Фундамент из докторской
Глава 1
Сосиска, судьба и мел бесовский
Часть первая, в которой Захар Захарович подписывает договор, пахнущий ладаном и мятой
Захар Захарович, сорока семи лет от роду, с брюшком аккуратным, как хорошо набитая ливерная колбаса, и усами, закрученными с той степенью тщательности, которая выдает человека, привыкшего к порядку на прилавке, стоял сейчас посреди пустыря.
Пустырь этот находился ровно там, где в генплане Москвы красовалась жирная надпись: «Квартал «ВДНХ-Сити. Реновация-2.0 (Элит)». По факту здесь росла кривая береза, сиротливо торчала из-под снега прошлогодняя покрышка «Кама-Евро» и гулял ветер, который, по слухам, начинал дуть еще при Лужкове и никак не мог успокоиться.
— Ну и место, — вздохнул Захар Захарович, поправляя на плече видавший виды «дипломат». Еще месяц назад в этом портфеле он носил накладные на охлажденку и сменный фартук. Теперь там лежала пачка гербовой бумаги, заговоренная синим огнем, и техпаспорт на строительство двадцати пяти этажей счастья.
В том, как он оказался здесь, была своя, московская, логика абсурда.
Месяц назад в его ларьке «Колбасы от Захара» закончилась «Краковская». Пока он лазал в подвал за новой головкой, торговля остановилась, и в образовавшейся тишине к нему в окошко заглянул человек. Обычный с виду, в сером пальто, только глаза у него были разного цвета: один карий, другой будто подернутый инеем, голубой и безжизненный.
— Слышь, колбасник, — сказал человек без злобы, скорее устало. — Переходи работать в вертикальное строительство. Тут и стоять целый день надо, и народ не тот пошел — всё норовят пальцем потрогать. А там масштаб, там перспектива.
Захар Захарович тогда отшутился, отрезал гостю сто грамм «Докторской» и забыл. Но на следующий день его ларек снесли по программе благоустройства, хотя в газетах об этом ни слова не писали. Просто утром пришли люди в оранжевых жилетах, вежливо поклонились ему в пояс и через час на месте ларька была ровная, укатанная площадка.
А через неделю ему позвонили. Не на сотовый — на допотопный стационарный телефон-вертушку, который всю жизнь пылился в углу его двушки в Медведково и считался сломанным. Трубка была холодная, как лягушка.
— Захар Захарович, — сказал голос того самого двуглазого. — Вы нам подходите. У вас хватка есть. Вы тридцать лет на рынке простояли, народ знаете, с наценкой не борзели, с возвратом не скандалили. А главное — вы знаете, что такое сортность. В нашем деле без этого никак. Ждем вас в Управе.
Так он и оказался здесь. Должность ему определили странную: «Смотритель квартала (строительный)» с окладом, в три раза превышающим его лучшую месячную выручку.
Первое, что он увидел, войдя в кабинет к начальнику Управы (том самому двуглазому, которого звали, как выяснилось, Пантелеймон Кузьмич), была огромная карта Москвы, висящая на стене. Но карта была живая. По Садовому кольцу ползли маленькие светящиеся букашки, от Кремля поднимался легкий пар, а в районе Новогиреево кто-то нагло дымил черным, и это пятно росло.
— Бесы шалят, — беззаботно махнул рукой Пантелеймон Кузьмич, проследив за его взглядом. — Коммуникации старые, магические каналы еще с семнадцатого года не чищены. Трубы гнилые. То там прорвет, то тут. А мы тут с вами, Захар Захарович, должны построить новое. Чтоб красиво, чтоб людям хорошо и чтоб духам местности не обидно.
— Духам местности? — переспросил Захар, осторожно присаживаясь на край стула, обитого, как показалось, кожей какого-то очень доисторического ящера. — А вы как думали? — Пантелеймон Кузьмич развел руками, и от него запахло свежим снегом и мятой. — Москва — город древний. Здесь под каждым камнем либо клад, либо проклятье, либо просто спит какая-нибудь берегиня, которую будить нельзя — иначе она обидится и уйдет. А без нее, знаете ли, вода в трубах застаивается, и ржавчина не простая, а... ну, вы потом увидите.
— Я ж по колбасной части больше... — робко возразил Захар.
— Э, нет, — Пантелеймон Кузьмич поднял палец. — Колбаса — это вам не просто мясо. Колбаса — это гармония жиров, эмульгаторов и специй. Это баланс. Так и стройка. Здесь тоже надо смешать грунтовые воды с волей заказчика, наложить на геопатогенные зоны и приправить архитектурной мыслью так, чтоб дом стоял и радовал, а не давил на психику жильцов и не собирал по углам нечисть.
— А что, собирает? — не унимался Захар.
— А то! — Кузьмич понизил голос. — Вон, в "Москва-Сити" наверху, в шпиле, уже лет десять как гуляет кто-то. Охрана слышала, как по ночам кто-то переставляет мебель и играет в преферанс. Втроем. А никого нет. Потому что не учли при проектировке розу ветров астральных. Всё к ним с Ленинских гор и несет. Но мы отвлеклись. Задача перед вами, Захар Захарович, стоит государственной важности.
