бы она не послушала вас, то вы пошли бы вместе с ней. Ждите нас дома, а если мы не вернёмся до рассвета, то распечатайте этот конверт и отправьте письмо, которое найдёте внутри.

Петя убрал конверт во внутренний карман, и Исидро мгновенно исчез, даже не спросив его адреса. Медленно и уныло Петя шёл по залитой лунным светом дороге к их общему с Глашей дому. Никогда ещё он не чувствовал себя настолько не нужным.

Когда маньяк занёс над Глашей нож, она непроизвольно зажмурила глаза, ожидая удара. В тот же миг действительно послышался грохот, от которого покачнулись каменные стены и задрожал пол под ногами. Глаша открыла глаза и увидела, что массивная дубовая дверь сорвана с петель и лежит у противоположной стены помещения. В освободившемся дверном проёме стоял Исидро в развевающемся на ветру плаще, светлые волосы словно нимб окружали его лицо, топазовые глаза сияли. Ни дать ни взять, ангел, спустившийся с небес ради её спасения. Маньяк ошеломлённо повернулся в его сторону и тут же получил сокрушительный удар в голову. Глаша не без злорадства прислушалась, чтобы по хрусту костей определить, что именно сломает себе маньяк, но ничего особенного не услышала. Маньяк выронил нож, ударился о стену, сполз на пол и остался лежать неподвижно.

Исидро снял плащ и стал надевать его на Глашу. Лучше бы он сначала развязал ей руки, сказала про себя Глаша, а не думал о приличиях. Когда она работала натурщицей, то позировала художникам ещё и не в таком дезабилье. Но она и раньше замечала, что своими старомодными манерами Исидро мало чем отличается от испанских грандов времён Реконкисты. Справившись с плащом, он одной рукой вырвал из стены кольцо, к которому были привязаны руки Глаши, а другой аккуратно придержал саму Глашу, которую трясло от пережитого ужаса. Исидро снял с неё верёвку, и она с удивлением поняла, что руки почти не затекли. Ей казалось, что она провела в этом страшном месте целую вечность, а на самом деле прошло всего минут десять-пятнадцать. Обхватив Исидро за шею, она прижалась к нему и долго стояла так, пытаясь успокоиться.

Через некоторое время ей показалось, что Исидро совсем замёрз, шея у него была ледяная. На улице холодно, из дверного проёма дует, а свой плащ он отдал ей. Она разжала руки, и он осторожно усадил её на единственный стул, стоявший рядом с хирургическими принадлежностями маньяка. После этого он ненадолго исчез в соседней комнате, служившей по всей видимости кухней, поскольку оттуда Исидро принёс кружку с водой и бутылку виски с незнакомым Глаше названием Джек Дэниэлс. Наверно это был какой-то новый американский бренд. Воду Глаша всю выпила, а от виски отказалась, потому что хотела сохранить относительно трезвый ум до приезда полиции. Тогда Исидро достал из кармана своего щегольского светло-серого костюма белоснежный шёлковый платок, полил его из бутылки, и развернув плащ на Глаше, стал протирать платком порез. Глаша чуть не закричала от боли, виски обжигало ещё сильнее, чем тупой серебряный нож. А главное, зачем было дезинфицировать порез, если серебро и так прекрасно защищает от бактерий. Но Исидро явно был не в курсе новейших научных исследований и действовал по старинке.

– Мисс Аглая, – серьёзно обратился он к ней, закончив экзекуцию и вернув кружку с бутылкой на кухню, – нам надо обсудить, что делать с Потрошителем. Он очень опасен, полиция не сможет удержать его в тюрьме до суда.

Как бы в подтверждение его слов, в углу, где лежал маньяк, послышалось слабое шевеление. Глаша и сама была уверена в том, что полиция не сможет справиться с Потрошителем. Сегодняшний вечер ясно показал это. Полицейские инструкции не рассчитаны на задержание настолько злобных и живучих преступников. Она вспомнила, как агенты стреляли в маньяка, а он играючи уворачивался от их пуль. Кстати, почему они стали стрелять в него сразу, подумала вдруг она, не выкрикнув сначала никакого предупреждения, не сделав обязательного по инструкции выстрела в воздух? Что-то напугало их до такой степени, что включился чистый инстинкт самосохранения. А маньяк вовсе не выглядел страшным, пока не начинал резать свою жертву. Немолодой пуританин весьма почтенной наружности.

– Да, его нужно казнить немедленно, – согласилась она с Исидро, посмотрев на лежащий неподалёку нож, выпавший из рук маньяка. – Он на моих глазах убил двух человек, и только что собирался убить меня, чему вы свидетель, так что преступления его не нуждаются в доказательствах.

«Это не совсем так, – тут же мысленно поправила она себя, – я не успела увидеть его лица, когда он убивал агентов, поэтому, если рассуждать логически, убить их мог один человек, а засунуть меня в мешок – другой». Причём именно первый человек напугал агентов до полусмерти, именно он наиболее опасен. Исидро как будто прочёл её мысли.

– Вы думаете, у него был сообщник? – спросил он её.

– Это возможно, хотя крайне маловероятно, – ответила она, – с ума обычно сходят поодиночке, а не вместе.

– А если его сообщник не человек? – спросил Исидро.

Это интересная мысль, подумала Глаша, ведь и в самом деле люди, за редким исключением, не обладают такой силой и ловкостью. Она посмотрела на сорванную с петель дверь, а потом на Исидро. В любом случае, если маньяку помогала дрессированная горилла или ещё какая-нибудь страшная зверюга, то вина за её преступления полностью лежит на её хозяине. Звери неразумны и не могут отвечать за свои поступки. Маньяка нужно казнить.

– Раз мы пришли к согласию, – сказал Исидро, снова прочитав её мысли, – позвольте отвести вас на кухню. Лучше вам пока побыть там. Я приведу приговор в исполнение.

Глаша явственно ощутила запах палёной шерсти.

– Нет, – возразила она, – я буду смотреть.

– Это будет крайне неприглядное зрелище, – он пытался отговорить её, – у меня свои, не вполне общепринятые методы.

– Подумайте вот о чём, – заметила на это практичная Глаша, – я выхожу из кухни и обнаруживаю, что здесь нет ни вас, ни маньяка. Или есть ваш труп и живой маньяк. Или только ваш труп без маньяка. Как вам такие варианты? Я должна смотреть, иначе потом я всю жизнь буду бояться темноты!

Она почти кричала, и Исидро понял, что её не переубедить. Маньяк уже практически пришёл в себя, спорить было некогда. Исидро обернулся к вставшему на ноги Потрошителю, и тот блаженно улыбнулся. Точно увидел перед собой шестикрылого серафима, подумала Глаша. Маньяк как будто хотел пасть на колени, чтобы поклониться высшему существу, но поскольку команды кланяться не было, он продолжал подходить к Исидро всё с тем же выражением неземного восторга на лице. Если он и правда видит шестикрылого серафима, как пророк у Пушкина, мстительно подумала Глаша, то Исидро стоило бы вырвать маньяку язык, чтобы не выйти из образа. В моргах она всякого насмотрелась, и Потрошителя, после его сегодняшних художеств, ей было совсем не жалко. Но похоже Исидро Пушкина не читал, потому что маньяк начал медленно расстёгивать воротничок. Это тоже было не самодеятельностью с его стороны, а исполнением высшего предназначения. Полностью обнажив шею, маньяк уже почти подошёл к Исидро.

Глаша наблюдала за происходящим так, как будто смотрела страшный спектакль, сидя в безопасном и уютном зрительном зале, но то, что она увидела через секунду, выбросило её из кресла прямо на сцену. Исидро открыл рот, и пламя свечей озарило блестящие длинные клыки. Глаша закричала от ужаса. Это вурдалак, подумала она, можно было сразу догадаться. Нечеловеческая сила и ловкость, низкая температура тела, ночной образ жизни, всё как в антинаучных, но крайне популярных народных легендах. На её глазах и с её согласия упырь собирался выпить кровь человека! Она схватила с пола серебряный тесак и бросилась на упыря, хотя понимала, что он легко увернётся. Ей удалось дотянуться остриём до его шеи, видимо он был слишком увлечён своей охотой и не сразу заметил, что рискует превратиться из охотника в жертву. И тут она воочию увидела то, что маньяк лицезрел только в своих бредовых видениях. На шее упыря появился ожог, кожа вокруг пореза быстро чернела. Упырь отступил от неё, маньяк остановился. Глаша стояла между ними с ножом в руке, сердце её колотилось как сумасшедшее, а разум ехидно шептал, что невозможно представить себе более глупую ситуацию, чем та, в которой она сейчас оказалась.

Если у этого спектакля имелся режиссёр, то он тяготел к дешёвым спецэффектам, потому что именно в этот момент из-за облака вышла луна. Глаша увидела её через дверной проём. Луна была значительно белее, чем раньше, и стояла выше над горизонтом. Упырь молниеносным движением схватил Глашу и, не глядя, швырнул её себе за спину в сторону дверного проёма.

– Бегите! – крикнул он.

В спешке он немного промахнулся, и Глаша больно ударилась о стену руками и коленками. Впрочем, снова ничего не сломала, и не порезала сама себя ножом, ей сегодня везло. Обернувшись, она увидела схватку теней, в которой нельзя было разобрать, где вурдалак, а где маньяк, и что собственно между ними происходит. Но борьба оказалась недолгой. Упырь отлетел к стене, к которой раньше была привязана Глаша, и замер без движения. Страшные раны на его груди, как будто от длинных и острых зубов, для человека были бы смертельны, но про физиологию вурдалаков Глаша знала гораздо меньше. Если верить легендам, их органы были способны к регенерации при наличии свежей человеческой крови. Она обернулась к маньяку, и медицинская любознательность её тут же покинула.

Это был уже не человек, а страшное покрытое шерстью существо с волчьей пастью, стоящее на задних лапах. Именно на лапах, а не на ногах. Теперь понятно, кого испугались агенты. Даже горилла на фоне этого монстра показалась бы медлительной и безобидной как плюшевый мишка. Наверно, это и есть оборотень из народных преданий, подумала Глаша, и серебро против него не действует, иначе он не держал бы в своём логове столько серебряных ножей. А оборачивается он только при полной луне, не затемнённой облаками. Поэтому с Нейтаном говорил человек, а не монстр, ведь луна успела спрятаться перед тем, как маньяк-оборотень набросил на Глашу мешок. Все кусочки мозаики легли на свои места, но Глаше это уже никак не могло помочь. Она снова оказалась наедине с маньяком, только теперь это был не просто маньяк, а ещё и оборотень. Удивительным образом сейчас она чувствовала себя гораздо спокойней, чем в первый раз, когда готовилась умереть от его руки. Её больше не грызло чувство вины и стыда. План её был совсем неплох, никто не мог предвидеть, что маньяк окажется чем-то большим или скорее чем-то меньшим, чем человек. Она сама никогда не поверила бы в такое, если бы не увидела собственными глазами. Как будто невидимый драматург, не в силах отказаться от кровавого финала, из милосердия всё же дописал ещё один акт пьесы и показал своей героине, что она абсолютно ни в чём не виновата.

Луна снова спряталась за облако, и Глаша поняла, что сумеет сама дописать эту пьесу. Безумному человеку надо вправлять ум через его безумие. Уголком глаза она увидела, как упырь пошевелился, но непохоже, что он сможет серьёзно поучаствовать в её драме. Оборотень теперь снова выглядел совершенно как человек, и даже одежда его чудесным образом восстановилась. Хотя Глаша успела заметить, что пока он был монстром, на нём не было надето ничего кроме шерсти. Маньяк изумлённо оглядывался вокруг себя, и Глаше показалось, что он не помнит того, что сделал в ипостаси оборотня. Он уставился на упыря, во взгляде его светилось торжество.

– Слава Господу, сохранившему меня, негодного раба, от бесовской силы, чтобы я и дальше служил Ему! – проникновенно произнёс маньяк.

– Позволь спросить, о какой именно бесовской силе ты говоришь? – дерзко обратилась к нему Глаша, поднимаясь с пола с ножом в руке.

Она понимала, что не сможет вонзить в него нож, это ведь был живой человек, а не труп или монстр, но с ножом ей было спокойней. Маньяк смотрел на неё в недоумении.

– Разве ты не видишь, ведьма, что гнев Господень поразил вампира? Не видишь чёрное пятно на его шее? Он боится серебра так же, как и ты.

– Ты убил ни в чём не повинного мужчину, который пытался защитить меня! – ответила ему Глаша, не моргнув глазом. – На нём нет никаких ожогов от серебра, только раны от твоих страшных зубов.

Упырь, умница, понял её игру и перестал подавать признаки жизни. Маньяк внимательно смотрел на него, и лицо его выражало сомнение.

– Раньше ты убивал только женщин, объявляя нас ведьмами, – продолжала Глаша, – но я не ведьма, смотри! На мне нет ожога, только порез от твоего тупого ножа.

Она сбросила плащ и почувствовала запах виски, исходящий от щедро продезинфицированного пореза. Похоже маньяк тоже почувствовал, что порез теперь выглядит и пахнет как-то иначе. Он кусал губы и хмурил брови.

– Сначала ты убивал только женщин, теперь принялся за мужчин, – развивала успех Глаша, – но демон внутри тебя не остановится на этом. Ты объявляешь невинных женщин ведьмами, а мужчин – вампирами. Если ты начнёшь убивать детей, как ты оправдаешь себя? Ты скажешь, что это злобные безбородые гномы?

Заговорив о детях, Глаша подумала, что в этом месте обязательно надо заплакать, но с изумлением обнаружила, что слёзы и так уже рекой текут по её лицу. Она совершенно искренне оплакивала невинно убиенных младенцев, которых сама только что выдумала. Маньяк выглядел смущённым, как будто его застукали за каким-то неприглядным занятием. Похоже мысль о маленьких безбородых гномах уже приходила ему в голову. Она чувствовала, что маньяк колеблется, и надо найти какие-то близкие ему слова, чтобы он поверил ей. Что-нибудь из тех молитв и священных текстов, которые привычны его слуху. Нельзя просто перевести известные ей отрывки на английский. Без понимания смысла она не сможет этого сделать, а если и сможет, то всё равно не добьётся буквального совпадения. А она чувствовала, что в этой пьесе важна каждая буква. Ей вспомнились забавные выражения Нейтана, он бы точно сумел подыскать нужные слова. И тут она сама поняла, что и как надо сказать. Выступив вперёд, она постаралась воспроизвести позу и выражение лица княгини Ольги с картины, для которой когда-то позировала, только вместо креста она подняла перед собой нож и держала его обеими руками, а не одной, чтобы он не так сильно дрожал. Она обратилась к маньяку, пытаясь как можно точнее повторить произношение и интонации, с которыми обычно говорил Нейтан.

– Именем Господа нашего Иисуса Христа, призываю тебя, Джон, отрекись от демона, поработившего твою душу!

Краем глаза она заметила свет, и поняла, что луна снова выходит из-за облака. Даже если финал пьесы изменить нельзя, подумала Глаша, саму пьесу ей удалось сделать чуточку красивей.

***

В этот раз луна нарочито медленно освобождала свой лик от туманной вуали, и можно было рассмотреть в подробностях, как маньяк превращается в оборотня. Сомнение, посеянное в нём Глашей, заставило его перевести взгляд на самого себя. Он ясно увидел, как руки его покрываются шерстью и вздуваются чудовищными мускулами. А Глаша видела, как лицо его вытягивается, постепенно превращаясь в волчью пасть. Она не двигалась с места и по-прежнему крепко держала перед собой нож, изображавший крест.

– Нет, – закричал маньяк страшным звериным голосом, – я человек!

Он неожиданно бросился на нож в руках Глаши, она почувствовала удар, нож вырвало у неё из рук, а её саму отбросило к дверному проёму, но опять немного мимо. Она ударилась боком о косяк и упала. С минуту она лежала неподвижно, проводя инвентаризацию ушибов и ссадин. Синяки на плече и бедре – маньяк уронил мешок на булыжную мостовую, ссадины на руках и коленях – упырь оттолкнул её к выходу, ушиб на боку – оборотень бросился на нож. Удивительно, что после такого тесного общения с брутальной нечистью, она не сломала ни единой кости. Несмотря на стойкое ощущение, что её переехал трамвай, никаких серьёзных повреждений она не чувствовала. Приподнявшись на четвереньки, она сумела встать на колени, держась одной рукой за стену. Этого было вполне достаточно, чтобы окинуть взглядом поле боя и почувствовать себя победителем, потому что остальные участники смертельной схватки вовсе не могли подняться.

Оборотень лежал с ножом в груди, наружу торчала только рукоять, которую он судорожно сжимал обеими руками, как будто хотел вытащить нож или, наоборот, запихнуть его поглубже. Он был как никогда похож на человека, точнее, на человеческий труп. Упырь сумел подползти к нему и прикидывал, как лучше вонзить клыки в его шею, чтобы случайно не задеть серебряное покрытие на рукояти ножа. Заметив, что Глаша смотрит на него, он замер, как бы интересуясь её мнением относительно происходящего. Глаша с трудом встала на ноги, и держась за стену, двинулась в сторону кухни. Она могла бы взять ещё один серебряный нож из богатой коллекции Потрошителя и вонзить его в упыря. Это ей раз плюнуть, потому что сейчас вурдалак не имел даже отдалённого сходства с человеком. Голова его была похожа на череп, и выглядел он как оживший труп примерно трёхсотлетней давности, каковым он в сущности и был. Но она не хотела его трогать, потому что упырь спас ей жизнь. Пусть вампиры и оборотни сами разбираются между собой, подумала она, без научных изысканий нет никакой возможности определить, кто из них больший враг человечества. Только вряд ли они позволят себя научно изучать, они же не подопытные кролики. Да и стоит ли приплетать к ним науку? Глаша представила себе искусственно выведенных вампиров-шпионов, способных выкрасть самый секретный документ, и научно обоснованных оборотней-десантников, перед которыми не устоит ни одна крепость. Ужас!

Она зашла на кухню, закрыла за собой дверь и рухнула в кресло, стоявшее у очага. Здесь было гораздо теплее. Глаша дотянулась до бутылки с виски, плеснула немного в кружку и выпила. Не было больше никакой нужды сохранять трезвый ум и твёрдую память, полиция всё равно не поверит ни единому её слову. Виски разлилось по ней приятным теплом, судорожно сжатые мышцы расслабились, и Глаша почти перестала дрожать. Очень даже неплохо, подумала она, надо будет посоветовать новый бренд Пете, он большой ценитель виски. Ей самой гораздо больше нравилось шампанское, особенно если пить его вместе с Нейтаном. Глаза её слипались, и она уже готова была заснуть, когда раздался лёгкий стук в дверь. Она вздрогнула, приподняла голову и увидела на пороге вурдалака. Выглядел он прекрасно, не то что она. На щеках играл румянец, глаза цвета шампанского искрились, о ранах на груди напоминала только порванная рубашка. Он казался таким юным, как будто был ровесником Глаши. Впрочем, след от ожога на шее остался, серебро оказалось пострашнее зубов оборотня. Глаша не сомневалась, что сейчас он смог бы создать самую изощрённую и убедительную иллюзию, внушить ей самую смелую и прекрасную мысль. Ему ничего не стоило бы явиться к ней в образе архангела Джибриля, открывающего все тайны мироздания. Или прикинуться Нейтаном, вдруг с ужасом подумала Глаша. Поэтому она была признательна ему, что он не манипулировал её сознанием и не пытался закамуфлировать ожог и порванную рубашку.

– Мисс Аглая, мне кажется, вам не стоит дожидаться здесь полицию. Лучше выспаться дома. Показания Лестрейду вы дадите потом.

Тут он совершенно прав, подумала Глаша. Если она расскажет, как всё было на самом деле, то окончит свои дни в Бедламе. А разобраться, что сказать, а о чём умолчать, она сейчас не в силах. Нейтану она бы всё рассказала, он бы ей поверил, но инспектор Лестрейд совсем другого склада человек.

– Разумеется, мистеру Клейтору вы можете рассказать всё, как есть.

Глаша мгновенно вскочила с кресла, хотя до этого ей казалось, что она даже пальцем шевельнуть не в состоянии. Сердце её забилось ещё сильнее, чем когда она стояла между упырём и оборотнем.

– Он жив? – спросила она Исидро.

– При должном медицинском уходе он быстро поправится. Вы ведь учились на врача? Займитесь врачебной практикой.

– У меня нет медицинского диплома, – сказала она, падая обратно в кресло.

От радости, что Нейтан жив, она уже не очень соображала, что говорит. Исидро слегка улыбнулся. Теперь она прекрасно понимала, почему он улыбается именно так, почти не разжимая губ.

– Я не думаю, что мистер Клейтор попросит вас показать ему ваш диплом.

Пока Исидро рассказывал ей, как сумел найти убежище маньяка благодаря указаниям Нейтана, сердце Глаши вытворяло что-то невообразимое. Она никогда раньше такого не чувствовала. Сердце билось всё сильнее и сильнее, хотя сейчас Глаше не было страшно. Нейтан выжил и сохранил рассудок. Ужасно только безумие, со всем остальным можно жить.

Исидро замолчал и задумался, как будто сейчас он тоже с трудом разбирался, что ещё сказать, а о чём умолчать.

– То существо, которое жило в маньяке, очень древнее. Гораздо старше меня. Это оно выбрало вас, а не маньяк.

