Где молчат стрекозы

Глава 1

Вика никогда не любила юг, пока не увидела это место.

Старенький «Рено» отца, пропахший табаком и машинным маслом, устало фыркнул и заглох у покосившегося шлагбаума с надписью «Озерное. Турбаза закрыта». Дальше начинался проселок - две песчаные колеи, уходящие в сосновый бор. Пахло разогретой хвоей и медовым, уже начинающим подгнивать разнотравьем июля.

- Ну и глухомань, - мать вышла из машины, потянулась и с тревогой посмотрела на заколоченный фанерой фасад сторожки. - Дань, может, ну его? В Мезмай вернемся, там домики сдают… Отдохнём цивилизованно.

Отец уже выгружал из багажника рыбацкие снасти и глаза его горели в предвкушающем азарте Спиннинг звякнул колокольчиком, садок глухо стукнул о колесо.

- Тань, я предоплату уже внёс и договорился. Мужик сказал - ключи под крыльцом. Дом нормальный, баня есть. А что безлюдно - так даже лучше. Ребенку полезно побыть в тишине и на природе.

Отец оглянулся на Вику, и та машинально ссутулилась. Ей было тринадцать, и в этом возрасте любое родительское "полезно" ощущалось как приговор.

Дом нашелся метрах в двухстах от шлагбаума, если идти вниз, к воде. Старый, но крепкий сруб из потемневшей сосны, высокая мансарда, терраса с видом на озеро. Крыльцо действительно скрывало под собой чуть тронутый ржавчиной ключ. Мать долго гремела замком, а Вика стояла, прижимая к груди рюкзак, и смотрела на воду.

Небольшое, почти круглое озеро лежало в низине, окаймленное зарослями рогоза и плакучих ив. Ветви ив гнулись к самой воде, полоскали в ней кончики листьев. В центре озера вода казалась почти черной, там, наверное, было глубоко. Но у берега она светлела, становилась прозрачно-янтарной, как крепкий чай. Песчаное дно просматривалось на несколько метров, и это успокаивало.

Почти.

Что-то мешало ей расслабиться. Какое-то несоответствие засело занозой в подсознании, которую она не могла ухватить. Вика прищурилась, скользя взглядом по гладкой, как зеркало, поверхности, по ивам, по стрекозам…

Стрекозы.

Их было много, десятки, если не сотни. Они висели в горячем воздухе, сверкая слюдяными мозаичными крыльями, рывками перелетали с тростинки на тростинку. Самые обычные стрекозы, плоские, с бирюзовым отливом на хитиновых спинках. Они сновали над водой, замирали, падали вниз, почти касаясь брюшком отражения, и взмывали обратно.

"Красиво", — подумала Вика. И тут же поняла, что ее царапнуло.

Не было слышно их крыльев.

Она не раз видела стрекоз на подмосковной даче и знала этот звук - сухое, стрекочущее шуршание, похожее на треск. Здесь же, в двух шагах от воды, стояла абсолютная, ватная тишина. Стрекозы двигались беззвучно.

- Вик, заходи! - крикнула мать с крыльца. - Вещи разберем, и ужинать.

Она моргнула, отвела взгляд от воды, и наваждение спало. В уши тут же ворвались звуки: ветер зашелестел в кронах сосен, застрекотали цикады и заскрипели половицы под родительскими шагами.

Показалось. Это от усталости, Вика с силой потерла лицо.

Она закинула рюкзак на плечо и решительно пошла к дому, спиной чувствуя, как сотни фасеточных глаз провожают ее, отражая закатное солнце.

Первая ночь прошла спокойно, если не считать храпа отца за стеной и странного ощущения духоты, несмотря на распахнутое окно.Воздух в мансарде стоял плотный, спертый, пахнущий тиной. Вика ворочалась до трех часов ночи, то проваливаясь в липкую дремоту, то выныривая из нее с колотящимся сердцем, но утро встретило ее солнечным светом, запахом блинов и беззаботным щебетом какой-то пичуги за окном. Все страхи сразу показались глупыми и детскими.

После завтрака отец сразу ушел на дальний конец озера - там, по слухам, брал лещ. Мать устроилась в гамаке с книгой и явно настроилась на длительный отдых. Вика взяла полотенце, намазалась кремом с SPF-кой и пошла к воде выгуливать новый купальник.

Идти было недалеко - метров пятьдесят по тропинке, утопавшей в траве. Рогоз стеной поднимался выше ее головы, шуршал, поскрипывал и покачивал коричневыми бархатными "свечками". Чем ближе к берегу, тем мягче становилась земля под ногами и явственнее пахло застоявшейся водой, сладковато и тревожно.