Он развернул перед Захаром чертеж. На нем был изображен идеальный квартал: дома из белого камня с витражами, широкие бульвары, фонтан.
— Красиво, — признал Захар.
— То-то же. Но есть нюанс.
Пантелеймон Кузьмич достал из стола вторую кальку и наложил поверх чертежа. На ней была изображена та же самая схема, но на месте каждого подъезда, на перекрестках и под будущим фундаментом домов были нарисованы странные знаки: вязь, круги, пентаграммы, но какие-то очень деловые, похожие на схемы электрических цепей.
— Это проект согласования с нижними и верхними слоями. Видите? Тут у нас — ход к Навьему водостоку, его перекрывать нельзя, мы сделаем технический этаж с алтарной комнатой, чисто для формальности. Здесь, под вторым корпусом — жальник древний, мордовский могильник. Духи предков, они не злые, но шумные. Попросили им на первом этаже магазин с хозяйственными товарами открыть, чтоб подешевле. Ну и лавку для поминальных блинов. Согласовали.
Захар смотрел на эти схемы и чувствовал, как его привычный мир — с санитарными книжками, плановыми проверками и скидкой на «своих» — медленно уплывает в молоко.
— А моя-то роль? — спросил он хрипло.
— Смотритель, — терпеливо объяснил Кузьмич. — Вы будете смотреть. И делать так, чтоб всё шло по плану. Чтоб экскаваторщик, когда ковшом в грунт врезается, не задел спящего василиска (они тут любят в суглинке греться). Чтоб прораб, когда арматуру вяжет, не использовал вязь, похожую на защитный круг — а то один раз так и было, вызвали духа порядка, он всю бригаду построил и заставил Устав переписывать. Чтоб цемент замешивали строго по инструкции, потому что если добавить щепотку того, что осыпается со старых стен Китай-города, получится не бетон, а монолит забвения, въехать нельзя будет — все будут забывать, куда шли.
— И где ж я всему этому научусь? — обреченно спросил Захар.
Пантелеймон Кузьмич хитро сощурился (обоими глазами сразу, что смотрелось жутковато) и протянул ему пухлую амбарную книгу в переплете из фанеры.
— Вот. Техника безопасности при проведении земляных работ на территории города Москвы с учетом геомагических и ментальных аномалий. Издание третье, дополненное. Утверждено Мосгордумой и Патриархией. Выучите. Особо обратите внимание на раздел о взаимодействии с дворовыми духами и прикормке домовых. Там всё как в бизнесе: уважение и подношения.
Захар открыл книгу. На первой странице было написано от руки корявым почерком:
«Пункт 1. Прежде чем бить сваю, спроси у земли разрешения. Если земля молчит — бей. Если земля говорит голосом, похожим на голос твоей тещи, — перекур и пересмотр проекта». — Ну, с богом, что ли, — сказал Пантелеймон Кузьмич, протягивая Захару огромную печать на шнурке, тяжелую, как гиря. — Печать эта, Захар Захарович, не простая. Если что не так пойдет, если духи забалуют или рабочая сила сопрет стройматериалы в портал какой, вы ей хлоп — и придавите бумагу. Действует безотказно. Но аккуратно, не переусердствуйте. А то запечатаете чего не надо — потом с генподрядчиком разбираться будете.
И вот теперь он стоял на пустыре, держа в одной руке портфель с печатью, а в другой — ту самую амбарную книгу. Вдалеке урчал готовый к работе экскаватор, возле которого курили трое рабочих, подозрительно похожих на леших: зеленоватые, небритые, с глазами-щелками.
Один из них, заметив Захара, сплюнул сквозь зубы и сказал напарнику:
— Гляди, новый смотритель приперся. Опять городской, в пальто. Ну, сейчас начнет права качать, цемент нюхать и духов вызывать.
— Ага, — подтвердил второй, почесывая кору вместо кожи. — С этими московскими управами только стройматериалы переводить. Не то что в нашей, в Костромской области — там порядок! Там если дух леса, так дух леса, а не эти... менеджеры.
Захар Захарович глубоко вздохнул. Вдох этот пах бензином, сырой землей и, как ни странно, тем самым ладаном с мятой, которым разило от Кузьмича.
«Ладно, — подумал он. — Была не была. Главное — план. И налаженный быт. Сначала надо этих леших расположить. Чай, не волки — в лес не убегут».
Он решительно направился к экскаватору, на ходу формулируя в голове свою первую управленческую речь. Но начал он её не с приветствия и не с нахмуренных бровей, как делали прошлые прорабы. Он начал с того, что было ему ближе всего.
— Мужики, — сказал Захар Захарович, подходя и доставая из бездонного «дипломата» сверток в вощеной бумаге. — Перекур делом, конечно, не испортишь, но на голодный желудок и духи не слушаются. У меня тут «Краковская» осталась с прошлой жизни, домашнего посола. Давайте знакомиться, что ли.