Глаша вспомнила, как они с Нейтаном случайно встретились с маньяком около собора миноритов. Вспомнила две брошенных ей в лицо фразы. Действительно, их как будто произнесли два разных человека.

– Оно меняло хозяев. Не могло продлить их естественный срок жизни. Давало силу и неуязвимость. Первый его хозяин жил на вашей родине. Существ тогда было много, но осталось одно. Остальных погубила королева по имени Olga, вы из её рода. Их хозяева все были из племени drevlyane, и Olga мстила им за смерть мужа.

Бабушка, не та, которую Глаша объявила еврейкой, а другая, на которую Глаша была особенно похожа внешне, всегда говорила, что происходит от Рюриковичей, но Глаша не понимала, на чём зиждется её странная вера. Захудалые дворянские фамилии обожали фальсифицировать свои родословные, лишь бы придать себе важности. И необыкновенная мстительность княгини Ольги никогда не нравилась Глаше. А теперь выходит, что Ольга скорее всего знала про оборотней и сознательно уничтожала их разными хитростями. Вспомнив богато украшенные серебром рукава и воротник одеяния Ольги, которые изобразил художник на эскизе, Глаша подумала, что княгине наверняка доводилось встречаться и с упырями. Теперь Глашу уже не так удивляло, почему здравомыслящая княгиня с её государственным умом вдруг обратилась в христианство, да ещё и в его самом древнем и мутном византийском изводе.

– Как звали первого хозяина? – спросила она, уже предчувствуя, каким будет ответ.

– Это был её муж, Igor.

В древнерусских летописях такой истории не было. Иногда правда бывает настолько страшной, подумала Глаша, что её нельзя доверить перу и бумаге.

– Вы, мисс Аглая, сегодня очень точно сыграли древнюю пьесу. Перевели её на современный язык. Продумали детали. Когда имеешь дело с маньяком, важна каждая мелочь.

Для него это всего лишь мелочи, рассердилась Глаша, а она чуть не свихнулась, стоя рядом с маньяком-оборотнем и подыскивая нужные слова.

– А что главное? – резко спросила она.

– Вы заступились за маньяка. Встали между ним и смертельной опасностью. Вы рисковали собой, защищая его. Поэтому он стал верить вам больше, чем самому себе.

Логично, подумала Глаша. Если сам не можешь защитить себя, приходится доверять тем, кто может.

– Позвольте проводить вас домой, мисс Аглая. Со мной вы доберётесь гораздо быстрее, чем в кэбе.

Он джентльмен до мозга костей, подумала Глаша, хотя и упырь. Вряд ли он обманет её, но уточнить не мешает.

– Вы умеете летать? – с подозрением спросила она.

– Нет, что вы! У меня же нет крыльев. Но по земле я могу передвигаться очень быстро. Быстрее курьерского поезда.

Глаша кивнула, и Исидро снова закутал её в плащ, в этот раз одев на голову капюшон. Легко подхватив её на руки, он вышел на улицу. Луна уже зашла, небо стремительно покрывалось тучами. Глаша оглянулась на помещение, в котором держал её маньяк. Снаружи оно походило на склеп, а сейчас таковым и являлось. Во мраке ночи дверной проём сиял как выход из тёмной пещеры на солнечный свет, и в сиянии свечей смутно угадывались очертания лежавшего на полу тела. Покрепче обхватив Исидро руками за шею, она прижалась к его груди, чтобы ветер не бил в лицо. Шея у него теперь была тёплой, как у человека, но сердце по-прежнему не билось. Как же она могла не заметить этого раньше, удивилась Глаша. На врача ей ещё учиться и учиться.

Через пять минут Глаша была уже дома. Исидро, забрав у Пети нераспечатанный конверт, исчез в безлунном мраке. Петя напоил Глашу горячим чаем и, сочувственно ахая над её синяками и ссадинами, принялся натирать их универсальной мазью из Глашиной аптечки. Когда он добрался до пореза, Глаша закричала от боли, мазь щипала кожу ещё почище чем виски. Эффективность изобретённого ею средства многократно подтверждалась на практике, а вот сделать его менее жгучим без потери целебных свойств Глаше пока так и не удалось. Петя помог ей добраться до её спальни и она мгновенно заснула, увидев во сне сказку о Красной Шапочке. Сон её не вполне совпадал с пьесой, которую показывал ей в детстве дядя.

...Красная Шапочка оказалась в тёмной пещере, а у выхода из пещеры её ждал страшный злой волк. Она смело шагала прямо к нему в пасть, потому что знала, что другого выхода из пещеры нет. Вокруг лежали черепа и кости красных девиц, которых волк притащил в пещеру до неё. Девицы так боялись страшного злого волка, что предпочли умереть во мраке пещеры, так и не увидев солнечного света. Вскоре Красная Шапочка увидела впереди сияние. Перед ней стоял страшный злой волк, а за его спиной занимался рассвет. Волк стоял на задних лапах, а в передних лапах держал аленький цветочек. Красная Шапочка посмотрела на него и увидела, что он похож на человека в старой волчьей шкуре, и глаза у него человеческие.

– Прими от меня в дар цветочек аленький, краше которого нет на всём белом свете, – сказал ей волк человечьим голосом.

– Спасибо! – сказала Красная Шапочка и взяла у него из лап аленький цветочек.

В тот же миг шкура упала к ногам волка, он превратился в человека и исчез в лучах восходящего солнца. Красная Шапочка переступила через ветхую облезлую волчью шкуру и вышла из пещеры на свет.

Эпилог

Было уже утро, мрачное и ветреное, когда инспектор Лестрейд, тщательно проинструктировав своих подчинённых, велел начать поиски маньяка в развалинах францисканского аббатства. Полицейские быстро наткнулись на старый склеп с выбитой дверью, а внутри обнаружили тело неизвестного мужчины, убитого страшным ударом ножа в сердце. Прихожане близлежащей церкви опознали в убитом Джона Рурка, церковного сторожа, человека исключительно строгих моральных принципов и безупречной репутации. Они даже мысли не допускали, что Рурк мог иметь какое-то отношение к страшным убийствам в Уайтчепеле. Наоборот, по всему выходило, что маньяк, орудовавший в Уайтчепеле, добрался до бедного Рурка. Сторож ведь часто не спал по ночам, охраняя церковь, и скорее всего выследил убежище Потрошителя, когда тот пытался скрыться там с очередной жертвой. Вот маньяк его и убил, заметая следы. Если верить прихожанам, Рурк был святой жизни человек, чуть ли не пророк и ясновидящий. Инспектор порадовался, что в Англиканской церкви не принято никого причислять к лику святых, а то бы они за милую душу добились канонизации сторожа Джона как праведника и мученика. В свою очередь прихожане, почуяв недоверие инспектора к их версии правды, быстро скинулись на хорошего адвоката для защиты доброго имени Рурка от поругания.

Адвокат немедленно отправился опрашивать свидетелей, которые якобы могли показать что Джек Потрошитель и достопочтенный Джон Рурк – это одно и то же лицо. Обнаружилось, что свидетелей всего двое. С первым проблем вообще не было – молодая женщина, едва не ставшая очередной жертвой Потрошителя, никогда раньше не видела лица Рурка и узнала его только по голосу. Однако всего вероятней, что ей просто почудилось невесть что от страха, сложно было бы ожидать от неё здравомыслия в такой ужасной ситуации. Второй свидетель, американский полицейский, был орешком покрепче, потому что знал Рурка ещё с тех времён, когда тот жил в Калифорнии. К счастью для адвоката, свидетель был временно неспособен давать устные показания, потому что Потрошитель сломал ему челюсть. Правая рука у него тоже была сломана, а по письменным показаниям, написанным левой рукой, нельзя было бы провести графологическую экспертизу. Поэтому адвокат заявил инспектору Лестрейду, что если судебное разбирательство начнётся прямо сейчас, то он легко дезавуирует всех свидетелей обвинения. Инспектор был вынужден согласиться, что торопиться не стоит, лучше бы растянуть следствие хотя бы на месяц. А дальше началась такая чертовщина, что и адвокат не понадобился.

Во-первых, выяснилось, что женщина, которую мистер Сафин выдавал за свою жену, на самом деле его родная сестра. Инспектор не мог понять, как такое возможно, ведь мисс Аглая, бывшая миссис Сафин, сама утверждала, что она еврейка, а мистер Сафин на вид был типичный азиат. Всё смешалось в их безумной империи, раз еврейка там спокойно могла выйти замуж за китайца и родить от него такую странную парочку непохожих друг на друга детишек. Во-вторых, оказалось, что мисс Аглая имеет медицинское образование, да ещё настолько неплохое, что мистер Клейтор предпочёл лечиться у неё, а не у дипломированных лондонских светил. Инспектор ещё мог поверить, что сумасшедшие русские мужчины охотно обращаются за медицинской помощью к женщинам, но как мог американец рехнуться до такой же степени, это просто было уму непостижимо. В-третьих, мистер Клейтор каким-то образом умудрился сделать мисс Аглае предложение, и теперь они были официально помолвлены. На помолвке присутствовала добрая половина Скотленд-Ярда, включая самого инспектора, так что скрыть сей факт не было никакой возможности. Лестрейд не понимал, как можно сделать полноценное предложение со сломанной челюстью, потому что из личного опыта знал, как долго и обстоятельно нужно ради этого говорить о погоде с будущим тестем или с его полномочным представителем, тщательно выбирая при этом выражения и демонстрируя свою исключительную респектабельность. Даже абсолютно здоровому человеку это было очень непросто сделать.

Таким образом, когда к мистеру Клейтору вернулся дар речи, все ключевые свидетели обвинения, и в первую очередь он сам, успели настолько дискредитировать себя своими безумными выходками, что их показаниям не поверил бы ни один здравомыслящий лондонский присяжный. Дело развалилось, не успев дойти до суда. После этого случая инспектор Лестрейд дал себе твёрдый зарок никогда больше не связываться ни с русскими, ни с американцами. Ведь именно из-за их сомнительных моральных норм и безответственного поведения он упустил свой шанс прославиться в веках как сыщик, который выследил самого Джека Потрошителя.

От автора

Следующая повесть – «Герой утраченного времени» – будет совсем о другом. Если вам не нравятся вампиры и оборотни, то у меня для вас хорошие новости. В «Герое утраченного времени» никакой нечисти нет. Совсем нет. Из мистики – только древнеегипетская магия и её разоблачение.

Герой утраченного времени

Всемирно известный писатель – друзья звали его просто Эйчджи по двум инициалам – обедал вместе со своей музой в гостинице королевы Анны. Музу звали Мура, как кошку. Она гуляла сама по себе и ни при каких обстоятельствах не теряла самообладания. За свои сорок с хвостиком лет Мура пережила Великую войну, революцию, Октябрьский переворот, красный террор и диктатуру пролетариата. Лишь недавно ей удалось вырваться из большевистского ада в небесный Лондон под крылышко своего знаменитого возлюбленного.

– Ты сюда уже шёл, Эйчджи? – спросила Мура на своём жутком английском, оглядывая роскошно обставленный, хотя и несколько старомодный зал в стиле модерн.

На расписных стенах цвели и плодоносили райские сады, сквозь мозаику витражей лился свет всех цветов радуги, высокий потолок с узорчатой лепниной изгибался над головой заоблачными арочными сводами. Привет из 90-х, когда Британская империя была великой, вера в прогресс безграничной, а интерьеры лондонских особняков оформлялись с изяществом и вкусом.

– Да, лет тридцать назад мне довелось здесь побывать. В самом начале этого века, – ответил писатель.

Тогда у него была другая муза – её звали Янтарь – блестящая выпускница Кембриджа, молодая и красивая. Янтарь окружали толпы воздыхателей, но она выбрала Эйчджи – старого друга своих родителей. Это был скандал.

Поначалу Эйчджи старался не афишировать их отношений, но прогрессивная Янтарь не считала нужным скрывать такой восхитительный роман. Ужин в гостинице королевы Анны стал их первым совместным выходом в свет – Эйчджи сам выбрал это помпезное новомодное заведение в надежде, что не встретит здесь никого из знакомых. Надежда его не вполне оправдалась, как будет видно из дальнейшего рассказа.

Хорошенькие феминистки всегда тянулись к Эйчджи, как будто он был им мёдом намазан. А может быть он сам предпочитал иметь дело с женщинами, которые не обременяли его заботами о них самих или об их общих детях. Они любили его самого и его романы, а не семейный уют. Никто из них не жаждал играть роль домохозяйки – у них в жизни были другие интересы.

– Не один ты тут находился, правда? – Мура угадала по его лицу, что он вспоминает свою прошлую спутницу. – С женщиной?

Эйчджи неопределённо повёл головой – нужно было быть Мурой, чтобы понять, что жест его означает кивок, а не отрицание. Он не хотел говорить с Мурой о Янтарь. Они были слишком похожи, и он опасался, что Мура увидит в его привязанности к ней попытку воскресить сомнительным самообманом давно утраченную любовь.

Он написал о Янтарь несколько романов, рассуждая, что было бы, если бы они остались вместе. Как будто это от него хоть как-то зависело! Янтарь сама всё решила за них обоих. Она вышла замуж за молодого адвоката – своего однокурсника и самого преданного поклонника – и не стала утруждать гениального Эйчджи капризами беременной женщины и воспитанием ребёнка. Её старшая дочь лишь после совершеннолетия узнала имя своего биологического отца.

Задумавшийся Эйчджи почувствовал на себе пронизывающий взгляд чёрных глаз Муры и понял, что надо срочно включаться в разговор. Как истинная кошка, Мура могла надолго обидеться, если её желания игнорировали.

– В начале века я надеялся, что смогу рассказать своим читателям ещё много интересного о грядущем столетии. Смогу открыть им будущее, предостеречь от опасностей, вдохновить на великие свершения, – плавно сменил тему Эйчджи. – Теперь я вижу, что променял свой дар на информационную похлёбку. Вместо того чтобы творить новые миры, я продавал старые лозунги.

– Старые? Это твои-то прогрессивные идеи? – удивилась Мура. – Ты инженер человеческих душ, Эйчджи! Ты учишь читателей конструировать правильное будущее. Если не ты, то кто их научит хорошему?

– Я писатель, а не учитель, Мура!

– В тебе слишком много здравого смысла, – безошибочно констатировала она после недолгих размышлений, – трудно тебе понять наш безумный век.

– А ты сама хорошо чувствуешь нынешнее время? – саркастично поинтересовался он.

Мура улыбнулась. Она прекрасно понимала стремительно набиравший обороты XX век – эту колесницу Джаггернаута, сметавшую на своём пути всех, кто недостаточно ловко угадывал зигзаги её генеральной линии. Сама Мура угадывала точно, без осечек, но она никогда не смогла бы научить своему искусству наивного мечтателя Эйчджи. Он не поймёт и не поверит. Эйчджи фантастически точно описывал признаки конца света в своих романах, но в упор не видел тех же самых признаков в окружавшей его действительности.

Ничего, в благополучной Англии писатель может дожить до глубокой старости и без этих эзотерических знаний. Тем более что она, Мура, будет о нём заботиться.

Эйчджи внимательно смотрел на улыбку Муры. Почему он решил, что она похожа на Янтарь? Ничего общего между ними нет. Янтарь была непредсказуемой и резкой в своих поступках, но он её хорошо понимал. Мура – непостижимая загадка. Он часто сравнивал Янтарь с Медузой Горгоной, а Мура больше напоминала зеркальный щит Персея – она отражала в глаза смотрящему его собственные фантазии.

– Хочешь, я расскажу тебе одну странную историю, которая произошла в этой самой гостинице? – спросил Эйчджи, так и не дождавшись, пока Мура соизволит раскрыть ему тайны XX века. – Кое-что я видел своими глазами, остальное узнал у непосредственных участников. Не всех удалось опросить, пришлось додумывать детали самому, но я уверен, что всё угадал верно. Только история довольно макаберная. Не боишься? Тогда за мной!

Мура никогда и ничего не боялась.

Четверг, 19 августа 190. года

Солнце уже скрылось за башней большого Тома, когда профессор и миссис Гэндрил подошли к Новому колледжу. Старые камни колледжа потрескались, и фундамент рассекала длинная щель, тонувшая в густом плюще.

Пока они добирались от станции, то ныряя под тёмные своды галерей, то снова выбираясь на яркую зелень лужаек, Эвелин вспоминала свои студенческие годы в Оксфорде. Она попала в один из первых наборов женского колледжа, названного в честь математика Мэри Сомервилль. На торжественном открытии нового учебного заведения ленточку разрезал старший сын миссис Сомервилль – забавный старичок, тоже учёный, как и его мама. Эвелин улыбнулась.

– Вспомнила что-то смешное, моя дорогая? – сразу заинтересовался её муж.

– Да, дорогой, я недавно совершенно случайно узнала имя доктора Грейга. Помнишь, он был свадебным генералом на открытии Сомервилль-колледжа? Такой улыбчивый пожилой джентльмен в очках.

– Конечно, помню, я потом ещё пару раз встречал его на разных торжественных мероприятиях. И как же его зовут?

– Woronzow.

– Какое чуднóе имя! – удивился профессор. – И что оно означает? Какой-то математический термин?

Профессор Гэндрил был не силён в математике.

– Нет, что ты! – возразила ему жена. – Это точно не математика! Но Мэри Сомервилль занималась и другими науками. Я думаю, в будущем детей будут называть в честь новых элементов периодической системы и разных других передовых открытий.

– Да, например, Гелий – прекрасное имя для мальчика, – согласился профессор.

Из таблицы Менделеева он помнил только первую строку.

– А ещё лучше – Радий! Помнишь, Мари недавно писала нам о новом элементе, который они с мужем сумели выделить из урановой руды? Они решили назвать его радием.

Профессор засмеялся, но смех быстро замер у него на губах. В Новом колледже его ждал неприятный разговор с другом, а теперь по совместительству и непосредственным начальником. Эвелин поняла его настроение.

– Я подожду тебя в библиотеке, Рикки, – сказала она. – Удачи! Только, пожалуйста, не говори с Чарли о войне. Ты знаешь, это сейчас такой камень преткновения, даже близкие родственники из-за этого перестают разговаривать друг с другом.

– Я постараюсь, Иви, – ответил он. – Я изо всех сил буду держать себя в руках.

Офис профессора Чарльза Сауэрмана как будто находился вне времени. Его убранство не ассоциировалось ни с какой конкретной эпохой или модой. Добротная удобная мебель – массивный письменный стол с зелёным сукном, секретер, напольные часы, обитые чёрной кожей стулья и диван, большая настольная лампа – такие вещи одинаково высоко ценились как в начале XIX века, так и в его конце.

Только два телефона новейшей модели резко выпадали из вечности, свидетельствуя о том, что начинается XX век. В будущем наверняка придумают портативные телефонные аппараты, подумал Гэндрил, так что больше не будет необходимости загромождать стол этими сиюминутными агрегатами. На стене над столом висела большая карта Лондона, остальное пространство занимали бесконечные книжные шкафы.

Гэндрил с любопытством осматривал полки в поисках новых трофеев своего друга. Сауэрман пристально следил за всеми археологическими находками и коллекционировал репродукции разного рода палимпсестов – не только манускриптов, но и картин. В их прошлую встречу он гордо демонстрировал Гэндрилу копию «Гостеприимства Авраама» кисти известного русского художника, фамилию которого профессор сейчас никак не мог точно вспомнить – то ли Vrubel, то ли Rublev – он плохо разбирался в русской живописи. Картину лишь недавно очистили от трудов горе-реставраторов, подновлявших её каждые четверть века в соответствии с изменившимся каноном. Послушать Сауэрмана – так в этой картине было отражено всё восточно-христианское богословие, надо только правильно расшифровать нарисованное.

– Посмотри, Рикки, что недавно удалось откопать в библиотеках Константинополя! – новая находка Сауэрмана оказалась рукописью на древнегреческом. – Даже турецкие варвары не смогли до конца уничтожить наследие великой античной цивилизации. Это знаменитое сочинение Архимеда, которое считалось навеки утерянным.

Гэндрил с интересом рассматривал копию манускрипта. Очевидно, оригинал представлял собой несколько листов пергамента, на которых один текст был написан поверх другого. Более поздний слой явно представлял собой какой-то богослужебный текст, а более ранний действительно содержал математические теоремы.

– Впечатляет! – признался он. – Жалко, что я плохо разбираюсь в математике и не могу оценить научную ценность этого трактата.

– Можешь мне поверить, его ценность огромна, – самодовольно сказал Сауэрман, которому математика в студенческие годы давалась так легко, что он одно время даже собирался заняться ею профессионально. – Теперь можно с уверенностью сказать, что Архимед предвосхитил многие идеи исчисления бесконечно малых, и если бы не христианские и арабские фанатики, уничтожившие наследие Римской империи, то мы бы достигли нынешнего уровня развития науки и техники на тысячу лет раньше. Это всё сказки, что христианство и ислам способствовали новым научным открытиям, немыслимым в античные времена. На самом деле религия только тормозила прогресс.

Может оно и к лучшему, что тормозила, подумал про себя Гэндрил. Ему страшно не нравились прогрессивные виды оружия, которые прямо сейчас успешно проходили боевое тестирование на полях Второй англо-бурской войны. Один только пулемёт сэра Максима чего стоил!

– Я к тебе по делу, Чарли, как к заведующему кафедрой, – начал он, стараясь не заводиться. – Я хочу опубликовать свою статью в юбилейном сборнике, посвящённом профессору Зонненкинду.