Она вышла на песчаный пятачок, который вчера заприметила как место для купания. Песок здесь был мелкий, почти белый, и очень мягкий. Ноги утопали в нем по щиколотку. У кромки воды лежала старая, выбеленная солнцем коряга, похожая на оленя.

Стрекозы вились над лилиями у самого берега, замирали на травинках и, передохнув, продолжали свой быстрый и завораживающий полёт. Вика села на корягу и стала смотреть.

Они действительно были красивы. Крупные, с удлиненным брюшком, отливающим синевой и зеленью. Крылья - прозрачные, с темными прожилками, как старинные витражи. Стрекозы висели в воздухе, поворачивая головы, и их глаза переливались всеми цветами радуги.

"Интересно, они меня видят?"

Девочка протянула руку, думая, что стрекоза улетит. Но та, поколебавшись мгновение, опустилась ей на указательный палец.

Вика замерла. Лапки у стрекозы были цепкие и чуть колючие. Крылья замерли, перестав вибрировать, и теперь она могла рассмотреть их подробнее: тончайшая ячеистая сеть, похожая на иней. Стрекоза повернула голову, и Вика увидела в ее глазу свое крошечное, искаженное отражение, будто смотрела в металлический шарик.

И в этот момент она услышала голос.

Но не ушами, а где-то внутри головы, в затылке, мягкий, как дуновение теплого летнего ветерка, шепот:

"Приди к нам…"

Вика вздрогнула и дернула рукой. Стрекоза взлетела, но не улетела далеко, зависла в метре, на уровне глаз.

"Причудилось", - подумала она. - "Жара. Перегрелась".

Она натянуто улыбнулась и пошла к воде. Стянула сарафан, оставшись в купальнике, зашла в озеро. Вода оказалась приятно-теплой у берега и обжигающе-холодной на глубине. Дно уходило вниз полого, песок был плотным, без ила. Пахло озоном и рыбой.

Она поплыла. Отплыла метров на десять, перевернулась на спину и замерла, раскинув руки. Солнце светило сквозь сомкнутые веки оранжевым. Вода мягко держала ее, баюкала. Хорошо-то как.. Тихо. Спокойно.

"У нас лучше…"

Вика открыла глаза и ушла под воду. Вынырнула, закашлявшись, протерла лицо. Сердце колотилось как бешеное.

Над ней, совсем низко, кружили три стрекозы. Они двигались синхронно, описывая плавные восьмерки, и их тени скользили по воде вокруг Вики, не касаясь ее.

Она поплыла к берегу судорожными, размашистыми гребками, выбралась на песок и села, обхватив колени. Кожа покрылась мурашками, хотя солнце пекло нещадно.

- Вика, ты чего? - мать подошла со стороны дома, держа в руке книгу и заложив палец между страниц.

- Ничего. Просто вода холодная.

Мать присела, потрогала воду ладонью и пожала плечами.

- Нормальная вода. Парное молоко, я бы сказала. Пойдем, я окрошку сделала.

Вика оглянулась на озеро. Стрекозы исчезли. Только круги на воде расходились там, где она только что плыла. Будто кто-то нырнул следом и теперь смотрел снизу, из-под воды.

Следующие три дня стояла жара. Градусник на террасе показывал тридцать четыре в тени, воздух плавился, дрожал над песком. Купаться расхотелось, после того случая Вика держалась от воды подальше, объясняя это тем, что обгорела. На самом деле ей было страшно.

Но страх этот был странный. Она не боялась утонуть или встретить водяную змею. Она боялась того, что звучало у нее в голове. Боялась, что голос вернется. И одновременно - в самой глубине, там, где темно и честно, - она ждала его.

Отец ловил рыбу, мать читала, Вика слонялась по участку, собирала малину в зарослях у забора, листала старые журналы «Наука и жизнь», найденные на чердаке. Спала она плохо. Ей снилось всегда одно и то же: она стоит на дне озера, а над ней толща воды, и солнечный свет проникает сквозь нее золотистыми столбами, и песок под ногами мягкий, как перина, и так хорошо, что просыпаться не хочется.

Утром пятого дня она нашла в сарае старый аквариумный сачок на длинной бамбуковой ручке. Идея возникла спонтанно: наловить головастиков, рассадить по банкам, понаблюдать за их разхвитием и трансформацией. Детское и безобидное занятие. Оно позволяло подойти к воде с прагматичной целью, не чувствуя себя беззащитной.