– Так в чём проблема? С каких это пор на публикацию статьи требуется разрешение завкафедрой?

Сауэрман погладил свою красивую белую бороду и вопросительно посмотрел на Гэндрила. Тот в очередной раз подивился тому, как молодо выглядит его ровесник – ему нельзя было дать больше сорока несмотря на совершенно белые волосы. Чарли рано поседел, зато за последние двадцать лет он как будто совершенно не изменился. Прямо Дориан Грей, да и только. Студентки заглядывались на него на лекциях и чуть ли не любовные письма ему писали, но Сауэрман был неприступен. Он ревностно пёкся о своей репутации и не допускал никаких вольностей.

– Это совместная статья с одним из коллег Зонненкинда, – наконец ответил Гэндрил. – Он тоже работает в Гёттингене.

– То есть у твоего соавтора немецкая аффилиация? Рикки, ты же прекрасно знаешь, что мы всей кафедрой приняли коллегиальное решение не публиковать совместных статей с немецкими соавторами. Ты ведь сам присутствовал на том заседании, на котором мы голосовали по этому вопросу.

Конечно, Гэндрил присутствовал на том заседании – он был единственным, кто голосовал против. Его ученик тоже хотел проголосовать против, но Гэндрил ему не позволил – молодому человеку потом крайне сложно было бы получить постоянную позицию в Оксфорде, а у юноши двое маленьких детей и жена-домохозяйка. На нём бы поставили несмываемое клеймо за отсутствие духа коллегиальности.

Самому Гэндрилу в его 60 лет уже совершенно не важно было, что о нём подумают коллеги. Но ему везёт – его умная и образованная жена при необходимости легко заработает себе на жизнь, а их племянница, которую они воспитывали после смерти её родителей, уже выросла и почти закончила своё обучение. Не все сотрудники кафедры находятся в таком же выигрышном положении, как он, не у всех есть возможность действовать по собственному разумению, а не по велению «духа коллегиальности».

– Чарли, профессор Зонненкинд – мой учитель. Как я могу отозвать из сборника статью, которую я ему посвятил? Как я буду ему в глаза смотреть после этого?

– Это не тот ли Герман Цезарь Ганнибал Зонненкинд, который недавно опубликовал в «Берлинском ежедневнике» заметку в поддержку буров? В поддержку этих невежественных фермеров-рабовладельцев! Разве не он глумился над нашей армией и над нашей свободной империей, в которой нет ни одного раба и ни одного тирана? Ты серьёзно хочешь посвятить свою статью немецкому милитаристу? Это чудовищно, Рикки!

Сердце Гэндрила упало – он надеялся, что Сауэрман заметки ещё не видел. Бессмысленная надежда, ведь Чарли, в отличие от него самого, выписывает все мало-мальски значимые издания на всех европейских языках. Даже эти дурацкие средние имена запомнил, хотя Герман Зонненкинд никогда в жизни их не употреблял. Сам Гэндрил, знавший Зонненкинда более сорока лет впервые узнал расшифровку двух его инициалов лишь из злосчастной заметки в «Ежедневнике» – газетчики назвали автора его полным именем, даже не согласовав это с ним самим.

Он изо всех сил старался сдерживаться, как и обещал Иви, но Чарли первый заговорил про буров, и промолчать теперь было невозможно. Чарли ему друг, но истина, как всегда, оказалась дороже.

Пятница, 20 августа 190. года

Гостиница королевы Анны процветала. Ещё с тех пор как королева Виктория пожаловалась, что футуристический небоскрёб закроет ей вид из окон на парламент в Вестминстере, все с нетерпением ждали окончания постройки, а цены на долгосрочную аренду номеров квартирного типа взлетели до небес. Казалось, что каждый надеется снять именно ту квартиру, которая воспрепятствует взору Её Величества созерцать Вестминстерский дворец. Королева сумела провести закон о защите видов на лондонские достопримечательности, но даже она не могла придать закону обратную силу. Грандиозный небоскрёб вознёсся непокорной главой на все свои 14 этажей, затмив Букингемский дворец.

Сестра и брат Сумароковы снимали квартиру на самом последнем этаже в секторе Е – подниматься туда нужно было на специальном лифте. В нём не было лифтёра, потому что пользовались им только постояльцы, останавливавшиеся в гостинице на продолжительный срок и потому проходившие краткий курс управления непривычным механизмом. Да и не было в этом деле ничего сложного – нажать на кнопку, дождаться лифта, открыть решётчатую металлическую дверь в шахту, ещё раз проверить, что за ней видны деревянные створки лифта, зайти внутрь, закрыть внешнюю дверь, затем закрыть створки и наконец нажать на панели управления кнопку с номером нужного этажа. Спокойно стоять, пока лифт передвигается в шахте – ни в коем случае не прыгать и не раскачивать лифт. Дождавшись остановки кабины, нужно было проделать процедуру отверзания дверей в обратном порядке – сначала открыть внутренние деревянные створки, затем внешнюю металлическую дверь на этаж. И последнее, но самое важное – выйдя из лифта, нужно тщательно закрыть за собой дверь в шахту, чтобы никто туда случайно не упал.

Поначалу Маша Сумарокова переживала, что её глухонемой младший брат Федя не сможет в одиночку воспользоваться лифтом – он ведь не определит по характерному шуму, движется кабина или нет. Но её опасения были напрасны. Помимо ускорения, которое прекрасно ощущалось в начале и в конце движения – оно то прижимало пассажира к полу, то наоборот, позволяло ощутить волшебную лёгкость во всём теле – Федя также научился различать этажи, просто заглядывая в щель между деревянными створками лифта. Маша не понимала, как он это делает – для неё все этажи были на одно лицо. Иногда лифт останавливался не там, где нужно, и в таких случаях Федя, удерживая порывавшуюся выйти из лифта Машу, снова нажимал на нужную кнопку.

Около пяти вечера они оба спустились на лифте в холл гостиницы, чтобы проводить к себе в номер профессора и миссис Гэндрил. Вечерним поездом те отправлялись на уикэнд в свой коттедж в Оксфорде и по дороге на вокзал зашли к Сумароковым – выпить чашечку чая и поделиться последними новостями. Новости были невесёлые.

– А я ему сказал, что каковы буры – хороши или плохи – это никакой роли не играет. Пусть живут себе спокойно, как хотят. Британия не должна оккупировать их земли и загонять их женщин и детей в концлагеря под предлогом заботы об их благоденствии, – Гэндрил возбуждённо пересказывал разговор с Сауэрманом. – Можно подумать, что если англичане станут всем распоряжаться в Трансваале, так они сразу передадут самоуправление зулусам и победят расизм. Представляю себе, как зулусский вождь с дюжиной жён наносит церемониальный визит королеве Виктории. Придётся всё расписать в протоколе по дням – на какие приёмы с какой женой ему приходить – чтобы хоть как-то соблюсти приличия.

Профессор сейчас особенно напоминал своего тёзку – Рикки-Тикки-Тави из сказки Киплинга – на иллюстрациях работы братьев Детмолдов. Только королевской кобры не хватало в качестве спарринг-партнёра. Он на секунду задумался, немного успокоился и покаянно продолжил.

– Конечно, я не должен был так говорить о королеве. Чарли боготворит Её Величество – она уже подписала приказ о присвоении ему рыцарского звания. Через месяц старина Чарли пойдёт в Букингемский дворец, чтобы вернуться оттуда сэром Чарльзом. И в такой эпохальный, как он выражается, момент я влез со своими бурами и зулусами...

Он скорбно замолчал и вместо него рассказ закончила миссис Гэндрил. Очень похоже подражая торжественным манерам Сауэрмана, она воспроизвела его ответ:

– И тут Чарли выдал Рикки одну из своих тирад о великой европейской культуре. «Я буду горячо желать, чтобы эта война поскорее кончилась полным усмирением африканских буянов, так чтобы про их независимость больше и помину не было. А их успех – тоже возможный по отдалённости тех стран – был бы торжеством варварства над образованностью, и для меня как англичанина, то есть европейца, это был бы день глубокого национального траура.» Да, Чарли иногда такое скажет, что уши вянут, а в последнее время он совсем помешался на политике – хочет баллотироваться в парламент и заранее придумывает трескучие фразы для избирателей. Конечно, Рикки ничего не оставалось, как подать заявление об увольнении. Зато теперь он может с чистой совестью посвятить статью своему любимому учителю. А мы наконец сможем съездить в Египет отдохнуть, а не откапывать мумии, как раньше. Ты представляешь, Мэри, я даже ни разу не прогулялась по улочкам Каира – во время экспедиций я безвылазно сидела в лагере и документировала археологические находки. Как будто я библиотекарь, а не египтолог.

Маша подумала, что Эвелин всё-таки удивительная женщина. Муж только что лишился работы, вдрызг рассорившись с начальником, а она не только не пилит своего благоверного, а наоборот, обнаруживает в этом происшествии положительные стороны.

– Да, эта несчастная война всех разделила на два лагеря, – сочувственно сказала Маша, которая как раз сегодня, вместе с Фединым другом доктором Фармером, помогала устроить в хороший госпиталь русского добровольца, воевавшего на стороне буров и попавшего в плен к англичанам. – Даже в России далеко не все поддерживают бедных буров. Хорошо хоть, что российские фанаты Британской империи не записываются добровольцами в армию, а ограничиваются вербальной агрессией.

– А ещё хорошо, что мы с Чарли остались друзьями, – снова вступил в разговор Гэндрил. – Сегодня утром он прислал мне письмо.

С этими словами профессор выложил на чайный столик конверт с изображением крылатого белого сфинкса – это был фирменный знак Сауэрмана, украшавший всю его корреспонденцию.

– Здесь короткая записка. Чарли сожалеет о случившемся и надеется на моё возвращение, когда война закончится. А ещё он вручает мне замечательный подарок! – с этими словами Гэндрил вытащил из конверта кусок папируса тем же движением, каким фокусник вынимает кролика из шляпы.

При виде конверта Федя вздрогнул. До сих пор он спокойно следил за беседой, которую ему переводила Маша.

– Это опасная штука, – показал он Маше, когда на столе, в дополнение к конверту, появился папирус, испещрённый иероглифами. – Лучше всё это сжечь, не читая.

Маша привыкла к Фединым странностям – он был исключительно наблюдательным, видел то, чего другие не замечали, сводил разрозненные детали в единое целое лишь ему одному понятным способом и часто поражал окружающих необъяснимой проницательностью. Но сейчас его поведение даже Маше показалось необычным – не бросив на папирус ни единого взгляда, даже не посмотрев в его сторону, Федя тем не менее вёл себя так, как будто перед ним явилась голова Медузы Горгоны. Как можно умозаключить, что текст опасен, не читая его?

Выразительное лицо Феди так ясно передавало тревогу, что профессор с женой тоже разволновались и стали его расспрашивать. Но никаких обоснований Федя привести не мог – он чувствовал угрозу, исходящую от древнего папируса, но не понимал её природы.

К тому же профессор терпеть не мог сенсационные истории про проклятие фараона – а Федино предчувствие очень смахивало на одну из таких историй – их разносили невежественные журналисты, понятия не имевшие об истинной древнеегипетской магии. Проклятий должны были опасаться жрецы, если они недостаточно усердно ухаживали за гробницей своего повелителя, но никак не современные египтологи, которые никаких обязательств перед давно почившими фараонами не имели.

Однако Федя настолько сильно нервничал, что в результате профессор решил оставить у него конверт и папирус до понедельника, тем более что в Оксфорде у них с Эвелин всё равно не будет времени на расшифровку текста – надо будет собирать вещи, освобождая ненужный более коттедж под аренду. К тому же синоптики обещали на выходные грозу, и хотя их прогнозы редко сбывались, не стоило подвергать такой хрупкий и невлагостойкий артефакт риску.

– Мэри и Тедди, оставляю вам этот папирус в полное пользование, – торжественно провозгласил Гэндрил. – Изучайте его, если будет время и желание, пока я не вернусь за ним.

Понедельник, 23 августа 190. года

Мисс Лили Эрронд подошла к лифту сектора Е одновременно с доктором Фармером. Они были знакомы – встречались иногда в гостях у Сумароковых.

– Добрый день, мисс Эрронд, – поздоровался доктор Фармер, открывая дверь лифта и пропуская Лили вперёд, – очень жаркая нынче погода, совершенно нехарактерная для конца августа, вы не находите?

Погода и правда испортилась – в выходные на город опустилась удушающая жара, как будто невероятной силы самум перенёс в Лондон воздух прямо из Аравийской пустыни. Редкие прохожие, выходившие в воскресенье на улицу по неотложным делам, то и дело задирали голову вверх, тщетно пытаясь обнаружить облака – предвестники предсказанной метеорологами грозы. Ярко-голубое небо не сулило им облегчения, и грустно понурив голову, они быстро спешили дальше, при первой возможности ныряя в тень домов.

– Да, доктор Фармер, вы совершенно правы, – механически ответила ему Лили, даже не посмотрев в его сторону, и нажала на кнопку 14 этажа.

На самом деле это был тринадцатый этаж, но благоразумные архитекторы исключили число 13 из нумерации ещё на стадии планирования – после 12 сразу шло 14. Невозможно было представить себе постояльца, который согласился бы арендовать квартиру на этаже с номером 13.

Доктор прекрасно видел, какое у Лили заплаканное лицо – несомненно у неё случилось что-то пострашнее плохой погоды – но воспитание не позволяло ему прямо расспрашивать малознакомую девушку о её семейных проблемах. Пару секунд он пристально изучал стенки лифта, обитые деревянными панелями свекольного оттенка и обнесённые по периметру блестящими стальными поручнями, а потом всё-таки не выдержал:

– Здоровы ли ваши тётя и дядя?

Лили наконец подняла голову и посмотрела ему прямо в лицо. В глазах её застыло отчаяние.

– Простите, доктор Фармер, я не хочу вторгаться в вашу частную жизнь, но не были ли вы в пятницу вечером у Сумароковых? Мне очень важно это знать.

– Нет, я обычно бываю у них по средам, тут нет никакого секрета. Только в прошлую среду меня срочно вызвали к пациенту, и мы с Тедди передоговорились на понедельник. Мы с ним каждую неделю играем в шахматы и не хотели пропускать партию. Получается, что на прошлой неделе я ни разу у них не был.

Доктор Фармер не стал упоминать, что встречался в пятницу с Мэри, поскольку это не имело никакого отношения к вопросу Лили. Он любил играть в шахматы, и Тедди был достойным партнёром, но с некоторых пор доктор начал понимать, что главное для него – почаще видеть Мэри. Последние несколько недель он постоянно проигрывал Тедди – вместо того, чтобы обдумывать очередной ход, он смотрел, не в силах оторваться, как Мэри заваривает чай, читает книгу, сидя в кресле у окна, или вышивает на пяльцах. Иногда мысли его принимали столь опасное направление, что он яростно переводил взгляд на доску и начинал прокручивать в голове одну за другой самые коварные шахматные комбинации известных гроссмейстеров. Как мог он, простой армейский хирург с тощим кошельком, как осмелился мечтать о подобных вещах?

– Понимаете, доктор, мои тётя с дядей были здесь в пятницу, и с тех пор их никто не видел, – Лили с трудом сдерживала слёзы. – Они собирались в Оксфорд на выходные, и когда сегодня утром они не вернулись в наш лондонский дом, я отправила им телеграмму – узнать, почему они задержались. Мне пришёл ответ от кухарки – она постоянно живёт в коттедже. Она пишет..., – тут Лили всхлипнула, не в силах больше сказать ни слова, достала из сумочки смятую телеграмму и протянула её доктору.

Он прочёл: «Проф. и миссис Гэндрил не приезжали на выходные. Эллен»

– Я уверен, мы их найдём, мисс Эрронд, и ничего страшного с ними не случилось, – попытался успокоить её он. – Вы не связывались с коллегами вашего дяди в Оксфорде?

Они вышли из лифта в длинный коридор, ведущий к номеру Сумароковых. В ярком солнечном свете, лившемся из окна, стены коридора казались белыми, а двери, ведущие в квартиры – зелёными, хотя на самом деле художник по интерьерам, избегая крикливых тонов, выбрал для этого этажа краски нежных пастельных оттенков – описать их точный цвет было бы затруднительно.

– Я сразу позвонила дяде Чарли... я хотела сказать, профессору Сауэрману – он заведует кафедрой. Он лично зашёл в коттедж и поговорил с кухаркой. Потом он опросил коллег. Никто из наших знакомых в Оксфорде не видел моих тётю с дядей после четверга.

Они наконец дошли до квартиры Сумароковых – на пороге их ждала Маша, и Лили разрыдалась у неё на груди. Пока доктор Фармер пересказывал Маше историю Лили, та немного успокоилась, выпила чашечку чая, которую предложил ей Федя, и стала расспрашивать его о пятничном визите своих тёти и дяди.

Мама Лили была француженкой. В раннем детстве, переболев корью, она лишилась слуха и обучалась в школе для глухонемых. От неё Лили научилась жестовому языку, поэтому они с Федей неплохо понимали друг друга – в России использовали французский жестовый язык, а не британский.

– Я думаю, это папирус виноват, – Федя мрачно покосился на чайный столик, на котором так и лежало письмо от Сауэрмана.

Он не разрешил Маше его трогать – папирус до сих пор находился на том самом месте, где его оставил профессор Гэндрил. В выходные Федя то и дело принимался ходить вокруг столика кругами, не решаясь приблизиться, словно там спряталась ядовитая змея. Маша видела, как он напряжённо размышляет, перебирая разные гипотезы – лицо его то хмурилось в недоумении, то озарялось новой догадкой – но у него явно не хватало данных для построения убедительной теории. Исчезновение профессора и его жены не удивило Федю, как будто он с самого начала опасался подобного поворота событий.

Некоторое время Лили, Маша и Федя оживлённо вели беседу на жестовом французском, так что доктор Фармер ничего не мог понять. Наконец Маша выдала ему краткое резюме их обсуждения:

– Прости, Джон, что мы так долго говорили на непонятном тебе языке. Мы с Федей вспоминали вечер пятницы. Ни я, ни Федя не провожали профессора и миссис Гэндрил до выхода из гостиницы, как мы обычно делаем. Мне показалось, что у Феди температура – он был сам не свой из-за древнеегипетского подарка профессора Сауэрмана. Я проводила их только до лифта – Эвелин заверила меня, что она прекрасно умеет управляться с этой адской машиной. Они зашли в лифт – это я видела своими глазами, – кабина поехала вниз, а я отправилась заваривать Феде чай с малиной. Если бы у нас было не жилое здание, а офисное, то было бы естественно предположить, что они застряли в лифте. Но в гостинице никогда не отключают лифт на выходные – он работает круглосуточно семь дней в неделю.

– К тому же мы с мисс Эрронд только что поднялись сюда на этом самом лифте, – заметил доктор Фармер. – В нём никого кроме нас не было.

– Тем не менее Федя считает чрезвычайно важным то обстоятельство, что в пятницу мы не спустились на лифте вместе с нашими гостями, – сказала Маша. – Он полагает, хотя этот его вывод я никак не могу объяснить, что профессор и миссис Гэндрил не добрались до первого этажа.

– Не может быть! – воскликнул доктор. – Даже если они застряли между этажами из-за поломки лифта, их должен был освободить ремонтный мастер. Ведь сейчас лифт прекрасно работает.

– Джон, ты же знаешь об особенностях Феди! – улыбнулась ему Маша. – Каждый раз, когда он пытается объяснить свой вывод, это звучит, как полная чушь. Но очень часто его предположения оказываются верными.

Хотя иногда Федя и правда несёт чушь, подумала она, вспомнив их недавнюю беседу – они обсуждали Джона. Маша порадовалась, что у Феди в Лондоне появился верный друг, да ещё и такой прекрасный игрок в шахматы. Федя в ответ хитро улыбнулся и заявил, что Джон ходит к ним вовсе не ради шахматных партий. Когда Маша попросила его прояснить эту мысль, он улыбнулся ещё хитрей и сказал, что если она сама этого не видит, то он тем более не сможет открыть ей глаза. Вредный мальчишка!

– Ладно, примем в качестве рабочей гипотезы, что профессор и его жена не добрались до первого этажа, – согласился доктор, решив не спорить, а быстренько развенчать безумный тезис проверенным методом reductio ad absurdum. – Что нам это даёт? Где их искать?

– Федя предлагает поставить следственный эксперимент, – без запинки ответила Маша. – Один из нас воспроизведёт, по возможности как можно точнее, все манипуляции с письмом и папирусом, которые предположительно проделали Эвелин и профессор. Потом сядет в лифт и поедет на первый этаж.

Доктор снова не стал спорить, несмотря на свою абсолютную уверенность в том, что гораздо эффективней было бы начать обзвон больниц, полицейских участков и железнодорожных станций на пути от Паддингтонского вокзала до Оксфорда. Но следственный эксперимент, как это назвала Мэри, не займёт много времени и не таит в себе никаких рисков – проще провести его, чем доказывать, что от него не будет проку. Из своего врачебного опыта он знал, насколько легче прописать пациенту его любимый безвредный фуфломицин, чем объяснить ему, что лекарство не поможет. Тем более что иногда пациент сразу после этого выздоравливал.

– Хорошо, тогда я буду добровольцем, – сказал доктор.

– Нет, Джон, к сожалению, ты не подходишь, – возразила Маша. – Ты не знаешь древнеегипетского.

Час от часу не легче, подумал доктор, какие капризные нынче пошли пациенты.

– Но Тедди сказал, что тётя с дядей не успели изучить папирус, – вмешалась Лили. – Должны ли мы пытаться его прочесть?

– Скорее всего, они просмотрели его, пусть и не очень внимательно, – рассудила Маша, – что-то могло броситься им в глаза – имена в картушах, редко используемые иероглифы или экзотические знаки, которых они раньше не встречали. Джон ничего этого не различит. Я тоже не смогу сравниться с Эвелин в интерпретации тонких смыслов древнеегипетских текстов, но для беглого анализа моих познаний вполне хватит. Поэтому предлагаю себя в качестве подопытного египтолога.

– Я тоже гожусь, – сказала Лили. – Хоть я ещё не прослушала до конца полный курс египтологии, я уже довольно бегло читаю. Тётя с дядей брали меня на раскопки, и я многому от них научилась.

– Тут есть ещё одна тонкость, Лили, – осадила Маша конкурентку, – профессор Гэндрил доверил этот папирус мне и Феде, как он выразился, в полное пользование. Но мы не можем им распоряжаться – не можем передать его тебе. Очень может быть, что эта штука, как бы она ни действовала, влияет только на законных владельцев или на их доверенных лиц.

В этот момент Джон почувствовал, что идея с экспериментом не кажется ему такой уж безобидной. По всему выходило, что Мэри – это единственный квалифицированный кандидат. С Тедди будет сложно поддерживать связь, если лифт вдруг застрянет. Однако Джон быстро взял себя в руки – если и он начнёт верить в эту древнюю мистику, то некому будет искать профессора и его жену цивилизованными методами.

Через пять минут он горько пожалел о своём легкомыслии.

Маша подошла к чайному столику. Сначала она прочла записку Сауэрмана – наверняка Гэндрил в первую очередь захотел узнать, не обижается ли на него друг. Потом она взяла папирус и изучала его несколько секунд. В глаза ей бросились картуш с именем фараона Униса, длинная ритуальная формула обращения к повелителю времени богу Луны Хонсу и непонятный символ внутри уробороса, похожий на саркофаг для мумии. Саркофаг времени, окрестила его Маша.

Маша вернула записку и папирус на чайный столик и вышла из номера. Пройдя вдоль кремовой стены, мимо длинного ряда дверей болотного оттенка – солнце склонялось к горизонту, и коридор теперь выглядел иначе, чем в середине дня – она приблизилась к шахте. Джон пошёл за ней – он собирался спуститься на первый этаж по лестнице и встретить Машу, когда она выйдет из лифта. Он смотрел, как Маша заходит в лифт и закрывает за собой двери. Кабина плавно поехала вниз, и Джон побежал по ступенькам. Лестница змеёй обвивалась вокруг шахты, поэтому он без труда следил за движением кабины. По шуму лифта он понимал, что чуть-чуть опережает его. Иногда он заглядывал в шахту – она была огорожена металлической сеткой с крупными ячейками – и видел, как лифт спускается вслед за ним. Встав перед дверью на первом этаже, он отчётливо услышал, как в шахте перед ним остановилась кабина. У него не было никаких сомнений в том, что лифт, с Мэри внутри, проделал весь путь в штатном режиме, нигде не застревая и не замедляя ход. Он стал ждать, пока она откроет дверь, но ничего не происходило.

– Мэри, – позвал он, – с тобой всё в порядке? Ты выходишь?

Ответом была мёртвая тишина. Лифт больше не шумел – он стоял на первом этаже, но никто не пытался выйти из него. Джон сам открыл дверь, мысленно проклиная египтологию и жару – наверняка Мэри так испугалась древних проклятий, что упала в обморок прямо во время следственного эксперимента. Или ей стало плохо от перегрева – распахнув дверь, он почувствовал, что в кабине ещё жарче, чем в коридоре.

Внутри никого не было. Свекольные стены, стальные поручни и панель управления выглядели как всегда: обыкновенно и современно. Обстановка совершенно не располагала ни к каким магическим фокусам. Но Мэри исчезла.

Дата неизвестна

Духота в шахте была невыносимой. Зайдя в лифт и закрыв за собой двери, Маша ощутила, как жара вокруг неё сгущается взбитыми сливками – ещё немного и её можно будет резать как масло. Лифт тронулся с места. В то же мгновение температура в кабине резко упала, воздух приятно охлаждал Машино лицо. Она обернулась и замерла от удивления.

Перед ней стояли Эвелин и профессор Гэндрил. Они смотрели друг на друга и не замечали Машу. Профессор слегка улыбался, рот его был приоткрыт, как будто он рассказывал забавную историю и мысленно уже смеялся над собственной шуткой. Эвелин наклонилась в его сторону, широко раскрыв глаза, с интересом ожидая продолжения. Но до Маши не доносилось ни звука, как будто они разговаривали под водой. Она попыталась окликнуть Эвелин, но обнаружила, что не может ничего сказать. Это открытие ничуть не испугало её – невозможность нарушить тишину казалась ей сейчас совершенно естественной.

Лифт выглядел, как обычно – деревянные панели серобуромалинового цвета, серебристые поручни, панель управления с крупными светлыми кнопками и жирными чёрными номерами этажей. Профессор и его жена тоже выглядели как обычно – спокойными и довольными жизнью и друг другом – непохоже было, что они провели в лифте трое суток без воды, еды и прочих необходимых удобств. И сама Маша чувствовала себя как обычно – словно она спускалась на лифте, чтобы зайти в магазин рядом с гостиницей, как она это частенько делала.

Ей не было страшно, она вообще не испытывала ничего, кроме любопытства. Прямо как Алиса в Стране чудес, упавшая в чёрную дыру кроличьей норы и спокойно рассуждавшая, сколько ещё миль ей предстоит пролететь. Только в отличие от Алисы, Маша никуда не двигалась – она застыла как муха в янтаре. Лифт тоже не двигался. Она не слышала шума, не ощущала ускорения и не видела проплывавших мимо этажей – в щели между створками, закрывая обзор, висела какая-то серая муть, то ли туман, то ли вода.

Ни к селу, ни к городу Маша вдруг вспомнила, как пыталась научить Федю устной речи. Когда местные учителя не справились с задачей, она повезла его к европейским светилам, с успехом обучавшим сонмы глухонемых от рождения пациентов. Но Федя был безнадёжен – его можно было научить произносить отдельные слоги, однако позже, составляя из них слова, он начинал комбинировать слоги в произвольном порядке. Одно и то же слово он мог произносить совершенно по-разному – и почти всегда не так, как оно пишется. Если нужно было сказать целое предложение, то он перемешивал слоги между разными словами – после первого слога первого слова он запросто мог произнести последний слог последнего слова. Как будто он пытался собрать из всех наличных слогов красивую мозаику, но никак не мог выбрать самое гармоничное сочетание.

Маша окончательно сдалась, когда Федю отказался учить лучший немецкий специалист – все остальные рекомендовали его как последнюю надежду. Он поговорил с Федей всего час, а потом выдал престранный вердикт – Маша тогда совсем не поняла его, но слова запомнила. Немец сказал, что Федя видит время, а не слышит его, как все остальные. Это особый дар, и он не должен от него отказываться и переучиваться, пытаясь разделить прошлое, настоящее и будущее. Маша ему возразила, что Федя прекрасно справляется с многоходовыми заданиями, а значит должен различать, что идёт до, а что после. Но немец ответил, что это ничего не значит – Федя хорошо видит причинно-следственные связи, и с логическими выводами у него тоже всё отлично, но причина необязательно должна быть до, а следствие – после. Тогда Маша и сама решила, что не стоит связываться с таким ненормальным учителем.

– Интересно, может быть сейчас я тоже вижу время? – сказала про себя Маша (вслух она по-прежнему ничего не могла сказать). – Точнее, крошечный фрагмент времени, запрятанный в лифт? И здесь нет ни до, ни после – им просто некуда поместиться, поэтому движение невозможно. Что за бред я несу!

Она вздрогнула. С неё вдруг слетели спокойствие и невозмутимость, окутавшие её в лифте. Она вспомнила о Джоне. Он же наверно с ума сходит, пытаясь найти её на первом этаже! Что он увидел – пустой лифт? А где же тогда находится тот лифт, в котором сейчас стоят она, Эвелин и профессор? Или не где, а когда? А может быть они очутились вне привычных времени и пространства? Как ей связаться с Джоном? Мысли эти пронеслись в голове у Маши в одно мгновение, и она услышала крик Джона:

– Мэри, где ты?

Голос как будто звучал у неё в голове, а не проникал сквозь стенки лифта.

– Джон! – крикнула она в ответ, и на этот раз смогла услышать свой собственный голос, разбивший тишину кабины на мелкие осколки.

Она хотела продолжить и рассказать ему, что здесь происходит – точнее, не происходит, но больше не могла произнести ни слова. Маша как будто вернулась назад – снова ощутила приятную прохладу на лице, увидела Эвелин и профессора, задумалась о природе времени... Круг замкнулся.

Снова понедельник, 23 августа 190. года

После исчезновения Маши ошеломлённый Джон несколько раз поднялся на 14 этаж и спустился на первый – и по лестнице, и на лифте. Лили и Федя сначала ходили вместе с ним, но потом ушли в квартиру продумывать дальнейший план действий.

Джон постоянно звал Мэри, но никто не откликался. Лишь один раз, когда он поднимался вверх по лестнице и остановился на седьмом этаже, чтобы заглянуть в шахту и снова окликнуть Мэри, он услышал в ответ её голос. Хотя он не был уверен, что глагол «услышать» правильно описывает его ощущения. Таинственным образом он понял, что Мэри позвала его – ощущение было такое, словно она стоит рядом и произносит его имя. Но её не было рядом.

Он медленно поднялся на 14 этаж и рассказал остальным о своей слуховой галлюцинации – никак иначе он не мог охарактеризовать свой опыт.

– Это очень важно, – передала ему Лили мнение Феди. – Вы уверены, что это на самом деле был голос Мэри?

– Как может быть на самом деле то, что происходит только у меня в голове? – возмутился Джон. – Я уверен, что слышал голос Мэри, но я также уверен в том, что не мог её услышать.

Лицо Феди просветлело, когда Лили перевела ему слова Джона.

– Тедди разобрался, как работает эта штука, – сказала Лили доктору. – Следственный эксперимент и ваш опыт подтверждают его теорию.

После этих слов Джон чуть не набросился на Тедди с кулаками. Его родная сестра пропала, а для него это лишь замечательное подтверждение смелой гипотезы. Доктор с трудом сдержался и спокойно сказал:

– Теперь я сам проведу следственный эксперимент. Не думаю, что знание древнеегипетского и разрешение профессора так уж важны для его успеха.

– Тедди тоже так не думает, – сказала Лили.

– Зачем тогда он послал туда Мэри? – в ярости закричал Джон, не в силах больше изображать невозмутимость.

– Разве это он посылал Мэри? – удивилась Лили. – Она сама вызвалась и хитростью дисквалифицировала вас и меня.

Доктор встал и стал ходить по номеру, чтобы немного успокоиться. Лили такая же сумасшедшая, как и Тедди. Брат должен защищать свою сестру от всех опасностей, а эти двое явно так не считали. И он, Джон, хорош – развесил уши, как последний дурак, действуя по указке Тедди. Надо было настоять на своей кандидатуре и не подпускать Мэри к папирусу.

Лили и Федя, не обращая на Джона никакого внимания, ожесточённо спорили друг с другом, сидя на диване. Однако Федя, замечавший всё вокруг, немедленно вскочил, как только Джон направился к чайному столику с папирусом. Через секунду он уже держал доктора за руку, как карманного воришку, не давая ему дотронуться до письма. Джон осторожно попытался высвободить руку, отодвигая Федю с дороги – ему было крайне неловко бороться с мальчишкой, который был фунтов на сорок его легче и лет на десять моложе. В следующий миг он обнаружил, что лежит на полу, а Федя виновато смотрит на него, стоя на карауле у чайного столика.

Лили бросила на Федю возмущённый взгляд и подбежала к доктору, помогая ему подняться на ноги.

– Вы с ним не справитесь, – сказала она ему. – Он не хочет меня пускать, а если пойдёте вы, то только испортите всё дело. Идти нужно или мне, или Тедди. Но я не смогу отнять у него письмо.

– Хватит с меня этих фокусов, – свирепо ответил ей доктор. – Второй раз вы меня не дисквалифицируете. Давайте разыграем всё по-честному между мной и Тедди – бросим жребий в конце концов.

Лили окинула его колючим взглядом.

– Между мной, Тедди и вами, вы хотели сказать, – произнесла она ледяным тоном.

«Я попал в сумасшедший дом, – подумал доктор, – поэтому и сам схожу с ума. Мы совершенно точно установили, что эксперимент опасен. И эта девушка хочет, чтобы я дал ей возможность в нём участвовать?»

Лили перевела Феде их разговор, и тот немедленно отправился на кухню. Он принёс оттуда три спички – одна из них была наполовину обломана – и протянул их Джону. Перемешав спички, доктор так зажал их в кулаке, что наружу торчали только три совершенно одинаковые на вид головки.

Лили тянула спичку первой. Она долго выбирала, пытаясь угадать короткую спичку, но ей досталась длинная. Вторым был Федя. Он, ни секунды не раздумывая, вытянул короткую спичку.

Конечно, он их прекрасно различает, запоздало догадалась Лили, он же успел изучить их, пока был на кухне. Но она не стала жаловаться. Если бы они тянули жребий честно, короткая спичка могла бы достаться Джону, а на этом этапе его ни в коем случае нельзя было допускать до эксперимента.

Федя подошёл к чайному столику и проделал все те же самые действия с запиской и папирусом, что и Маша до него. Однако этим он не ограничился – из кармана он достал бумажку, исписанную иероглифами, но при этом вполне современную.

– Это мы с Тедди написали, – шепнула Лили Джону. – Что-то вроде противоядия от этого проклятого папируса.

Джон поморщился от её лексики – похоже юных леди больше не учат хорошим манерам. Такими темпами девушки уже через пару десятилетий начнут изъясняться как портовые грузчики.

Прочитав их совместный с Лили текст, Федя положил бумажку на столик и пошёл к дверям. Лили и Джон шли за ним. Стены коридора в электрическом свете казались лимонными, а двери – салатовыми. Лифт стоял на их этаже – они видели его из коридора сквозь сетку, окружавшую шахту. Прежде чем зайти в лифт, Федя обернулся к Лили.

– Лилу, – сказал он.

Джон вздрогнул от неожиданности – он никогда раньше не слышал голоса Тедди. Похоже Лили тоже удивилась, что он может выговорить её имя, пусть даже в его исполнении оно звучало не совсем правильно.

Когда Федя попросил Машу научить его произносить имя Лили, она долго объясняла ему, что нет ничего проще – нужно лишь дважды повторить один и тот же слог. Причём от перестановки слогов их сумма не изменится. Но он и здесь проявил свою самобытность – дескать, если имя пишется по-английски как Lily, то это два разных слога, и произносить их нужно по-разному. Маша махнула рукой на его упрямство и не стала спорить.

Лили испытующе смотрела на Федю, ожидая от него продолжения речи. Но остальное Федя сказал на жестовом французском, так что Джон ничего не понял. А дальше он увидел невообразимое – Лили обняла Тедди и поцеловала его. Пару секунд Джон смотрел на них в оцепенении, а потом отвернулся. Должен же хоть кто-то соблюдать приличия!

Он услышал, как Тедди закрыл за собой дверь лифта, и только после этого вполоборота развернулся к шахте. Боковым зрением он видел Лили – её ярко-рыжие волосы горели огнём на фоне тёмного окна. Пока они ставили свои следственные эксперименты, наступил вечер.

Вдруг над головой Лили что-то вспыхнуло, как будто волосы её и правда запылали. Изумлённый Джон повернулся к ней лицом и увидел в окне зарницу – на Лондон наконец опустилась гроза, о которой так долго говорили синоптики. Через секунду загремел гром – эпицентр грозы был совсем рядом с гостиницей. Следующая молния ударила прямо в здание.

Свет в коридоре замигал и погас, шум лифта смолк. Через мгновение свет снова зажёгся, но лифт так и остался стоять точно посередине между 14 и 12 этажами. И тут Джон услышал голоса – по-настоящему услышал, совсем не так, как он слышал голос Мэри полчаса назад. Голоса доносились из лифта. Лили сразу узнала их, заулыбалась и побежала к двери в шахту.

– Ты не ушиблась, моя дорогая? – сказал мужской голос. – Похоже мы застряли в лифте – какое интересное приключение!

– Я в полном порядке, дорогой, не беспокойся! – ответил женский голос. – Мэри, Тедди, а как вы здесь очутились?

– Давайте поскорее выбираться отсюда, – Джон с облегчением узнал голос Мэри – настоящий её голос, а не призрачный, – потом мы вам всё объясним.

Лили уже открыла дверь в шахту – первым из лифта, ухватившись за дверь, ловко выбрался Федя. Вдвоём с Джоном они осторожно подняли на свой этаж миссис Гэндрил. Племянница тут же горячо обняла её. Как будто они не виделись друг с другом несколько дней, подумала Эвелин, а ведь ещё пару-тройку часов назад они вместе с Лили обедали в их лондонском доме.

Дальше в эвакуации пассажиров лифта наступила заминка. Профессор Гэндрил всё порывался пропустить вперёд Машу, пока миссис Гэндрил не объяснила ему, что при столь нестандартной конфигурации лифта это будет не совсем прилично. Доктор прямо весь извёлся, слушая её урок хороших манер – он хотел как можно скорее вытащить из лифта Мэри.

Наконец профессор подошёл к дверям лифта, и Джон с Федей помогли ему выбраться наружу. Федя в восхищении смотрел на профессора, как будто уже не чаял снова увидеть его.

Доктор не стал дожидаться, пока Тедди налюбуется на своего учителя. Он протянул к Мэри руки и поднял её из лифта на этаж. На всякий случай он сначала отнёс её футов на десять от шахты, и только тогда опустил на пол – как будто лифт мог затянуть её обратно, если не соблюсти безопасную дистанцию. Мэри смотрела на него, и под её взглядом он совершенно забыл, что теперь можно разжать руки. Она тоже продолжала держаться за него, не ощущая ни малейшей неловкости. Ему очень многое нужно было ей сказать, но этого никак нельзя было говорить при посторонних. Они с Мэри – не современная молодёжь, у них сохранились понятия о том, как надо вести себя в обществе.

– Можно я зайду к тебе завтра с утра? – наконец спросил он.

Мэри улыбнулась и кивнула ему.

Эвелин и профессор долго не могли поверить, что за то время, которое они провели в лифте – им казалось, что прошло всего несколько секунд – в Лондоне вместо вечера пятницы наступил вечер понедельника. Гроза стала для них самым убедительным доводом. Вторым по значимости аргументом была невыносимая духота в гостинице. Они помнили, какая в пятницу стояла прекрасная погода – кроме метеорологических прогнозов ничто не предвещало ни жары, ни грозы.

После долгих уговоров профессор согласился последовать совету Феди – прямо в квартире у Сумароковых он сжёг папирус, вместе с запиской от Сауэрмана и его фирменным конвертом. От письма остался обычный серый пепел, а папирус долго горел синим пламенем и распался на пять частей, каждая из которых обуглилась до твёрдого чёрного уголька размером с апельсиновое зёрнышко.

Профессор счёл своим долгом – и в этом Федя его полностью поддержал – предупредить Сауэрмана о странных свойствах папируса. Вдруг у Чарли целый боезапас таких подарков, и он, чего доброго, начнёт рассылать их друзьям и коллегам, с которыми у него вышла минутная размолвка. Федя предложил положить в конверт с предостережением пять угольков, оставшихся от сгоревшего артефакта. Профессор не стал спорить – Чарли неплохо разбирался в химии, возможно он захочет изучить их состав. Федя также настоял, чтобы письмо было отправлено немедленно – в вестибюле гостиной стоял почтовый ящик, а у дежурного за стойкой регистрации можно было купить марки.

Торжественной процессией все шестеро – профессор с женой и племянницей, доктор, Маша и Федя – спустились вниз по лестнице на первый этаж. Лифт не работал, да и не было ни у кого из них желания снова испытывать судьбу.

Внизу в ресторане в это самое время ужинал известный писатель вместе со своей музой. Музу звали Амбер, но он придумал ей другое имя. За чёрные змеящиеся по плечам волосы и огненный взгляд он называл её Дузой. Посмотришь на неё – и остолбенеешь.

Писатель сидел спиной к дверям в холл, не желая компрометировать Амбер. Его многие узнавали в лицо, а через вестибюль громадной гостиницы то и дело сновали гости.

– Представляешь, Эйчджи, мой папа не одобряет наш роман, а знаешь, почему? – смеясь, спросила его Амбер.

– Потому что я женат, – мрачно ответил писатель.

– Не угадал, дурачок, – сказала Амбер и поцеловала его. – Папа надеялся, что я стану любовницей Бертрана Рассела.

– Он абсолютно прав, Дуза, я не такой умный, как Берти, – писатель стал ещё мрачнее.

– Ты пророк, Эйчджи! Ты видишь то, чего не видят другие. Если не ты, то кто покажет нам будущее? Лучше один такой, как ты, чем десять таких, как Рассел.