Вика надела кепку, взяла сачок и пластиковое ведерко и пошла к дальнему берегу, туда, где озеро мелело и переходило в заводь, постепенно превращавшуюся в болото. Рогоз там стоял плотной стеной, вода цвела, и на мелководье, по логике, должна была кишеть жизнь.

Было около полудня. Солнце стояло в зените, испарив тени. Вика ступала по шатким трясучим кочкам, стараясь не зачерпнуть воды в кроссовки. Пахло гнилью, чем-то кислым, как из банки с солеными огурцами, которую забыли открыть вовремя. Но запах не отталкивал, он казался неотъемлемой частью этого места, естественным, как дыхание.

Она опустила сачок в воду и медленно повелa им вдоль берега. Ведерко она поставила на кочку и почти сразу о нем забыла.

Стрекозы появились снова. Они окружали ее, садились на рогоз, на ручку сачка, на кепку. Одна, самая крупная, с малахитовым брюшком, села на плечо. Вика замерла в тягуче-тревожном и одновременно сладком с замиранием сердца ожидании.

"Мы тебя ждали…"

Голос звучал отчетливее и сильнее, чем в прошлый раз. Он не был похож на человеческий, скорее напоминал звон или вибрацию, которую мозг сам переводил в слова. В нем не было угрозы, лишь приглашение и только ласка.

- Кто… вы? - сглотнув тягучую слюну, прошептала Вика.

"Мы здесь. Под водой. Там лучше. Там нет жары. Там мягко…"

Она посмотрела на воду. В заводи, среди ряски, та темнела, но все еще просматривалась насквозь. Песок, камни, пустые раковины. Ничего необычного.

И вдруг там наметилось какое-то движение.

Из глубины, где дно резко обрывалось в темноту, поднималось что-то белое. Сначала ей показалось, что это большая рыба с бледной чешуей. Но потом она разглядела очертания. Рука.

Человеческая рука тянулась к поверхности, медленно, гибко и плавно, как колышущаяся неспешными подводными течениями водоросль. Пальцы были длинные, тонкие, с прозрачными перепонками между ними. Хрупкое запястье обвивала нитка с бирюзовыми бусинами, похожими на глаза стрекоз.

Вика не могла пошевелиться, сердце заколотилось, ноги приросли к кочке. Воздух стал густым, как вода, она дышала с трудом, каждый вдох давался с усилием. Рука приближалась, и одновременно весь мир вокруг замедлялся, звуки растягивались, превращаясь в низкий гул.

"Иди к нам… Мы так тебя любим…"

Рука почти коснулась поверхности воды, когда сзади раздался треск. Кто-то ломился сквозь рогоз.

- Вика! Вика, да твою ж мать!

Отец схватил ее за плечо и рывком развернул к себе. Лицо у него было красное, потное, в глазах плескалась паника и ярость.

- Я тебя обыскался! Ты что, оглохла?! Я ору, ору, а она стоит как…

Он замолчал, глядя на воду. Вика проследила за его взглядом.

Никого. Только круги расходились по поверхности. И стрекоза сидела на ручке сачка, глядя на них пустыми бирюзовыми глазами.

- Пошли домой, - голос отца стал тихим, почти хриплым. - Сейчас же.

И он потащил ее к дому, не оборачиваясь, а она шла, спотыкаясь, и чувствовала, как внутри что-то жалобно сжимается -обида и странное чувство тоски и потери.

Ведерко она забыла на кочке. Вика вспомнила о нем, только когда легла спать и поняла, что завтра придется идти за ним.

В животе потеплело от этьой мысли.

Шестой день стал переломным.

Утром отец уехал в Мезмай за продуктами и бензином, сказал, что вернется к обеду. Мать, умаявшись на жаре, прилегла после завтрака и уснула крепким и здоровым сном. Вика осталась одна.

Она знала, что идет не за ведерком. Знала с того момента, как проснулась,с первой же мыслью, пришедшей изсумрака на границе сна и яви. Голос говорил с ней всю ночь. Он не угрожал, не приказывал, просто рассказывал разное. Как мягок белый песок на дне, как красивы подводные сады из элодеи и роголистника, что солнце под водой не жжет, а гладит, что там нет времени, страха и боли, только любовь, тепло, ласка, покой и безмятежность.

Она вышла из дома в полдень. Солнце висело прямо над головой, воздух звенел от зноя и цикад. Было безветрено.

Тропинка к заводи была протоптана еще вчера - ею, а потом ломившимся отцом. Вика шла босиком, радуясь ступнями теплой, сухой земле. В руке она держала старый сачок, машинально захватила с крыльца, сама не зная зачем.

Стрекозы ждали.