Писатель просиял – Амбер никогда не говорила ему комплименты, только голую правду. Когда-то он хотел стать учёным – его первой опубликованной книгой стал учебник по биологии – но быстро понял, что ему не хватает дедуктивных способностей и абстрактного мышления. Своими искренними словами она словно освободила его от комплекса неполноценности. У самой Амбер дедуктивные способности были на высоте, так что её мнение по этому вопросу много для него значило.

Амбер тем временем оттачивала свои способности на интересной компании, показавшейся в холле. Лысоватый и толстоватый пожилой джентльмен с конвертом в руке стоял около почтового ящика. Лицо его, несмотря на добродушное выражение, чем-то напоминало мордочку мангуста, готового вцепиться в горло змее. Наверняка профессор из Оксфорда. Рядом с ним стояла симпатичная немолодая леди – когда-то она явно была огненно-рыжей, а сейчас в волосах струились серебряные пряди. Она оживлённо беседовала с двумя девушками: одна, тоже рыжая, была скорее ровесницей Амбер, а другая выглядела гораздо старше – ей было на вид лет двадцать пять, не меньше. У неё были красивые русые волосы и зелёные, как у русалки, глаза. Рядом с ней стоял загорелый джентльмен лет тридцати. Военврач, сразу определила Амбер, недавно вернулся в Англию из Южной Африки. Слегка в стороне от остальных стоял юноша тоже примерно её возраста. Увидев, что Амбер смотрит на него, он так обаятельно улыбнулся ей, как будто они были хорошо знакомы.

– Эйчджи, обернись и посмотри на почтовый ящик в вестибюле, – Амбер тронула писателя за руку. – Вокруг него стоит готовый набор персонажей для твоего нового романа.

Писатель украдкой оглянулся. Вжав голову в плечи, он тут же снова спрятал лицо от публики.

– Это египтологи, – прошептал он испуганно, как будто его могли услышать в холле.

– Как скверно, – надулась Амбер, – неужели и тот мужчина с военной выправкой тоже египтолог, а не доктор?

– Его я не знаю, – утешил её писатель, – я знаком только с Эвелин и её мужем.

– Та девушка с рыжими волосами очень похожа на Эвелин, – задумчиво проговорила Амбер, – дочь и мать? Вряд ли, слишком большая разница в возрасте.

– Племянница и тётя.

– Эйчджи, ты овладел дедуктивным методом!

– Нет, я просто слышал, что у Эвелин с мужем нет своих детей, и они удочерили племянницу.

Амбер засмеялась. Скоро она заметила ещё одно несомненное фамильное сходство – между девушкой, похожей на русалку, и юношей. Сестра и брат, надо полагать. Юноша теперь стоял спиной к ресторану, но периодически оглядывался на Амбер, будто чувствовал затылком её изучающий взгляд. Дождавшись, когда он отвернётся от неё, Амбер уронила на пол тяжёлое металлическое блюдо для хлеба – оно покатилось по мраморному полу, звеня и громыхая. Люди в холле испуганно оборачивались, но юноша даже не вздрогнул. Он больше ни разу не посмотрел в сторону Амбер, словно обидевшись на её трюк.

– Ты зачем хулиганишь, Дуза? – пожурил её Эйчджи, когда официант, извиняясь перед ними, поднял блюдо и заменил его на другое. – Пытаешься привлечь к нам внимание?

– Я ставила эксперимент, – гордо ответила она. – Тот молодой человек, ученик профессора, – глухонемой. И я придумала тебе сюжет для романа. Из Древнего Египта до наших дней передаётся тайное знание – как в далёком будущем спасти человечество от страшного зла. Это знание передаётся от учителя к ученику. Чтобы справиться со злом, нужно собрать оружие из пяти элементов: огня, воды, земли, воздуха и самого важного – пятого – элемента. Им станет прекрасная рыжеволосая девушка. В минуту опасности она прилетит на Землю с далёких звёзд.

– Такой трэш можно опубликовать разве что в каком-нибудь бульварном листке, – рассмеялся Эйчджи.

– Ладно, тогда другой сюжет, – не растерялась Амбер. – В далёкие времена верховный жрец Египта и самая красивая наложница фараона полюбили друг друга. Несмотря на страшную опасность, они встретились, но завистники немедленно донесли об их свидании фараону. Наложница покончила с собой, а жреца и его помощников мумифицировали заживо, наложив на них страшное проклятие – их души не могли попасть в царство мёртвых. Но именно это проклятие позволило жрецу возродиться в наши дни – естественно не обошлось без человеческих жертвоприношений – и теперь он ищет женщину, чтобы вселить в её тело душу своей возлюбленной.

– Нет, Дуза, этого нигде не опубликуют. Даже самые фантастические сюжеты должны сначала сами прорасти из окружающей нас реальности. Не надо сразу обрушивать на читателя неправдоподобные выдумки. Он должен тебе поверить. Даже если описываешь чудо, постарайся делать это так, как будто речь идёт о самом обыкновенном событии, которое и в самом деле может произойти с каждым.

Вторник, 24 августа 190. года

Со вчерашнего вечера профессор Сауэрман был сам не свой, но никак не мог объяснить себе причину своего дурного настроения. Казалось бы, всё шло как нельзя лучше – королева скоро возведёт его в рыцарское достоинство, а его тщательно продуманные выступления перед избирателями сопровождаются бурными аплодисментами, переходящими в овацию. И верхи, и низы чествуют его прямо как спасителя отечества. Конечно, старина Рикки немного испортил ему настроение в четверг, зато потом наконец уволился – скатертью дорожка. Последнее время он совсем от рук отбился, начисто утратив дух коллегиальности.

К тому же Сауэрман не удержался от маленькой мести – отправил напоследок Рикки палимпсест с древнеегипетским проклятием. Будущий сэр Чарльз не верил в такие штуки, но всё равно ему было приятно слегка поиздеваться над бывшим другом. Рикки такой невежественный, что вряд ли разберётся в истинном содержании папируса, и по гроб жизни будет благодарен другу Чарли, облагодетельствовавшему его таким редким экспонатом из своей коллекции.

Сауэрман вдруг подумал, что он уже третий раз проделывает фокус с папирусом.

Когда же был первый раз? Кажется, лет двадцать назад, вспомнил он наконец. Точно, так и есть! Тогдашний завкафедрой, замшелый ретроград, очень не хотел принимать его на только что открывшуюся звёздную позицию – чем-то ему Сауэрман не понравился несмотря на солидный послужной список. Потом завкафедрой пропал без вести, а Чарльза взяли на кафедру.

Второй раз он подшутил над молодым коллегой, безнравственным либералом, – тот давно подкапывался под Чарльза и к тому же был необыкновенно талантливым учёным. Он и правда мог со временем затмить Сауэрмана, не дав ему возглавить кафедру. Но коллега неосмотрительно ухлёстывал за чужой женой. Когда они оба исчезли, их даже не стали искать – все были уверены, что парочка сбежала в Париж.

Естественно, всё это были случайные совпадения. Вот если и Рикки окончательно исчезнет, тогда уже стоит задуматься, не скрывается ли за древними проклятиями какая-нибудь научная теория. Может быть получится обернуть эту науку на пользу обществу.

Пока он раздумывал над естественнонаучными основаниями древнеегипетской магии, в дверь офиса постучали – курьер принёс утреннюю почту. Среди газет и журналов лежало одно единственное письмо. Сауэрман вздрогнул – он узнал почерк Рикки на конверте. Сердце его будто сдавила ледяная рука, он со страхом взял конверт и распечатал его. На стол сразу выпали пять обугленных зёрнышек. Ещё в конверте была записка, но Чарльз с трудом разобрал её – буквы прыгали у него перед глазами. Он понял лишь, что русский щенок – один из учеников Рикки – каким-то образом разгадал тайну папируса и пресёк его действие.

Древние боги не получили жертвы, и в этом виноват он, Сауэрман. Древние боги не прощали ошибок. Они накажут его. Как же он раньше не понимал этого? В отчаянии он осматривал свой офис в поисках хоть какого-то выхода. Как избежать гнева богов?

Его блуждающий взгляд обежал книжные полки – десятилетиями он собирал древнюю мудрость, а она не даёт ему даже надежды на спасение. Наконец он уставился на ящик стола, где лежал пистолет – его любимая модель маузера.

Недавно студенты, знавшие об увлечении Сауэрмана стрельбой, подарили профессору глушитель, чтобы поберечь слух. Они называли его «молчание Максима». Максим старший под старость совсем оглох, испытывая своё оружие, зато его сын – Максим тишайший – изобрёл приспособление для бесшумной стрельбы.

К Сауэрману вернулось самообладание. Он принесёт жертву богам. Ему помешал глухонемой мальчишка – значит виноват он, а не Сауэрман. Мальчишка за всё ответит. Положив заряженный маузер и глушитель во внутренний карман пиджака, профессор отправился на железнодорожную станцию. Утренний поезд до Лондона отходил через полчаса.

Когда Сауэрман добрался до гостиницы королевы Анны, на дежурство заступила мисс Джейн – она хорошо знала профессора. Он часто бронировал здесь номера для особо важных гостей университета.

– Мисс Джейн, вы прекрасно выглядите сегодня, – улыбнулся ей Сауэрман, – надеюсь, вы не слишком пострадали от этой ужасной жары. Хорошо, что она наконец спала.

– Благодарю вас, профессор Сауэрман. К счастью, у меня было три дня выходных. Последний раз я дежурила в пятницу, а потом уехала на море и неплохо там отдохнула.

Профессор внимательно слушал её с таким умильным выражением лица, как будто она была его родной дочерью. Какой же он душка, подумала Джейн, никакого чванства и заносчивости.

– Что я могу для вас сделать, профессор? – спросила она.

– Ничего, мисс Джейн, очень приятно было с вами поговорить, – ответил он, – я хочу подняться к одному из наших гостей. Помните, я бронировал ему номер в секторе А? У него какие-то проблемы с оформлением документов, и как раз сегодня мне доставили для него важную бумагу из министерства. Бедняга, он так давно ждал её, что я решил сам занести, а не посылать по почте.

Какой он предупредительный, восхитилась Джейн, как заботится о своих гостях.

– Конечно, профессор, лифт сектора А прямо и направо. Лифтёр доставит вас на нужный этаж. Очень рада была вас видеть, приходите ещё.

На прощание профессор одарил её одной из своих сладчайших улыбок. Увидев, как Джейн повернулась к другому клиенту, он сменил направление и двинулся в сектор Е. Лифт уже починили, но он сильно барахлил – постоянно путал этажи. Мастер доставил в подвал шахты новый блок управления, но пока не успел его смонтировать.

Сауэрман нажал на кнопку 14 этажа. В лифте он был один. Достав из кармана маузер и глушитель, он прикрутил трубку глушителя к стволу. Тяжесть оружия в руке успокаивала его – он не стал убирать маузер обратно в карман. Вряд ли на этаже будут посторонние. В крайнем случае он сунет пистолет за пазуху.

Он помнил номер квартиры русского ученика профессора Гэндрила – фамилии, адреса и номера телефонов никогда не выветривались из его памяти. Он помнил, что у мальчишки есть сестра. Это даже лучше, если она сейчас тоже дома. Она наверняка помогала брату и виновата ничуть не меньше него. Патронов в маузере хватит на всех. Тогда древние боги точно успокоятся.

Лифт остановился, Сауэрман открыл дверь и вышел на этаж. Лишь пройдя несколько шагов по коридору, он увидел цифру 7 на стене. Проклятый лифт, выругался он, возвращаясь к шахте. Он открыл металлическую дверь и шагнул за порог.

Феди в квартире на 14 этаже не было – сразу после завтрака, надев свой лучший костюм, он ушёл в гости к профессору Гэндрилу. Эвелин и Рикки не терпелось узнать о совместном творчестве Лили и Тедди, разрушившем чары проклятого папируса. А Феде не терпелось поговорить с профессором и его женой об их с Лили планах на будущее.

На диване в квартире Сумароковых в обнимку сидели Маша и Джон. Они сидели там уже довольно долго, но им казалось, что не прошло и минуты. Из этой временнóй аномалии их вывел телефонный звонок. Маша взяла трубку и сквозь рыдания на другом конце провода с трудом разобрала голос мисс Джейн.

– Да-да, не волнуйтесь, мисс Джейн, мы с доктором немедленно спустимся к вам, – сказала она в трубку. – Разумеется, мы пойдём по лестнице. Будем через минуту.

Она положила трубку и повернулась к Джону, вопросительно смотревшему на неё.

– Это дежурная. Кто-то из гостей упал в шахту нашего лифта.

Через минуту они уже были на первом этаже. Даже если бы дежурная не предупредила их, они всё равно не стали бы пытаться вызвать лифт – так сильно на них подействовало вчерашнее приключение.

Маша сразу бросилась утешать плачущую Джейн, а доктор подошёл к открытой двери в шахту. Заглянув вниз, он понял, что его помощь здесь не понадобится. На чёрном ящике – это был новый блок управления – лежало тело мужчины в безупречно пошитом костюме. В руке его почему-то был зажат маузер с навинченным на него глушителем. Из ящика торчала тонкая металлическая пластина, похожая на лезвие гильотины – это было крепление для монтажа блока. Ящик и дно шахты вокруг него были залиты кровью, а в самом дальнем углу виднелась отрезанная голова.

Доктор служил в Афганистане и Трансваале и видел много разных смертей. Некоторые из них тоже были абсолютно случайными – бывало, что дружественный артиллерийский снаряд, не долетев до вражеских позиций, падал на своих, или устаревшая винтовка взрывалась у солдата в руках. Но ни одна из тех смертей, свидетелем которых он стал на войне, не произвела на него такого жуткого впечатления, как эта неожиданная трагедия в фешенебельной гостинице в самом сердце Лондона. Как будто чья-то злая воля устроила здесь кровавое жертвоприношение древним богам.

Вечером пришёл мастер устанавливать новый блок. Полиция уже увезла труп, но на блоке остались следы крови. Мастер долго возмущался состоянием блока, потом всё-таки смонтировал его – естественно без каких-либо гарантийных обязательств. В Лондоне больше не было таких агрегатов, а ждать доставки из Германии пришлось бы около недели. Однако мастер напрасно волновался – лифт сектора Е идеально проработал ещё тридцать лет и больше ни разу не перепутал этажи.

Тридцать лет спустя

– Так этот лифт до сих пор ездит? – спросила Мура, с удовольствием доедая десерт. – Я хочу прокатиться в нём.

Она откусывала от эклеров громадные куски, не обращая внимания на брызги крема, летевшие ей на платье.

– Да, лифт в прекрасном состоянии, – подтвердил Эйчджи, ковыряя ложечкой мороженое. – Я с удовольствием тебя на нём покатаю.

Дождавшись, пока Мура прожуёт очередной кусок, он спросил.

– Давно хотел узнать, как тебе удалось удрать от большевиков?

– Я выполняю задание НКВД, поэтому меня отправили сюда.

– Эн, Ка, Вэ, Дэ, – Эйчджи медленно повторил незнакомую аббревиатуру. – Что это?

– Народный комиссариат внутренних дел – да это неважно, они постоянно меняют имя. Это то, что раньше звали ЧК – Чрезвычайная комиссия.

– А это что? – наивность Эйчджи не знала пределов.

– Эйчджи, неужели ты не слышал про чекистов? Такие вежливые люди в кожаных тужурках и с маузерами? Молятся на Дзержинского.

– Мура, я не очень хорошо разбираюсь в советских реалиях. Чем занимаются эти вежливые люди?

– Политическим сыском. Блюдут идеологическую чистоту, вылавливают контрреволюционеров, вредителей и врагов народа. Как царская охранка. Про охранку слышал?

– Мура, не запутывай меня, пожалуйста, царская охранка ловила революционеров, а не контрреволюционеров.

Мура сдалась. Она не знала, как объяснить Эйчджи, что охранка, ЧК, ГПУ и НКВД – это всё одно и то же ведомство с вековыми традициями. Пришлось вместо продолжения ликбеза запихнуть в рот последний кусок эклера.

– И каких контрреволюционеров ты собираешься ловить в Англии, Мура? – Эйчджи не терял надежды разобраться в принципах работы НКВД.

– У меня особое задание, Эйчджи, – Мура умела говорить с набитым ртом. – Я должна манипулировать тобой. Чтобы ты создал светлый имидж кровавого советского режима.

Эйчджи расхохотался так, что чуть не подавился мороженым. Отсмеявшись и откашлявшись, он повёл свою спутницу к лифту сектора Е.

У Муры был особый дар – или проклятие, это с какой стороны посмотреть. Когда она лгала, многие принимали её враньё за чистую монету. Если она говорила правду, то ей никто не верил.

Они зашли в лифт. Он был в точности таким, как рассказывал Эйчджи. Только бурые панели заметно выцвели, поручни покрылись царапинами и не блестели, а чёрные номера на кнопках так стёрлись, что их почти не было видно. Мура сама нажала на кнопку 14 этажа – Эйчджи без очков не разглядел бы цифры. Лифт поехал вверх.

Как только кабина тронулась с места, Мура переменилась в лице. Эйчджи глазам своим не верил – железная леди явно была испугана. Он никогда её такой не видел. Мура прижалась к нему, дрожа от ужаса, и пулей выскочила из лифта, как только он остановился. С минуту они стояли у окна в коридоре – Эйчджи любовался видом на Лондон, а Мура пыталась успокоиться

– Обратно мы пойдём пешком, – сказала она наконец нетвёрдым голосом.

– Не бойся, Мура, я выдумал эту историю от начала и до конца, – попытался он развеять её страхи. – Только что сочинил, чтобы тебя немного развлечь.

– Ты не всё выдумал, – не поверила ему Мура.

– Давай я перечислю тебе достоверные факты. Всё остальное – мои фантазии. Я действительно знаю Эвелин и профессора Гэндрила, и я видел их в тот понедельник около почтового ящика в компании двух девушек, мужчины, похожего на армейского врача и глухонемого юноши. Но я понятия не имею, был ли в этой компании хотя бы один твой соотечественник – это я сам придумал, чтобы тебе было интересней. Я видел письмо в руках профессора, но разумеется, не мог разобрать адреса. И услышать, о чём они разговаривали я тоже не мог – в ресторане было много народу – громкая речь, смех, звон посуды заглушали звуки, доносившиеся из холла. А на следующий день во всех газетах написали о трагической гибели профессора Сауэрмана – тоже египтолога, заметим – в шахте этого самого лифта. Какая это потеря для нации и всё остальное, что обычно пишут в таких случаях. Конечно, я запомнил это совпадение, хотя оно и было совершенно случайным. Я даже подумывал написать роман о египтологах, но так и не собрался.

Конечно, не собрался – вместо этого он стал писать романы о Янтарь, которая ушла от него. Писатель посмотрел на предзакатное небо над крышами лондонских домов и в памяти его шевельнулось ещё одно воспоминание:

– Три дня изнуряющей жары и долгожданная гроза тоже были на самом деле. Я не припомню больше ни одного лета – ни до, ни после – когда бы Лондон превращался в настолько адское пекло. Казалось, что город и его жителей поджаривают на раскалённой сковородке. Первые струи дождя словно вернули нам жизнь – в ресторане сразу открыли окна, и свежий бриз ворвался в зал. Гроза как будто очистила и освободила нас. Я почувствовал, что мир вокруг меня полон любви – я смотрел на людей за соседними столиками и видел, какие они добрые внутри, как хорошо друг к другу относятся, даже если по их лицам так не скажешь. Словно вся природа очнулась и ощутила, что ею движет не слепая борьба за выживание, не битва когтей и клыков, а любовь. Я почувствовал, на один короткий миг, что жизнь – это не просто цепочка нелепых случайностей, в ней есть смысл, гармония,... – он задумался, подбирая точные слова. – Я увидел, что жизнь – это хорошая история, несмотря на весь её трагизм.

Он замолчал, снова припоминая то удивительное мгновение из прекрасного далёкого вечера. Потом повернулся и окинул взглядом коридор – выкрашенные светлой краской стены с длинным рядом зеленоватых квартирных дверей. Если бы можно было найти среди них дверь в лето 190. года!

– Ты ищешь их квартиру? – тихо спросила Мура.

– Нет, конечно, – её здесь нет – я выдумал, будто они здесь жили. Я никогда раньше не был на этом этаже, даже не знал, какого здесь цвета стены и двери, – случайно угадал. Всё, что было на самом деле, я тебе уже перечислил. А всё остальное я сочинил прямо на твоих глазах, Мура, честное слово!

– Я верю тебе, Эйчджи, но обратно всё равно пойду пешком.

Писатель просиял. Выходит, он ещё способен рассказывать фантастические истории так, как будто они происходили на самом деле.

– Я пойду с тобой, Мура. Когда ты доживёшь до моих лет, ты поймёшь, как тяжело в моём возрасте спускаться по лестницам, но ради тебя я готов на всё.

Викторианский проект

От автора

На этом с повестями всё. Дальше в порядке самопиара пойдут первые три главы романа «Викторианский проект».

Эпиграф

Война – мать всех, владычица всех: одних она представляет богами, других – людьми, одних делает рабами, других – свободными.

Гераклит (53DK) в вольном

переводе с древнегреческого

1914

В октябре на одном из уединённых мысов Корнуолла корпорация «Ньютон» готовилась провести первое испытание нового оружия. В случае успеха у компании появится необыкновенно мощная военная технология, а у Британской империи – веские аргументы для установления свободного и справедливого миропорядка. Тогда ужасная война между ведущими европейскими державами завершится прочным миром ещё до Рождества. Все поймут, что лишь неудержимый прогресс науки и техники способен разрешить вековые проблемы человечества, и мир склонится перед гением учёных и инженеров. Настанет светлая эра – вместо суеверий и предрассудков люди будут руководствоваться разумом и логикой, доказывая принадлежность к роду мыслящих существ не словом, а делом.

Чтобы не раскрывать раньше времени свои инновации, компания приобрела участок в местах довольно отдалённых от Лондона. За несколько лет здесь выстроили целый городок, где располагались основные производственные мощности для реализации проекта и испытательный полигон. Для пущей конспирации поселение окрестили Кембридж-16: под таким именем оно фигурировало во всех публичных документах корпорации. Настоящий Кембридж находился в местах не столь отдалённых, и к тому же лежал к северу от столицы, а не к юго-западу, как Корнуолл, что позволяло до поры до времени сбивать с прицела военных и промышленных шпионов, одновременно сводя к минимуму количество визитов со стороны парламентских комиссий, министерских делегаций, университетских учёных и прочих любопытствующих законопослушных граждан.

Недоступная геолокация Кембриджа-16 имела и свои минусы – лондонские работники компании, задействованные в проекте, вынуждены были уезжать на край земли каждый понедельник. Домой они возвращались не раньше вечера пятницы, для мирного отдыха в домашнем кругу оставались только выходные. Начальство компенсировало своим сотрудникам недостающий семейный уют щедрыми прибавками к жалованью и социальными бонусами. Особую роль в создании благоприятного психологического климата играл личный поезд Леон-Макса Зоргена – создателя корпорации «Ньютон» и её бессменного генерального директора.

Экспресс «Голубое пламя» был роскошным средством передвижения. Это чудо техники сочетало высокую скорость с утончённым комфортом – сотрудники могли выбирать себе места по своему вкусу либо в рабочих купе, оборудованных удобнейшими кожаными креслами и письменными столами из красного дерева, либо в зонах отдыха, где можно было подремать на мягких диванах или посидеть в уютном баре, почитывая за чашкой кофе утренние газеты; а на обратном пути насладиться марочными сортами бренди или лучшими французскими винами вприкуску с аналитическими обзорами из пятничных еженедельников.

За четыре с половиной часа поезд добирался от Паддингтонского вокзала до берегов Кельтского моря. Он мог бы разогнаться ещё быстрее, но в окрестностях Лондона ему приходилось соразмерять свой ход с неторопливыми пассажирскими поездами, делавшими остановки почти на каждой станции. Лишь в Девоне и Корнуолле локомотив «Голубого пламени» в полной мере проявлял мощь дизельного двигателя, и поезд серебристо-синей стрелой летел по вересковым пустошам – в такие моменты пассажиры обычно отрывались от своих расчётов и газетных новостей, придвигаясь поближе к окнам, расположенным слева по ходу поезда, потому что в них можно было увидеть суровое седое море с мрачными утёсами, громадными валунами и загадочными пещерами на берегу, в которых запросто могли скрываться последние кельтские медовары.

Январь 1914

Морозным январским утром поезд совершал нештатный рейс в Кембридж-16. Была среда, а не понедельник, и в поезде собрались не сотрудники компании, а важные чиновники из разных стран. Самые проницательные из них чувствовали, что война может разразиться в любой момент, но находились и те, кто искренне верил в здравый смысл европейских политиков и в их способность предотвратить кровавую бойню.

Был среди пассажиров один человек, не имевший отношения ни к политике, ни к военному делу, но пользовавшийся неизменной популярностью у сильных мира сего. В прежние века его необычный талант вряд ли сумел бы поднять его выше должности придворного шута, но в начале двадцатого века место королей прочно заняла почтенная публика, и ей нужен был властитель дум, способный рассказывать истории о будущем – в эпоху научно-технического прогресса прошлое и настоящее отступили на второй план. Никто не мог развлечь, удивить и напугать читателей своим видением будущего лучше, чем мастер научной фантастики Герберт Уэллс.

Писатель стоял у окна в коридоре, поглядывая то на покрытые инеем луга, то на своих спутников, приветливо беседующих друг с другом. Прусский атташе на чистейшем английском языке – с ярко выраженным британским акцентом – рассказывал чиновнику из Минобороны французский анекдот.

На другом конце купе оживлённо болтали австриец, русский и турок – говорили они по-французски и вполне сошли бы за завсегдатаев одного из модных парижских салонов.

У стойки бара расположился американский дипломат, по-видимому, обладавший кое-какими научными познаниями и неуёмной любознательностью: от самого Лондона он без устали расспрашивал о технических деталях проекта сопровождавшего их мистера Смита – начальника службы безопасности компании. Говорили они по-английски, но из-за обилия инженерных терминов Уэллсу казалось, что собеседники давно перешли на немецкий.

В научно-техническом обсуждении участвовал ещё один делегат из министерств – исключительно вежливый и обходительный мужчина средних лет с незапоминающейся внешностью в застёгнутом на все пуговицы добротном, но несколько старомодном чёрном костюме. Его можно было бы принять за квакера, если бы не легкомысленный шёлковый галстук в горошек, странно контрастировавший с остальной его одеждой.

Человек в чёрном был представлен собравшимся как мистер Эмерсон. Он признался в дальнем родстве с известным американским философом, решительно заявив при этом, что не одобряет языческого учения своего многоюродного кузена; однако никто из пассажиров так и не смог выяснить его собственную профессиональную принадлежность. Вряд ли им двигали чисто философские интересы, но что его в точности занимало, и с какой целью он был командирован в Кембридж-16, так и осталось загадкой. Чем дольше Уэллс смотрел на него, тем сильнее чувствовал сходство между скользким и неуловимым мистером Эмерсоном и глубоководной хищной рыбой, которая приманивает к себе жертву нежным светом висячего фонарика, лишь слегка озаряющим мрак в паре дюймов от зубастой пасти.

Замедлив ход, экспресс въехал в Пензанс. Перед самым вокзалом промелькнула центральная улица. В шеренгу скромных домиков с подвесными цветочными горшками на окнах вклинился обещанный путеводителем «египетский дом» – экзотический особняк с колоннами в виде стеблей папируса. Уэллс был уверен, что дальше поезд не пойдёт: Пензанс был конечной станцией, если верить путеводителю. Однако экспресс свернул на неприметную одноколейку, петлявшую между холмов, и проехал по ней несколько миль.

По дороге им встретилась ещё одна корнуолльская достопримечательность времён неолита – Men an Tol, что на корнском языке означало «дырявый камень». Большое каменное кольцо, сквозь которое вполне мог пролезть взрослый человек, вертикально стояло на земле в окружении двух других камней, похожих на лингамы. По-видимому, ассоциации с древнеиндийскими культами возникли не только у Уэллса – австрийский атташе немедленно поделился с присутствующими поэтичной метафорой, родившейся у него при виде гранитного кольца, сквозь которое проглядывал кусочек серо-голубого корнуолльского неба. Остроумную фигуру речи по достоинству оценили только те из присутствующих, кто не страдал викторианской зашоренностью.

– Джентльмены, вы все получили рекламные проспекты компании, – сказал мистер Смит, явно пытаясь вернуть беседу в деловое русло, – настало время увидеть всё своими глазами. Вы уже были в нашем Вычислительном центре в Лондоне, но там наши учёные только рассчитывают прототипы, а не создают их. Все инженерно-технические работы проводятся здесь. Скоро мы подъедем к главному объекту, и вы сможете задать интересующие вас вопросы ведущим специалистам. Сначала мы посетим отраслевые лаборатории, после обеда осмотрим центральный агрегат – инженеры называют его «Великим кольцом», а затем состоится совещание у генерального директора. Если вы захотите остаться до завтра, то лучшие комнаты нашего гестхауза к вашим услугам. Конечно, у нас здесь не «Савой», но думаю, наши номера вас не слишком разочаруют.

Поезд въехал на территорию, огороженную высокой стеной с колючей проволокой, миновал гостиничного вида строение с вывеской «Oor Dur Inn» – это и был обещанный гестхаус – и начал тормозить.

– Давно хотел спросить вас, мистер Смит, на каком языке сделаны все эти надписи? – при этих словах Эмерсон показал сначала на вывеску за окном, а потом на диванную подушку, украшенную вышивкой со словами «Flamm glas».

– Это корнский язык, – ответил Смит.

– Разве это не мёртвый язык? – удивился австрийский атташе, в котором поэтическое дарование органично сочеталось с интересом к лингвистике.

– Да, вы совершенно правы, последний носитель этого языка умер примерно четверть века назад. Однако коренные жители Корнуолла сейчас пытаются воскресить язык своих предков, и мистер Зорген им активно в этом помогает. Он создал специальный фонд для восстановления корнского языка и финансирует издание словарей, языковые курсы и другие местные инициативы. Многие наши сотрудники регулярно посещают занятия по корнскому языку и даже немного разговаривают на нём друг с другом.

– А вы, мистер Смит, вы говорите на корнском языке? – поинтересовался Уэллс.

– Я знаю только несколько фраз, – смущённо ответил Смит, не ожидавший такого к себе внимания со стороны знаменитого писателя.

– Скажите что-нибудь! – потребовал Уэллс.

– Oor Dur a’gas dynerg, – сказал Смит, покраснев, – но я не уверен, что правильно произношу слова – я учился главным образом по книгам.

Его лицо впервые за всё время поездки приобрело человеческое выражение – до этого он был скорее похож на молодого демона, охмуряющего доверчивые души, чтобы заключить как можно больше сделок.

Поезд окончательно остановился, к передней двери вагона подкатили трап, и пассажиры неторопливо потянулись к выходу. Выпрыгнув из задней двери, Смит с удовлетворением отметил, что делегацию ждёт самый тёплый приём. У поезда стоял мистер Зорген собственной персоной в сопровождении главных исполнителей проекта: Вера, Мардж и Пауля. Хохотушка Мардж сегодня была особенно обворожительна – она и в скромной деловой одежде привлекала к себе внимание, а по торжественным случаям наряжалась так элегантно, как если бы была принцессой Уэльской, а не начальником ВЦ. Вера выглядела, как обычно, только зачем-то нацепила круглые очки – такие же, как у Пауля, который в отличие от Вера и правда был близорук. Даже без очков она была удивительно похожа на карикатурные изображения старых дев – жертв викторианской морали, ставших в последние годы объектом насмешек всех без исключения прогрессивных изданий.

– Джентльмены, позвольте представить вам научного руководителя проекта: мисс Вера Теремин, прошу любить и жаловать, – после взаимных приветствий Зорген начал знакомить гостей со своими сотрудниками.

Говорил он с идеальным британским акцентом, но имя Вера произносил на французский манер – с ударением на второй слог. Зорген был сыном новой эпохи, сразу три европейских культуры смешались в его биографии: родился во французской семье, вырос в Германии, учился в Кембридже. Поэтому он одинаково хорошо или одинаково плохо владел тремя языками – французским, немецким и английским.

– Мисс Марджори Брайдсфри – начальник Вычислительного центра. Благодаря её точным расчётам мы до сих пор не взлетели на воздух. Хотя нельзя отрицать, что в этом есть и немалая заслуга мистера Пауля Виндмюллера – начальника физико-химической лаборатории. С мистером Джеймсом Кей Смитом вы уже знакомы, надеюсь, он не слишком утомил вас, рассказывая о мерах безопасности, которые необходимо соблюдать на объекте.

Мардж приветливо улыбалась гостям, компенсируя холодный взгляд светло-серых глаз Вера, медленно скользивших с одного лица на другое. Пауль застенчиво поклонился. Он был чуть постарше Мардж, но пока не успел обзавестись столь же непринуждёнными манерами и на публике старался казаться как можно незаметней. Смит его понимал – он сам от природы был очень стеснительным, и много лет развивал в себе необходимые для его работы социальные навыки.

На экскурсии гости спонтанно разбились на небольшие группы по интересам. У одних были конкретные вопросы к мистеру Виндмюллеру, которого они сочли главным специалистом по конечному продукту – мало кто верил, что вычисления играют в проекте существенную роль. Из цифр бомбы не сделаешь, тут нужны более серьёзные субстанции.

Другим хотелось поболтать с мисс Брайдсфри – не потому что её расчёты возбудили их любопытство, а потому что она казалась им настолько милой и нежной, что даже непонятно было, как такая девушка могла очутиться в этих глухих местах и унизиться до службы, совершенно несоответствующей интересам истинной леди. Ведь она совсем не похожа на мымру, представленную им в качестве руководителя проекта, и могла бы найти себе приятного во всех отношениях мужа.

Какую роль играют в проекте научные интересы Вера, никто так толком и не понял – единственным, кого этот вопрос серьёзно интересовал, был чиновник из Минобороны:

– Мисс Теремин, вы ведь чистый математик, насколько я помню. Какое отношение ваша наука имеет к обороне? Наше министерство выделило вам довольно крупный грант, но из отчёта я так и не понял, как ваши результаты позволят повысить обороноспособность нашей страны? – он так выделял голосом притяжательные местоимения, что любому стало бы понятно – страна чиновника и страна Вера не имеют между собой ничего общего.

– Никак не помогут, сэр, – ответила она ледяным тоном.

– То есть вы признаётесь, что ваши результаты никак не связаны с нашей безопасностью и защитой? – при этих словах чиновник придал своему лицу выражение благородного негодования и сокрушения о бесцельной трате драгоценных средств налогоплательщиков.

– Они связаны с уважением к человеческому достоинству и нашей любовью к культуре. Связано ли с обороной то, есть ли среди нас великие художники, скульпторы, поэты? Я имею в виду всех тех, кем мы по-настоящему гордимся. То, что делаю я, не имеет прямого отношения к защите нашей страны за одним единственным исключением – это делает её достойной защиты.

Глаза Вера горели стальным огнём, голос звенел, отражаясь от стен. Они успели зайти в главное помещение объекта – круглый зал с громадным цилиндрическим механизмом в центре обладал великолепной акустикой. Остальные гости начали оборачиваться в их сторону. Чиновник сжался и потупил глаза, на лице его появилась дежурная мина для общения с вышестоящими – подобострастная полуулыбка и сосредоточенно-наивный взгляд. Сработали условные рефлексы, словно у собаки, прижимающей хвост к лапам при виде слишком опасного противника. Он понял, что эта барракуда ему не по зубам.

– Может быть лучше было бы тогда в Министерство культуры обращаться за грантами, мисс. Хотя с учётом специфики вашей работы и возможных приложений всё не так однозначно, я понимаю... Секретность, и всё такое... – примирительно пробормотал он, отходя от Вера.

Послышался свист пара – заработало «Великое кольцо». Уэллс заворожённо следил, как раскручивается гигантский механизм, словно невидимый крупье начал вращать барабан рулетки. Писатель не понял хитроумных объяснений мистера Зоргена и мисс Теремин, когда они рассказывали о назначении аппарата и его принципе действия, но в их речи так часто звучали слова «случайность» и «неопределённость», что сравнение с казино напрашивалось само собой.

Аппарат состоял из нескольких колец разного радиуса и толщины. Самое большое из них было размером с кольцо из монумента Men an Tol, да и в остальном повторяло его пропорции – казалось, что здесь установлена точная стальная копия каменного прототипа. Некоторые из колец вращались по часовой стрелке, некоторые – против, но никакой системы в их движении Уэллс не заметил. Они вращались всё быстрее и быстрее, чем-то напоминая паровоз, движущийся по кругу, как на детских железных дорогах. Писатель на секунду зажмурился, прислушиваясь к шуму колец, и сходство с поездом стало полным – кольца стучали в точности как колёса.

Он тряхнул головой – агрегат его чуть не загипнотизировал. «Для чего же на самом деле нужна эта штука?» – в который раз подумал он про себя. Уэллс хотя и не разобрался в том, что пытались донести до них создатели «Великого кольца», но инстинктивно почувствовал – может быть это литературный талант наделил его особым чутьём – всё, что им рассказали про аппарат, было скорее розыгрышем или рекламой, чем серьёзной информацией. Как если бы мудрый взрослый человек пытался объяснить сложную научную концепцию самому обычному восьмилетнему ребёнку. Как такой человек поступит? Скорее всего смастерит забавную головоломку или игрушку, которая делает что-то необычное. Ребёнок заинтересуется – маленькие дети любознательны – станет задавать вопросы, и кто знает? – может быть один из этих вопросов займёт его настолько, что он будет возвращаться к нему снова и снова, даже спустя годы, пока не найдёт ответ.

Военные атташе научной любознательностью не страдали. Они вежливо наблюдали за демонстрацией, но думали о гораздо более важных вещах, чем вращающиеся безо всякого смысла кольца. Стоит ли размещать заказ на новое оружие у Зоргена? Или лучше купить что-нибудь надёжное, проверенное временем? У кого покупать: у Зоргена или у Круппа? Не попробовать ли найти аналоги подешевле у менее известных производителей? Может удаться сторговаться – предложить Зоргену концессию вместо денег? Скорее бы уже началось совещание, чтобы можно было обсудить детали и прощупать планы коллег.

– Мисс Теремин, позвольте спросить, в чём же выражается результат работы этого орудия? Раз мы стоим так близко от него, вряд ли оно обладает большой разрушительной силой? – звучный баритон Эмерсона легко перекрыл затихающий стук колец.

Аппарат почти остановился. Уэллс невольно искал глазами счастливый номер, на котором должен остановиться воображаемый шарик – игорные ассоциации крепко засели у него в голове.

– Одну минутку, мистер Эмерсон, как только кольца полностью остановятся, я выдам вам результаты прямо в руки, – ответила Вера, – их будет столько, что каждый сможет забрать с собой, сколько захочет, в качестве сувенира. Как я уже говорила, «Великое кольцо» используется в качестве генератора случайных чисел. Поэтому результат его работы – это набор цифр от одного до шести.

– В таком случае, не дешевле ли будет нанять крупье, чтобы он бросал игральную кость? – спросил Эмерсон, добавляя в свой голос тщательно дозированную долю сарказма.

– Нет, не дешевле, сэр, – отрезала Вера. – Прикиньте, сколько секунд тратит один крупье на бросок одного кубика, а потом посчитайте, какое количество крупье придётся нанять, чтобы сделать миллион бросков за 15 минут 43 секунды.

– Почему же именно 15 минут 43 секунды?

– Такова продолжительность одного цикла работы «Великого кольца».

Механизм застыл в неподвижности. Вера нажала несколько рычагов на панели управления, и одно из колец раскрылось – две половинки разошлись в стороны, как будто жвалы гигантского насекомого. Внутри кольца обнаружилась бобина с намотанной на неё узкой бумажной лентой. Тайник находился как раз на высоте человеческого роста, чтобы катушку удобней было вытаскивать. Вера извлекла бобину, пустила её по кругу, и некоторое время все присутствующие изучали напечатанные на ленте крошечные цифры.

– Здесь примерно одна миля цифр, – пояснила Вера. – Так что выбирайте, сколько вам отрезать на память – ярд, два, десять?

Она достала из сумочки маникюрные ножницы и стала отрезать куски от ленты, как заправская портниха. Длинные нити из цифр скручивались в спирали, шуршали и падали на пол, так что скоро зал стал напоминать серпентарий, наполненный усохшими змееями-альбиносами. Недоверчивый мистер Эмерсон перебирал обрывки ленты, внимательно изучая цифры. Наконец он торжествующе поднял один кусок:

– Позвольте, мисс Теремин, вы утверждали, что последовательность цифр случайная, а я нашёл фрагмент, в котором десять раз подряд идёт цифра шесть! Это же совершенно невероятно! Попробуйте бросить кость десять раз подряд так, чтобы каждый раз выпадала шестёрка – ничего у вас не получится.

– Вы опять ограничиваете себя человеческими возможностями, сэр, – возразила Вера. – Представьте себе, что крупье бросает кость достаточно долго, например, миллион раз, как в этом агрегате, и при этом комбинация из десяти шестёрок подряд так ни разу и не появляется. Какой из этого следует сделать вывод?

Она внимательно осматривала гостей, ожидая ответа, но гости непонимающе переглядывались друг с другом и молчали. Эмерсон морщил лоб в раздумье, пытаясь понять, куда она клонит. В него медленно закрадывалось подозрение, что он напрасно обвинил «Великое кольцо» в неслучайных совпадениях. Вера продолжила:

– Я бы лично сделала вывод, что крупье скорее всего ловкий шулер. А ваша находка как раз говорит в пользу «Великого кольца» – оно играет честно.

Несколько секунд Эмерсон размышлял над её словами, вычисляя в уме вероятности, а затем раздражённо прикусил губу – ему стало ясно, что триумф его был преждевременным. Однако скоро лицо его снова приняло своё обычное умиротворённое выражение. «Хорошо, что я не поленился сам сюда приехать, – подумал он, – мой агент поставляет мне надёжную информацию, но лучше всё увидеть своими глазами. Этот лохотрон навёл меня на гениальную идею. Если вбрасывать дезинформацию маленькими порциями, но на протяжении долгого времени...». Дальше мысли его приняли совершенно секретный характер, поскольку дело касалось государственной безопасности.

Уэллс тоже стал рассматривать спирали из цифр, устилавшие пол – их было так много, что вместе они и правда могли составить целую милю. Сначала ему не везло, но в конце концов он нашёл ещё один обрывок, длиной примерно с ярд, в середине которого имелся фрагмент из десяти идущих подряд шестёрок. Его поиски живо напомнили ему, как в детстве он пытался найти на лугах четырёхлистный клевер, чтобы загадать желание. Писатель аккуратно сложил свой бумажный трофей и сунул в нагрудный карман – на удачу.