Они висели над водой плотным облаком, их было много - сотни, а может, тысячи. Воздух рябил от их прозрачных крыльев, свет преломлялся в них, рассыпался радужными искрами. Это было настолько красиво, что у Вики перехватило дыхание.

Она подошла к кромке воды и остановилась.

"Пришла…"

- Да, - сказала она вслух.

"Смотри…"

Вода у ее ног пошла рябью и начала светлеть, будто кто-то включил под дном мощный прожектор. Песок засиял, каждая песчинка стала видна с ослепительной четкостью. Метр, два, три в глубину - озеро просматривалось до самого дна, как огромный подсвеченный аквариум.

И там, внизу, она увидела их.

Сначала ей показалось, что это дети. Они стояли на дне, в круге света, взявшись за руки, и смотрели вверх, на Вику. Их было пятеро или шестеро. У всех были длинные волосы, колышущиеся водорослями в воде. Бледная кожа отливала перламутром. Одежды не было, вместо нее тела облегало что-то похожее на полупрозрачный хитин, переливающийся бирюзой и изумрудом. За спинами угадывались сложенные крылья, длинные, узкие, с темными мозаичными прожилками.

И лица… У них были человеческие лица с детскими тонкими чертами. Но глаза - огромные, занимающие пол-лица, фасеточные, как у стрекоз, - переливались, вращались, отражая свет тысячью граней. И это было красиво.

Одна из них - та, что стояла в центре, - плавно подняла руку. Тонкую, с длинными пальцами, между которыми натянулась прозрачная перепонка. На запястье болталась нитка бусин, каждая бусинка - глаз. Она ласково поманила Вику.

"Ты наша сестра. Помнишь? Ты всегда была нашей. В прошлый раз ты ушла, но теперь… теперь ты слышишь нас снова. Вернись. Здесь твой дом. Здесь тебя любят так, как там никогда не будут…"

И Вика вспомнила.

Воспоминание пришло резко, как удар под дых. Ей пять лет. Они на море, в Анапе. Она плещется на мелководье, а мать с отцом о чем-то громко спорят на берегу, не глядя на нее. И вдруг дно уходит из-под ног, она делает шаг, и вода смыкается над головой. Холод, паника, соль в горле. Она тонет. И в этот моментчьи-то руки, нежные, прохладные, подхватывают ее и несут наверх. Она видит лица такие же, как сейчас, в озере. Они улыбаются и говорят: "Еще не время. Но ты вернешься. Ты наша". А потом резкий свет, воздух, крик матери, и кто-то большой хватает ее и тащит на песок.

Она выжила и забыла.

А сейчас вспомнила.

Теперь она стояла на берегу, и слезы текли по ее щекам. Все вдруг встало на свои места. Вот почему ей всегда было одиноко, а ни одна подруга не понимала ее. И вот почему ее тянуло к воде всегда, сколько она себя помнила. Она не была человеком, она была одной из них, просто потерялась. И теперь они звали ее домой, к настоящей семье.

"Иди к нам, сестра..."

Она сделала шаг. Вода лизнула ступни. Теплая, мягкая, как парное молоко.

Второй шаг. Вода по колено.

Третий. По пояс. Сарафан набрал воды и прилип к телу. Но она не чувствовала холода, только тепло и любовь. Только зов.

Вика посмотрела вниз. Те, под водой, поднялись выше, теперь они были в метре от поверхности, их руки тянулись к ней. У центральной - той, с бусами - на губах играла улыбка. Тонкие, бледные губы разомкнулись, и Вика услышала последние слова:

"Бросайся ж, дитя!"

И она нырнула.

Первые секунды были чистым и незамутненным блаженством.

Вода приняла ее, как мать принимает ребенка, мягко, бережно, всем своим существом. Вика погружалась в золотистую глубину, и страх ушел весь, до капли. Остался только покой. Такой глубокий и всеобъемлющий, какого она не испытывала никогда в жизни.

Руки подхватили ее , те самые, прохладные, с перепонками. Они гладили ее лицо, волосы и плечи. Вика открыла глаза. Вода была прозрачной, как воздух. Она видела каждую песчинку на дне, каждый лист элодеи, каждое лицо вокруг. Они были прекрасны.

Та, с бусами, прижалась щекой к ее щеке. И Вика услышала смех - не ушами, всем телом. Звенящий, хрустальный, переливающийся.

"Теперь ты с нами. Навсегда. Смотри, это твое новое тело…"

Она посмотрела на свои руки. Пальцы удлинялись. Кожа светлела, натягивалась, становилась полупрозрачной. Между пальцами прорастала тонкая пленка как утренний ледок на луже. За спиной возникло странное ощущение, сначала зуд, давление, а потом резкое облегчение. Она не видела, но знала: крылья. У нее теперь есть крылья.

Лицо менялось. Челюсти выдвигались вперед, зубы - мелкие, острые, щучьи, - прорезали десны. Глаза раздвигались, захватывая виски, фасеточная структура прорастала, меняя зрение, теперь она видела мир тысячью крошечных экранов, разбитым на фрагменты, и каждый фрагмент был полон света и цвета, невообразимых для человека.

Она становилась одной из них.

И это было счастье.

А потом они разомкнули объятия и расступились.

И она увидела дно.

То, что она принимала за песок, было костями.

Они лежали по всему озерному ложу: длинные, короткие, переломанные, целые. Черепа. Ребра. Фаланги пальцев. Тонкие, как прутики, детские лучевые кости. Ключицы, оплетенные водорослями, позвонки, похожие на белые грибы. На некоторых скелетах еще держались неряшливые ошметки плоти, бурые, размочаленные, лохмотьями колыхающиеся в подводном течении. А другие были чисты, выбелены временем и рыбами и раками до блеска, видно, лежали давно.

Десять лет? Двадцать?

Она не могла сосчитать. Они были повсюду: из песка торчали то там, то сям. У одного из скелетов, самого маленького, на костяном запястье болтался пластиковый дешевый браслет с розовой надписью "Маша". Рядом лежала кепка, точь-в-точь как у нее.

"Красиво, да?"

Голос звучал так же нежно, но теперь Вика слышала его иначе. В нем появилось что-то еще. Голод.

Она попыталась отстраниться. но руки-ноги не слушались - они двигались плавно, текуче, подчиняясь не ей, а ритму, который задавали другие. Хоровод смыкался. Она кружилась с ними в медленном танце, и берег уходил все дальше, а глубина затягивала ее, как воронка.

И тогда пришла боль.

Острая и невыносимая - внутри, в животе что-то прорастало, прорывая мышцы и разрывая ткани. Вика опустила голову и увидела, как из ее собственного тела выходят нити, белые, тонкие, похожие на корни. Они тянулись вниз, к песку, прошивали его насквозь, оплетали кости. Она врастала в дно. Прирастала. Становилась частью места - неподвижной, вечно голодной.

"Теперь ты удержишь следующего. Ты будешь шептать. Ты будешь звать. Ты будешь любить их так, как мы полюбили тебя…"

Вика закричала.

Крик вышел беззвучным, только цепочка пузырей поднялась к поверхности, к далекому, недосягаемому солнцу. Она рванулась всем телом, но корни держали крепко. Крылья за спиной бились, но поднять ее не могли, были слишком слабы и слишком молоды.

Хоровод кружился. Стрекозы-дети, призраки утонувших, вечные обитатели омута. Их лица были по-прежнему прекрасны, но теперь она видела под этой красотой другое - бездну времени, бесконечную и бессмысленную пляску на дне озера. Они не жили. Они длились. И она будет длиться вместе с ними.

Сколько? Год? Десять лет? Сто? Двести? Или?..

Пока не появится новый ребенок на берегу.

Тот, кого она позовет. Тот, кого она заманит нежным голосом и красивыми картинками, и лживыми посулами. Тот, кто заменит ее в хороводе, хотя обещанной свободы не получит и он, потому что никакой свободы не было. Был бесконечный и бессмысленный круговорот.

Она посмотрела вверх.

Там, над толщей воды, двигалась большая, неуклюжая тень. Кто-то шел по берегу и кричал. Голос пробивался сквозь воду, искаженный, но даже так родной и узнаваемый.

- Вика! Вика! Вика!

Мама.

Мать стояла у воды, сложив ладони у рта, и кричала. Отец бегал по берегу, размахивая руками. Он уже звонил, наверное, в МЧС, в полицию, куда-то еще. Они будут искать ее и, может быть, найдут тело. Вытащат на берег.

Не откачают.

Похоронят.

А то, что останется здесь, на дне, - ее новое "я", вросшее в кости, с крыльями за спиной и фасеточными насекомьими глазами, - оно будет ждать. Терпеливо. Ласково.

И когда-нибудь, через год или через десять лет, к воде подойдет другая девочка. Остановится у кромки и услышит шепот. Увидит красивых стрекоз и протянет руку.

И тогда Вика скажет ей то, что говорили ей самой:

"Иди к нам. Здесь мягко. Здесь любят. Бросайся ж, дитя…"

Солнце над озером клонилось к закату. Стрекозы вились над водой бесшумным облаком. Где гнулись над омутом лозы, и тихая песня звучала.