Когда гости переходили в конференц-зал, русский атташе потихоньку подобрался к Вера, задержавшейся в центральном зале. Она приводила агрегат в исходное состояние.

– Вера Самсоновна, я хотел бы лично повторить своё предложение, – тихо заговорил он по-русски. – Мы глубоко ценим ваши научные достижения, и хотим, чтобы вы вернулись в Россию.

– Где вы были со своими предложениями, милостивый государь, когда Александр Платонович просил у вас средств на продолжение своих экспериментов?

Вера как будто преобразилась, сбросив маску чопорной викторианской леди. Она тоже говорила тихо, почти шёпотом, но голос её дрожал от еле сдерживаемой ярости:

– Он так и не дождался, пока ваша бюрократия совершит все положенные обороты. Вы ведь знали, что ему недолго осталось, неужели нельзя было сделать всё по-человечески, а не по вашим дурацким формулярам?

Атташе отпрянул от Вера, понимая, что миссия его провалилась. За десять лет она ничего не забыла, боль утраты как будто совершенно не притупилась. Он сделал последнюю попытку её уговорить:

– Вера Самсоновна, с тех пор многое в нашей стране изменилось, уверяю вас, дайте нам второй шанс.

– Как вы себе это представляете? – теперь Вера говорила абсолютно спокойно и безучастно, как будто приценивалась на рынке к товарам, которые ей были не нужны. – Здесь я получаю всё, что мне нужно для моих проектов. Достаточно сделать один телефонный звонок. В России мне придётся заполнить десять разных форм. Я должна быть благодарной за то, что теперь их только десять, а не сто, как раньше?

– Вы не патриот, Вера Самсоновна, – атташе уже ни на что не рассчитывал, поэтому напоследок решил сказать этой упрямой бабе всё, что о ней думает.

– Да, я не патриот, – легко согласилась она. – Когда во всех российских университетах смогут учиться женщины и евреи, тогда я пересмотрю свои взгляды. Но не раньше.

«Ишь чего захотела! Для этого в России должна сначала произойти ещё одна революция, – сказал про себя атташе, – впрочем, всё к тому и идёт». Он был умным и дальновидным человеком, хотя эти похвальные качества отнюдь не улучшали его скверный характер.

На совещании Уэллс отчаянно скучал до тех пор, пока не прекратил прислушиваться к утомительной беседе, в которой тонны тротилового эквивалента, оптом и в розницу, пересчитывались в фунты стерлингов, доллары, марки, кроны, рубли и лиры. Он стал обдумывать сюжет своего нового романа о сверхоружии, которое позволит прекратить войны раз и навсегда – идея появилась у него ещё до поездки, но для воплощения замысла ему не хватало реалистичных подробностей. До сих пор он так и не почувствовал настоящего вдохновения, хотя несколько раз принимался выписывать отдельные эпизоды. Сегодняшняя экскурсия подстегнула его воображение, туманные идеи стремительно обрастали плотью, и он уже знал, как назовёт своё сверхоружие.

После совещания он подошёл к Вера:

– Мисс Теремин, вы и мистер Виндмюллер упоминали одну теорию. На ней базируются ваши разработки. Кажется, речь шла про какое-то новое описание строения атома. Не узлы, как у лорда Кельвина, а что-то такое более математическое.

– Вообще-то, узлы – это тоже вполне математические объекты, – педантично поправила его Вера. – Только они слишком сложные – вряд ли в ближайшие годы появится адекватная теория для работы с узлами, тут лорд Кельвин погорячился. А вот новое описание атома опирается на простую и понятную математику.

Уэллсу так не показалось. Узлы он хорошо себе представлял – мог завязать шнурки на ботинках и знал парочку хитрых морских узлов. А «простая и понятная математика» кишела такими заумными терминами, что даже первый рэнглер Кембриджа вряд ли смог бы в них разобраться, не говоря уже о писателе, никогда её серьёзно не изучавшем. Но он не стал спорить.

– Я просто хотел узнать одну вещь. Мне это нужно для нового романа. Можно ли назвать вашу разработку атомной бомбой? Или это неудачный термин?

Пока он говорил, Вера внимательно смотрела на него. Мечтательные голубые глаза писателя встретились с её глазами цвета стали, и он заметил, что их светлая радужная оболочка окружена по краям чётко очерченными тёмными ободками, почти такими же чёрными как зрачки, – от этого её взгляд казался особенно пронизывающим. А ещё он понял, что в очки у неё вставлены простые стёкла: линзы ничуть не уменьшали и не увеличивали её глаз.

Вера почувствовала, что её раскусили, и сняла очки. Одновременно она восхищённо улыбнулась ему, снова отбросив викторианские манеры, от чего лицо её внезапно стало необыкновенно привлекательным – на щеках появились обворожительные ямочки, заледеневший взгляд оттаял, и даже серый цвет глаз поменял оттенок с холодного на тёплый.

– Это замечательное название, сэр! – сказала она. – Можно мы тоже его используем для маркетинга?

21 января 1914 г.

«Мистеру Эм, Департамент. Вчера французский атташе посещал объект К отдельно от остальных. Счёл продукт слишком дорогим, выражал сомнения в заявленных боевых характеристиках. Крупный заказ от французского правительства маловероятен. Однако рекомендую продолжить кампанию франкофонной дезинформации для подрыва доверия к разработкам корпорации Н. Не исключаю возможности, что французы просто хотели сбить цену. Остап»

Февраль 1914

В середине февраля повеяло весной – в мягком климате Корнуолла её приближение ощущалось особенно явно. В садах зацвели магнолии. Именно по их великолепным цветам, а вовсе не по календарю, местные жители безошибочно определяли приход весны.

Из-за Гольфстрима зимы здесь были тёплые и мокрые, дождь лил как из ведра сутки напролёт, зато в декабре вовсю цвели нарциссы, компенсируя свинячью погоду. После зимнего солнцестояния ясных дней становилось всё больше, земля потихоньку подсыхала.

На этой неделе погода стояла особенно солнечная, по берегу моря можно было гулять уже не в резиновых сапогах до колена, а в нормальной обуви, чем и воспользовались некоторые из бессемейных работников Кембриджа-16. Вместо того чтобы вернуться на выходные в Лондон, они решили провести уикэнд, гуляя по живописным полям и холмам, окружавшим посёлок, или по песчаным пляжам, расположенным за скалами примерно в паре миль от гестхауса.

Вера и Мардж припозднились с прогулкой.

Мардж всё утро разбирала валентинки, присланные её лондонскими поклонниками; некоторых из них она даже удостоила ответом, впрочем, весьма неопределённым. Среди молодых людей, ухаживавших за ней, было несколько, к кому она испытывала искреннее дружеское расположение, но ничего похожего на описанные во французских романах страсти они в ней не возбуждали. Поклонники как будто чувствовали её отношение и тоже не спешили переходить к решительным действиям, ограничиваясь благопристойной куртуазностью.

Вера сверяла свою теорию с новыми эмпирическими данными – сначала выходило, как будто результаты измерений противоречат основным гипотезам, но при более внимательном рассмотрении оказалось, что всё прекрасно работает. На всякий случай она заранее провела вычисления для новых экспериментов – надо будет попросить Пауля поставить опыты прямо завтра, чтобы сравнить результат с её предсказанием. Она бы сразу пошла к нему, уж очень ей не терпелось всё проверить, но сегодня с самого утра он ушёл на рыбалку.

Вера накинула непромокаемый плащ – дожди в Корнуолле предсказаниям не поддавались – и отправилась звать Мардж на прогулку.

– Леди, куда это вы собрались одни в такой поздний час? – Смит приметил их, когда они выходили из гестхауса. – Скоро стемнеет, а места здесь пустынные. Разрешите мне сопровождать вас. Обещаю держаться на расстоянии и не вмешиваться в ваши девичьи беседы.

– Сочтём за честь, мистер Смит, – смеясь, ответила Мардж.

С его стороны это была чистой воды профессиональная деформация. Места здесь и правда были пустынные, но все друг друга знали, даже мелкие преступления были редкостью, и в тёмное время суток гулять здесь было гораздо безопасней, чем в рабочих кварталах Лондона. Мардж решила, что он просто хочет проветриться и ищет удобный предлог совместить послеобеденный променад с исполнением служебного долга. Обычно по выходным Смит не работал, доверяя заботу о безопасности объекта своему заместителю, но в эти выходные тот отпросился в Лондон на свадьбу сестры.

Они двинулись в сторону пляжа – посмотреть, как солнце садится в Кельтское море.

– Ты знаешь, Вера, я проверила одно местное суеверие, – тихо сказала Мардж, оборачиваясь через плечо, чтобы убедиться, что Смит держит почтительную дистанцию и не слышит их беседы. – Местные женщины считают, что если в полнолуние семь раз пролезть задом наперёд через кольцо Men an Tol, то немедленно забеременеешь. Так вот, этот рецепт не работает – я проделала всю процедуру полгода назад, и ничего не произошло. Кольцо не работает, посмотри!

С этими словами Мардж крутанулась на месте как балерина – платье вздулось колоколом вокруг её бёдер, подчёркивая осиную талию.

– Мардж, тебе не кажется, что местные женщины утаили от тебя самую главную часть рецепта? – спросила Вера, улыбнувшись.

– Нет, Вера, я специально спрашивала их, не надо ли сделать что-нибудь ещё, но они клялись, что кольца достаточно, – Мардж довольно захихикала.

Она обожала опровергать местные мифы и поверья, хотя на адептов её разоблачения всё равно не действовали. Всякий раз обнаруживалось, что в их инструкциях отсутствовала неписаная – ввиду её самоочевидности – составляющая, которую Мардж нарочно пропускала.

Они подходили всё ближе к пляжу, низко над скалами проплывало солнце, и лучи его как будто разливали апельсиновый сок по тёмно-синим облакам.

– Кстати, Мардж, всё забываю спросить тебя, как знатока легенд Корнуолла, нет ли у местных каких-нибудь преданий об Атлантиде?

– Об Атлантиде? – Мардж удивлённо раскрыла свои красивые синие глаза, и её длинные густые чёрные ресницы быстро-быстро затрепетали, словно крылья ночной бабочки. – Ты это серьёзно, Вера? Я не думала, что ты веришь в Атлантиду.

– Это не вопрос веры, Мардж. Здесь, в Корнуолле, есть нечто ценное для нашего проекта, чего в других местах обнаружить не удалось. Хотя я много где искала. Мне интересно, откуда оно здесь появилось.

– Но почему именно Атлантида? Может здесь были марсиане?

– У местных есть легенды про инопланетян? – тут же ухватилась за новую идею Вера.

– У них много легенд, я могу поспрашивать. Только как описать им, что именно тебя интересует?

– Начни с преданий о заброшенных шахтах, в которых люди боялись работать. Потому что те, кто работал там, умирали от непонятных болезней. Или дети у них рождались странные. В общем, меня интересуют любые истории о колдовстве, связанном с добычей руды в Корнуолле.

Разговор плавно перетёк на околдованных Мардж поклонников – женщины принялись обсуждать сравнительные достоинства и недостатки её кавалеров, но внезапно обнаружили, что их уединение нарушено сразу с трёх сторон. Из-за скал со стороны пляжа показался рыбак с удочкой и ведром в руках, из-за деревьев выехал всадник с собакой, а сзади их нагнал Смит, озабоченный столь неожиданным скоплением незнакомых людей и животных.

Через минуту выяснилось, что рыбак – это Пауль, выловивший трёх радужных губанов. Он гордо продемонстрировал добычу коллегам. Заинтересованный всадник тоже приостановился, чтобы посмотреть на солидного размера рыбин.

– Gorthuher da! – вежливо поприветствовал его Пауль.

– Добрый вечер, сэр! – удивлённо ответил тот по-английски, снимая перед дамами шляпу.

По голосу Смит узнал местного жителя, который подрабатывал в Кембридже-16 охранником в ночную смену. Сегодня была его очередь дежурить, и он ехал к месту работы. Мистер Зорген охотно нанимал местных – те поначалу в штыки встретили строительство посёлка, опасаясь притока сомнительных личностей из столицы, но теперь нарадоваться не могли на новые карьерные перспективы.

– Никак это корнский язык, разрази меня гром! Неужто вы на нём говорите, сэр? – спросил охранник Пауля. – Я ни слова на корнском не слышал с тех пор, как моя бабушка умерла. Да и она на нём говорила только со своей подругой, чтобы мы, внуки, – маленькие мы ещё были – чего лишнего не услышали про их взрослые дела и вопросов не задавали. Так вот и вышло, что я чуть-чуть только понимаю корнский, а говорить на нём – совсем не говорю.

Пауль в припадке ложной скромности пробормотал, что он тоже почти не знает корнского. Хотя из всех сотрудников корпорации именно он с наибольшим энтузиазмом посещал языковые курсы и уже мог свободно читать книги на корнском. Только с устной речью у него, впрочем, как и у всех остальных, были пока определённые проблемы.

Ведро с рыбой отдали охраннику, чтобы он поскорее доставил его хозяину гестхауса, мистеру Мортимеру, совмещавшему управление гостиницей с обязанностями шеф-повара в ресторане. Хозяин недавно научился готовить сашими, а радужные губаны как нельзя лучше подходили для этого заморского блюда.

Раньше гестхаус состоял из одного единственного небольшого здания – местной гостиницы, которая в те времена и в самом деле принадлежала мистеру Мортимеру. В солнечное время года в съёмных комнатах останавливалось два с половиной туриста, а основная выручка набегала за счёт рыбаков, приходивших после трудового дня пропустить стаканчик-другой по дороге от моря к дому. Разбогатеть на таком бизнесе было невозможно, но мистера Мортимера это не смущало. Он увлекался астрономией, держал на чердаке телескоп и ночи напролёт проводил с ним в обнимку, наблюдая за движением планет. По утрам хозяин отсыпался, радуясь, что перманентное отсутствие клиентов освобождает его от необходимости спускаться на кухню и готовить завтрак.

Когда Зорген предложил ему выкупить гостиницу, – она оказалась совсем рядом с облюбованным корпорацией участком – Мортимер сначала наотрез отказался. Гостиницей владел ещё его прадед, и с тех пор она переходила от отца к сыну. Однако по зрелом размышлении хозяин решил, что уступить гостиницу Зоргену – это не самый худший вариант. Он никогда не женился, справедливо опасаясь тех сложностей, которые неизбежно возникли бы при попытках совместить семейную жизнь с увлечением астрономией, и детей у него не было. Гостиницу всё равно придётся продать, когда он состарится и больше не сможет в ней работать, но найдёт ли он в будущем такого же щедрого покупателя как огромная корпорация, способная – дай ей волю – выкупить весь Корнуолл целиком? Сделка состоялась, причём Зорген, который из кожи лез, чтобы уломать несговорчивого хозяина, даже включил в контракт пункт, по которому Мортимер оставался пожизненным управляющим гостиницей после её вхождения в холдинг Кембридж-16.

Зорген не очень надеялся на то, что из астронома-любителя, который ничем на свете, кроме звёзд, не интересовался, получится хороший менеджер – управлять ведь нужно было не постоялым двором из трёх комнат, а огромным гестхаусом с сотнями номеров. Он даже начал переговоры с одним известным лондонским метрдотелем, чтобы нанять его в качестве второго, а на самом деле первого и единственного управляющего, но тут с Мортимером произошла неожиданная метаморфоза. Он живо включился в процесс строительства нового здания для гестхауса и продумал реконструкцию старого дома – его решили полностью переоборудовать, превратив в ресторан. Он быстро отобрал необходимый персонал для гостиницы – девицы и юноши из Пензанса спали и видели, как бы им устроиться в Кембридж-16 горничными и официантами, так что конкурсный отбор был предельно жёстким, и по уровню обслуживания гестхаус мог соперничать с лучшими столичными отелями. Гестхаус работал как часы, а часовым мастером стал Мортимер.

Астрономических штудий он не оставил, но в самом гестхаусе этим заниматься стало невозможно – даже ночью территория освещалась яркими электрическими фонарями. Поэтому Мортимер уходил со своим телескопом подальше к морю, туда, где зарево от Кембриджа-16 уже не мешало наблюдениям за небесными светилами. Во время одной из таких прогулок он познакомился с Кларой – девушка работала в отделе Мардж, но интересовалась главным образом астрономией.

Клара с большой охотой перешла на работу из лондонского ВЦ в Кембридж-16, потому что воздух здесь был чистым и прозрачным, ночи тёмными, и даже невооружённым глазом можно было увидеть гораздо больше звёзд, чем в Лондоне. А уж в телескоп она наблюдала такие удивительные небесные явления, которых столичные любители астрономии и представить себе не могли. Некоторые девушки из ВЦ наотрез отказывались ездить в Корнуолл, потому что в Лондоне у них было гораздо больше перспективных воздыхателей, но Клара в свои тридцать с лишним лет женихами давно уже не интересовалась, и Кембридж-16 казался ей во всех отношениях подходящим местом для жизни – она даже на выходные в столицу не возвращалась.

Очень скоро Клара и Мортимер договорились о совместных астрономических экспедициях, и местные рыбаки, возвращаясь с ночного лова, часто замечали их телескопы в самых неожиданных местах. Злые языки поговаривали, что они занимаются не столько делами небесными, сколько земными, но когда один из подвыпивших сплетников не постеснялся намекнуть на их альтернативные занятия в присутствии самого мистера Мортимера, это вызвало непредсказуемую и далеко идущую цепную реакцию. Сам клеветник был ожидаемо быстро и жестоко выставлен из ресторана за дверь – на следующий день, протрезвев, он долго извинялся. Но дальнейшие пертурбации поразили даже видавшего виды мистера Зоргена.

Хозяин неделю ходил сам не свой, от чего налаженная жизнь гестхауса ощутимо затрещала по швам – еда на кухнях подгорала, в номерах протекали краны и взрывались лампочки, фермеры срывали все сроки поставок сельхозпродукции. От астрономических наблюдений Мортимер полностью отказался, и бедная Клара никак не могла понять, чем же она так его рассердила, что он больше не хочет иметь с ней дела. Она стала рассеянной и невнимательной на работе. Её необычное поведение не укрылось от внимания Мардж, которая не преминула пожаловаться Вера, что кто-то сглазил её лучшую сотрудницу. Вера всегда была в курсе всех слухов и сплетен, циркулировавших в их городке, поэтому прямиком отправилась к мистеру Мортимеру. Никто так и не узнал, о чём они говорили, но на следующий день Мортимер сделал Кларе предложение.

Через год у них родилась Делли, а ещё через год – Дженни. Младшая дочка пока говорить не умела, но могла найти на небе Венеру, Марс и Юпитер. Старшая в свои два года уже знала названия всех восьми планет Солнечной системы и пары десятков самых ярких звёзд. Особенно ей нравилось показывать восхищённым зрителям красного гиганта в созвездии Ориона – Делли очень гордилась тем, что может без запинки выговорить длинное и сложное слово Бетельгейзе.

Когда Вера и Мардж вернулись с прогулки в сопровождении Пауля и Смита, Делли радостно выбежала им навстречу с криком:

– Папа шделал лыбку! Лыбка клашивая.

Вслед за Делли, виляя хвостом, выбежал Юпитер – добродушная шотландская овчарка. У входа в ресторан невозмутимо сидели Уран и Нептун, убедительно изображая собой древнеегипетские статуи священных кошек – они за версту чуяли запах свежей рыбы, но считали ниже своего достоинства открыто демонстрировать интерес к кухонным процессам.

Как же приятно было вечером сидеть в уютных креслах у камина, дегустируя улов Пауля! Нежные кусочки рыбы, и в самом деле необыкновенно красиво порезанные и сервированные Мортимером, таяли во рту. Дженни мирно посапывала на руках у Клары, а Делли, забравшись на колени к Вера, объясняла ей, как найти на небе Ригель:

– Это большая шиняя звезда. Она в ноге охотника Олиона. А в луке у него есть звезда Беллатликш.

14 февраля 1914 г.

«Мистеру Эм, Департамент. По непроверенной информации обогащённый уран корпорация Н собирается получить не описанным в патенте методом, а гораздо проще. Возможно в Корнуолле имеется хранилище урана с необычайно высоким содержанием изотопа 235. Данных о точном местоположении и происхождении хранилища не имею. Остап»

15 февраля 1914 г.

«Остапу. Выясните точное местоположение хранилища. Это задание имеет приоритет над всеми остальными. Можете использовать любые средства. Мистер Эм»

12 июля 1941, после полудня

Штандартенфюрер СС Отто фон Гляубиц закурил папиросу. От едкого дыма его спутник закашлялся. Гляубиц ещё ниже опустил водительское стекло и виновато покосился на пассажира.

– Простите, герр профессор, привык к этой мерзости, когда внедрялся в коммунистические ячейки в Восточной Европе, – сказал он тоном школьника младших классов, которого директор застукал в туалете со спичками в руках и окурком в зубах. – Теперь совершенно не могу курить нормальные сигареты.

– А что вы курите, герр штандартенфюрер? – вежливо поинтересовался пассажир, отодвигаясь подальше от бледно-серых щупалец дыма, медленно растворявшихся в воздухе.

На расстоянии запах папирос показался ему приятным. В горле больше не щипало.

– Это называется «Беломорканал», – без малейшего акцента выговорил штандартенфюрер сложное русское слово. – Ещё одно страшное изобретение красных комиссаров.

Они только что проехали главное здание Фрайбургского университета с высеченным на фасаде девизом «Истина сделает тебя свободным». Серебристо-голубой Мерседес-Бенц потихоньку разгонялся, выезжая за пределы города. Руки штандартенфюрера с красивыми длинными пальцами спокойно лежали на руле, почти не сжимая его. Ухоженные ногти блестели бесцветным лаком.

«Загадка, как его до сих пор пролетарии не разоблачили, с таким-то маникюром, – задумался профессор. – Наверно перед очередным нелегальным заданием он едет в свою фамильную усадьбу и долго копается там в земле, выпалывая сорняки и шокируя садовников. Чтобы ногти обломались, и грязь въелась в кожу.»

– Герр профессор, не сочтите за дерзость, вы не могли бы называть меня просто по фамилии? – прервал его размышления штандартенфюрер. – Я надеюсь на долгое и плодотворное сотрудничество, а все эти титулы и звания не способствуют непринуждённому общению.

– Тогда и вы обращайтесь ко мне просто по фамилии.

Гляубиц покраснел, уловив намёк на недавнюю сцену в университетском холле. Он выспрашивал у высокого голубоглазого очкарика, как ему найти профессора доктора Фридриха фон Линдеманна, до тех пор, пока стоявшие вокруг студенты не начали хихикать. Что поделаешь – знаменитый физик совершенно не походил на свои фотографии. Ни одна не передавала фантастически яркого сапфирового оттенка его глаз.

Линдеманн в свою очередь поразился тому, насколько внешность Гляубица не соответствовала его возрасту и биографии. Фотокарточек его он раньше не видел – ценного агента берегли от провала, и даже в его личном деле содержалось лишь текстовое описание примет. Да и оно выглядело довольно расплывчато: возраст – 55 лет, глаза – карие, волосы – седые.

На деле штандартенфюрер выглядел как сверстник Линдеманна. Максимум пять лет разницы – Гляубицу никак нельзя было дать больше 45 лет. Густая серебряная шевелюра слегка растрепалась от ветра, и это шло ему ещё больше, чем его изначально безупречная причёска. Чёрные брови и ресницы, большие зелёные глаза, орлиный профиль и гладко выбритый решительный подбородок делали его неотразимым для коммунистов и особенно для коммунисток. Вдобавок у него был необыкновенно приятный бархатистый тембр голоса и мягкие вкрадчивые манеры. Теперь Линдеманн больше доверял легендарным историям о шпионских подвигах штандартенфюрера, легко выдавшего себя за еврейского комиссара из Москвы.

Во время Великой войны Гляубиц, который тогда ещё не был национал-социалистом, а был единственным наследником старинного баронского титула, отправился добровольцем на фронт и после тяжёлого ранения попал в плен к русским. Дома его считали погибшим, и вернувшись в Германию после заключения позорного мира, он обнаружил, что предала его не только родина, но и невеста. Та вышла замуж и успела родить двоих детей. Узнав о возвращении бывшего жениха, изменница, забыв всякий стыд, помчалась в его поместье и на коленях стояла у запертых дверей, вымаливая прощение. Гляубиц так ни разу и не встретился с ней.

«Написал ей, что всё прощает и по-прежнему любит её, но не хочет разрушать её семью, поэтому лучше им никогда не видеться, – вспомнил профессор отрывок из слезливых газетных репортажей. – Какое ханжество!»

Потом невеста, надо полагать, утешилась – и она, и её муж стали убеждёнными антифашистами. С пламенным эсэсовцем ей было бы не по пути.

Автомобиль заскользил по новому автобану, среди аккуратных зелёных полей, раскинувшихся между лесистыми холмами. Стало заметно прохладней – они ехали на юго-восток к горам. На огороженных участках паслись молочные коровы, а один раз за сеткой промелькнуло стадо оленей. В этих краях их иногда разводили на мясо.

– Ещё примерно час ехать, – Гляубиц вполоборота повернулся к профессору, одним глазом продолжая смотреть на дорогу. – В лесу у меня охотничий домик, я его переоборудовал в лабораторию.

Его обращённый к профессору глаз потемнел, пытаясь привести себя в соответствие с анкетными данными, но всё равно из глубины пробивался зелёный свет, словно листья кувшинок распускались на поверхности тенистого пруда.

«Скорее всего опять ничего не выйдет, – тоскливо подумал профессор, изучая волевое лицо штандартенфюрера. – За кого он меня принимает, за бродячего фокусника? Неужели он серьёзно ждёт от меня наглядных демонстраций и опытов в полевых условиях?»

За последний год он столько раз пытался донести свои идеи до самых разных чиновников, военных и партийных бонз, что уже отчаялся найти среди них подходящего покровителя. Эти пауки непрерывно грызлись друг с другом, и ничего, кроме политической борьбы, их не волновало. Но в отличие от настоящих пауков, они были начисто лишены животного чутья и не могли разглядеть перспективный проект, даже когда он сам собой падал прямо в их хитро сплетённые сети. В конце концов Линдеманн решил, что действует слишком напористо. Надо затаиться, пусть паук половчее других найдёт его по колебаниям своей паутины. Тогда есть надежда, что этот хищник окажется самым умным и дальновидным.

– Вы ведь учились в Гёттингене? – эсэсовец не оставлял попыток завязать светскую беседу. – Не доводилось ли вам слушать лекции фройляйн Теремин?

Профессор вздрогнул. Почти против воли он подметил в себе первые проблески уважения к штандартенфюреру. Этот охотник за славой хотя бы удосужился изучить его биографию. Линдеманн был вундеркиндом, и уже в 13 лет посещал университетские лекции. Он ещё застал довоенный Гёттинген, где можно было встретить учёных не только со всех концов Европы, но даже из Японии, Америки и Канады. Он успел погрузиться в дружескую атмосферу того времени, навеки сгинувшую в пламени Великой войны. Он участвовал в оживлённых дискуссиях на самые разные темы в ту прекрасную эпоху, когда никакие инквизиторы, идеологи и партийные инструкторы не пытались задавить свободу мысли.

– Я прекрасно помню её, – ответил профессор. – В то время она уже давно работала в Англии, но однажды приехала в Гёттинген летом во время своего отпуска и прочла интереснейший миникурс. Собственно, некие идеи, которые я потом развил, пришли мне в голову уже тогда, после её лекций. А вы знали фройляйн Термин?

Он проглотил звук Е в середине её фамилии, и она прозвучала как любезное сердцу каждого немца слово, означавшее «назначенный срок».

– Да, я немного знал её, – ответил штандартенфюрер, задумчиво нахмурив свои соболиные брови. – К сожалению, в то время я мало интересовался точными науками и не смог в полной мере оценить её познания.

– Мы, студенты, между собой называли её der Termin – она всегда вела себе по-мужски и была очень требовательной. Но при этом никогда не стеснялась разъяснять нам даже самые общеизвестные вещи, – профессор на секунду задумался, вспоминая свои студенческие годы, и лицо его озарилось привлекательной мальчишеской улыбкой. – Как-то мы с другом напроказили, тайком поменяв буквы в надписи на её кабинете, чтобы вместо Dr Teremin получилось её прозвище. В коридоре потом собралась целая толпа – всем было интересно, как она отреагирует. Она улыбнулась, да так и оставила на двери наш вариант.

Линдеманна очень красила улыбка, но улыбался он редко и недолго. И сейчас лицо его быстро омрачилось, словно из памяти выплыла грозовая туча и заволокла все светлые мгновения прошлого.

– Очень обидно, что её переманили к себе англичане, – его яркие глаза вспыхнули голубым пламенем за стёклами очков. – Они ужасно поступили с ней. Использовали, а потом избавились от неё. Но наука посмеялась над ними. Эти бюрократы думали, что смогут восстановить её результаты, но не тут-то было.

– Да, я слышал, что под её руководством было создано оружие невиданной мощи, но секрет его так и не раскрыли, – изящно очерченные губы Гляубица изогнулись в саркастичной улыбке. – Правда мне казалось, что слухи эти несколько преувеличены.

– Ничего подобного, – возразил профессор. – Это оружие на самом деле существовало. И я смог переоткрыть его секрет. В отличие от британского агента, которому тогда поручили украсть данные у фройляйн Термин, я достаточно хорошо знаю физику, чтобы воспроизвести её эксперимент. Я ведь и с герром Виндмюллером успел познакомиться. Исключительного таланта был физик. А они его убили. Вот она, британская благодарность.

Гляубиц изумлённо поднял левую бровь и посмотрел прямо в лицо Линдеманну. Глаза его широко раскрылись. Теперь они казались янтарными, как у кота.

«На коммунисток такой взгляд должен действовать безотказно, но сейчас ему лучше было бы смотреть на дорогу, а не на меня», – отметил про себя профессор, мысленно посмеиваясь над наивными охотничьими уловками штандартенфюрера.

– Но ведь герр Виндмюллер покончил с собой, – растерянно начал Гляубиц, – у него был нервный срыв или нечто в этом роде. Об этом написали во всех газетах.

«Эсэсовец, который верит газетам, – сокрушённо подумал Линдеманн. – До чего мы дожили!»

Он снова впал в пессимизм, лишь ненадолго развеянный удачным упоминанием штандартенфюрера о научных достижениях фройляйн Теремин. Но промолчать он не мог – пройти мимо глупости и невежества, не попытавшись хоть как-то уменьшить их, было выше его сил.

– Да, все газеты написали, что герр Виндмюллер выстрелил себе в голову из своего любимого крупнокалиберного браунинга, – спокойно заговорил профессор лекторским тоном, – но почему-то в его черепе обнаружили пулю совсем другого калибра. Как будто в него стреляли из дамского пистолета.

Руки штандартенфюрера сжали руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. Лицо его неуловимо изменилось – он выглядел теперь старше и мудрее, чем в начале поездки.

– Откуда вы знаете, какого калибра была пуля? – спросил он тихо.

Линдеманн снова почувствовал необоснованную надежду.

– После войны родители герра Виндмюллера перевезли его останки на родину. Они не поверили в его самоубийство и заказали криминалистическую экспертизу. Я навещал их несколько раз, и они мне всё рассказали.

Март 1914

Колёса поезда весело стучали, лучи мартовского солнца сияли на серебристых вагонах, рельсы, прорезая свежую зелень, сливались у горизонта в одну яркую блестящую линию, как будто указывали дорогу в волшебную страну. «Голубое пламя» возвращалось в Лондон. Поездка опять вышла нештатная – был четверг, а не пятница – нужно было срочно доставить высокое начальство на встречу с японской делегацией, назначенную на завтра в лондонском ВЦ.

Выловить и откомандировать в столицу всё начальство в полном составе оказалось задачей непосильной – Пауль в последнее время так увлёкся особенностями произношения в корнском языке, что наотрез отказался ехать в Лондон. Как раз в эту пятницу в одном из местных шахтёрских посёлков намечался фестиваль, где должны были собраться старожилы из окрестных хуторов. Пауль не оставлял надежды, что кто-нибудь их них вспомнит, как именно говорили на корнском их бабушки и дедушки, и сможет повторить их акцент.

Пауль кооперировался с Мортимером, стараясь привязать свои этнографические вылазки к его астрономическим поездкам. У Мортимера появилась машина – роскошный Паккард с гусеницей Кегресса, идеально подходивший к кельтскому бездорожью. Зарплата управляющего гестхаусом вполне соответствовала его компетенциям топ-менеджера, поэтому стоило Кларе заметить мужу, что Дженни уже достаточно подросла и можно возобновить общесемейные наблюдения за звёздным небом, как он тут же купил внедорожник – такой же, как у российского императора, в чьей необъятной империи с дорогами дела обстояли ещё хуже, чем в Корнуолле.

В императорскую комплектацию Паккарда помимо съёмных гусениц входили ещё зимние полозья, как у саней, но от них Мортимер отказался – снег был в здешних краях большой редкостью. Подростки гордо рассказывали карапузам истории о том, как «я ел белую крупу с неба, когда был совсем маленьким, и она таяла на языке», а малыши мечтали, что и на их детство придётся хотя бы один снегопад.

С большим трудом Вера и Мардж уговорили Смита ехать вместе с ними и частично компенсировать спровоцированный Паулем гендерный дисбаланс. Этой весной начальник службы безопасности изменил своё отношение к Корнуоллу – если раньше он был убеждённым городским жителем, то теперь стал ценить скромные прелести сельской местности, в особенности возможность спокойно пострелять по мишеням из крупнокалиберного оружия, не опасаясь гнева возмущённых пальбой соседей. В своём кабинете в Кембридже-16 он собрал такую внушительную коллекцию револьверов, карабинов и винтовок, как будто готовился оборонять вверенную ему территорию от вторжения марсиан. В эти выходные он планировал пристрелять новый карабин Пурди.

– Мистер Смит, пожалуйста, очень вас прошу, без вас мы никак не справимся. Японцы не захотят обсуждать серьёзные вещи с дамами. У них на Востоке женщин до сих пор за людей не считают, – Мардж пошла в очередную атаку, пустив в ход самую тяжёлую артиллерию: её широко распахнутые глаза жалобно смотрели на него, а коралловые губки надулись, образуя похожую на сердечко фигуру. – Во время поездки мы с Вера будем развлекать вас приятной беседой. Не будем шептаться друг с другом, честное слово.

«Съедят меня живьём», – подумал Смит и согласился.

До восемнадцати лет он учился в интернате для мальчиков и ни разу не разговаривал с девушкой. Он знал, что где-то, далеко-далеко за стенами школы, живут волшебные создания с нежным голосом, ласковой улыбкой и приятными чертами лица. По непроверенным слухам они относились к тому же биологическому виду, что и он сам. Но когда он украдкой смотрел на девушек в поезде, увозившем его в интернат в начале учебного года, он не мог поверить, что они тоже люди. Втайне он считал их лукавыми эльфами, которые только изображают из себя людей, обманывая доверчивых смертных своим безобидным видом и отзывчивым нравом. Под маской красоты и невинности они скрывали свои истинные цели, недоступные ограниченному человеческому уму.

Хотя среди учеников в интернате процветали романтические отношения, Смитом никогда никто не интересовался – он был недостаточно миловидным. Сам он был скорее рад этому обстоятельству и старался свести к минимуму общение с однокашниками, чтобы ни в ком не возбудить излишнего внимания к своей особе. Молчаливый и замкнутый, всё свободное время он проводил в библиотеке, а в старших классах увлёкся математикой. Он достиг в ней заметных успехов и смог получить стипендию в Кембридже, став вторым рэнглером в своём выпуске. На тот момент он уже понял, что академическая карьера его не интересует, поэтому не особо бился за первое место.

– Как здорово, что вы поехали с нами, мистер Смит, – Мардж, как и обещала, не оставила его своим вниманием.

Она и Вера сидели на одном диванчике, Смит – на другом, между ними стоял откидной столик с чайными принадлежностями. Вера приподняла заварочный чайник и стала осторожно разливать чёрный, с бергамотом, чай по трём вычурным ёмкостям из коллекционного немецкого сервиза. Эти сосуды походили на обычные чашки примерно так же, как дракон – на дождевого червяка. Радужного цвета фарфор, будто сделанный из перламутра, украшали золотые узоры и японские миниатюры. Изящные девушки и юноши в кимоно томно обмахивались веером, укрываясь от солнца под зонтиком; у ног их распевали райские птицы, а над головами расцветала сакура.

Поезд иногда наклонялся на поворотах, поэтому Вера не стала наполнять чашки доверху. Смит осторожно взялся за причудливо изогнутую ручку, поднёс свою чашку ко рту и сделал глоток.

Это была далеко не первая чашка чая, которую он выпил во время поездки. Не то чтобы его мучила жажда, но чайная церемония помогала ему держаться естественно и непринуждённо хотя бы внешне – под взглядами Вера и Мардж он нервничал так, как будто сидел не в уютном вагоне, а в южноафриканском вельде под прицелами винтовок невидимых буров. И если против буров ему помогала нехитрая техника безопасности «третий не прикуривает», которую Смит довёл до логического завершения, напрочь бросив курить, то здесь он чувствовал себя абсолютно беззащитным.

– Согласись, Вера, что мистер Смит идеально подходит для переговоров с японцами, – с этими словами Мардж обернулась к Вера, призывая её в свидетели. – У вас, мистер Смит, совершенно азиатская внешность. Волосы и глаза чёрные, кожа смуглая, а усы и выражение лица как у Чингисхана.

«Началось!» – сказал про себя Смит.

– Мардж, ты что, японцев никогда не видела? – подхватила мячик Вера, отбивая подачу Мардж. – Какой Чингисхан? Ничего общего! У них очень приятное выражение лица, они же не хунхузы. Мистер Смит, не слушайте её, вы совершенно не похожи на японца. Да и с ростом тоже нестыковка. Японцы – среднего роста, примерно как я. Вы на их фоне просто пожарная каланча.

Вера на своём веку повидала достаточно японцев с самым разным выражением лица – во время Русско-японской войны она служила сестрой милосердия. Но сейчас ей не хотелось вспоминать о войне, а хотелось немножко подразнить мистера Смита – он был такой симпатичный и так забавно хмурился каждый раз, когда они с Мардж начинали его вышучивать.

– Нет, Вера, ты ничего не понимаешь, – мячик снова был на стороне Мардж. – Мистер Смит выглядит как хорошо законспирированный японский агент. Конечно, чистокровные японцы ростом пониже, но разведчиками обычно становятся полукровки. Мама – японка, папа – англичанин. Выражение лица – дело наживное, шпиону полагается носить разные личины. Признайтесь, мистер Смит, я вас раскусила. Вы – японский шпион и служите микадо!

– Мисс Брайдсфри, я вырос в Англии, как я могу быть японским шпионом?

– Это ничего не значит, – возразила Мардж. – Вы могли присвоить себе чужую личность с другим прошлым.

– Но я с шести лет жил в английской школе – мои соученики могут подтвердить, что я – это я, а не самозванец. Например, небезызвестный вам Фрэнсис Хей Маултон учился вместе со мной, спросите у него.

Это была точно рассчитанная контратака. Мардж покраснела и ушла в туалетную комнату пудрить нос и восстанавливать душевное равновесие. С Фрэнком она познакомилась недавно – меньше месяца назад, но ей казалось, будто она знает его всю жизнь. Остальные кавалеры сразу словно перестали существовать, и Мардж искренне удивлялась, как она могла серьёзно сравнивать их друг с другом, пытаясь определить лучшего. Все они были худшими, теперь ей это было очевидно. Лучшим мог быть только Фрэнк.

Как только Мардж ушла, Вера словно подменили – взгляд её стал сосредоточенным, шутливый тон пропал. Она передвинулась на краешек дивана и наклонилась поближе к Смиту. У неё явно имелось к нему важное дело. Смит расслабился – ему всегда было удивительно легко ладить с ней, когда она включала «деловой режим».

– Что вы можете сказать про Фрэнка? – тихо спросила она. – У меня сложилось впечатление, что он жуткий бабник. Не хотелось бы, чтобы он разбил сердце нашей Мардж.

«Бабник – это ещё мягко сказано», – подумал Смит. Уже в школе Фрэнк был необыкновенно популярен – он всегда первым инспектировал «свежее мясо», как называли новеньких школьников. Их интернат пользовался заслуженной славой одного из лучших учебных заведений Англии, и амбициозные родители часто переводили туда своих детей из других, не столь известных школ. В начале учебного года Фрэнк выбирал самого смазливого школьника из вновь прибывших, и пару-тройку месяцев они были не разлей вода. Потом Фрэнк терял к ним личный интерес, но продолжал защищать друзей от старшеклассников, и уроки он помогал им делать, так что его отвергнутые пассии, как правило, не сильно обижались на него.

– Он красивый мужчина и пользуется вниманием женщин, – дипломатично ответил Смит. – Но ему уже за тридцать, и он вполне может остепениться. Такая необыкновенная девушка как мисс Брайдсфри способна пробудить в нём тягу к семейной жизни.

– Смит, вы совершенно не умеете врать. Вы говорите мне всё это, а на лице у вас ясно написано беспокойство за судьбу крошки Мардж.

– Фрэнк – честный человек, – возмутился Смит. – Он никогда не обманывал девушек. Если у него нет серьёзных намерений, он не будет подавать ложные надежды.

– Смит, вы же понимаете, что люди не всегда слышат то, что им говорят. Он честно скажет Мардж, что не настроен на долгосрочные отношения, а она так же честно пропустит его слова мимо ушей.

Вера вздохнула и сжала руки, до этого спокойно лежавшие на коленях. У неё были тонкие кисти с маленькими пальчиками. Когда она волновалась, пальцы как будто начинали жить своей собственной жизнью, то сплетаясь вместе, то снова разъединяясь.

– Ладно, забудем об этом разговоре, – сказала она через минуту. – Мардж – взрослый человек, и сама разберётся, что ей делать. Будем надеяться, что она сохранит своё сердце в целости.

Вера снова задумалась – Смиту показалось, что мысленно она перенеслась в те времена, когда сама была такой же окрылённой, как Мардж сейчас, и смело искала своё счастье. Лицо её вдруг стало юным и беззащитным, словно в прошлое вернулось не только её сознание, но и тело. Впервые за всё время их знакомства Смит задал себе вопрос, сколько же ей на самом деле лет.

От автора

Продолжение следует. Роман будет выкладываться отдельной книгой по главам по ссылке https://author.today/work/441709