Глава 2
Геология бездны, или О том, как Захар Захарович пробил грунт
Часть вторая, в которой Захар знакомится с документацией и понимает, что чертежи — это только первая, самая лживая ипостась реальности
Бытовку ему выделили на удивление быстро. Она стояла на отшибе, возле той самой кривой березы, и снаружи напоминала обычный строительный вагончик — обшарпанный, с вывеской «Диспетчерская» и следами ржавчины, похожими на засохшие потеки крови. Но стоило Захару переступить порог, как реальность дала трещину.
Внутри оказалось несоизмеримо больше, чем снаружи. Вагончик простирался вглубь, словно чья-то злая воля вывернула наизнанку законы геометрии, заставив их служить канцелярскому удобству. Вдоль стен, уходящих в темноту и теряющихся в перспективе, высились стеллажи с папками. Пол был устлан линолеумом, рисунок которого имитировал паркет, но при близком рассмотрении складывался в повторяющийся узор из крошечных, сплетающихся в экстазе щупалец.
Посреди этого анфиладного великолепия стоял стол. На столе — лампа с зеленым абажуром, телефонный аппарат с диском, который казался сделанным из обсидиана, и масштабная модель будущего квартала, выполненная, судя по матовому блеску, из полированного обсидиана.
— Удобно, — пробормотал Захар, хотя где-то в глубине души, там, где у нормального человека теплится надежда, у него зародился холодный комок страха. Этот вагончик не был построен. Он вырос.
Он повесил пальто на крючок, и крючок одобрительно скрипнул, словно приветствуя новую жертву. Затем Захар разложил на столе бумаги.
Проектная документация представляла собой не просто чертежи. Это были свидетельства о грехах архитекторов, переплетенные с геодезическими съемками, которые, как понял Захар, проводились вслепую, на ощупь, возможно, в состоянии тяжелого наркотического транса.
Вот что гласило «Заключение по инженерно-геологическим изысканиям»:
«В результате бурения скважин глубиной до 20 метров вскрыты следующие горизонты:
- Почвенно-растительный слой (мощность 0,2 м) — пахнет мятой и трамваями.
- Суглинок моренный (мощность 3,5 м) — содержит включения валунов, битого кирпича и фрагментов нереализованных обещаний бывшего мэра.
- Известняк карбон (проектная мощность 10 м) — предполагается наличие фауны рудистов, однако по результатам сейсморазведки отмечены аномалии, интерпретированные как карстовые полости, возможно, обитаемые. Рекомендуется крепить ствол шахты молитвой и сталью.
- Далее, по неподтвержденным данным, залегают песчаники, переходящие в формацию, условно обозначенную как "Коренная порода города Москвы". Вход воспрещен. Постановление Моссовета № 666/13 от 01.01.1937 г.»
Захар перечитал последний абзац трижды. «Вход воспрещен» в геологическом разрезе — это звучало так же обнадеживающе, как фраза «Не смотрите вниз» в лифте, идущем в преисподнюю.
Но приказ есть приказ. Утром следующего дня экскаватор, который в документах значился как «HITACHI ZAXIS 470LCH», а в просторечии именовался «Черный Валли» (из-за того, что ковш его всегда был влажным, словно облизан гигантским невидимым языком), вгрызся в московскую землю.
Первый день прошел спокойно. Лешие, которых звали дядя Гриша, дядя Миша и, почему-то, Эдуард, работали споро. Вынимали грунт, грузили в самосвалы. Захар стоял в стороне с амбарной книгой и отмечал галочками пройденные метры. Грунт пах привычно — сыростью, мазутом и подземной гарью московского метро.
Проблемы начались на глубине семи метров, когда ковш экскаватора вместо ожидаемого известняка вывернул на поверхность нечто, напоминающее… творог. Творог, который разлагался тысячелетиями. Творог, в котором копошилось что-то белое и слепое.
— Глыбка! — радостно крикнул Эдуард, спрыгнул в котлован и зачерпнул эту субстанцию рукой. Он поднес ее к лицу, понюхал, и лицо его, и без того зеленоватое, приобрело оттенок молодой плесени.
— Братцы, — сказал он тихо, — а она живая. Из котлована потянуло тяжелым, сладковатым запахом. Это был не запах разложения в привычном смысле. Это был запах начала. Так пахнет ил на дне океана, куда не проникает свет. Так пахнут сны, которые снятся камням. Так пахнет то, что было до людей и будет после.
Котлован задышал.
Дядя Гриша, сидевший в кабине экскаватора, вдруг замер. Глаза его расширились, зрачки исчезли, уступив место молочно-белой пелене. Он начал раскачиваться в такт ритму, которого никто, кроме него, не слышал. Из динамиков экскаватора, вместо обычного шансона, полился низкий, вибрирующий гул, от которого у Захара заскрежетали пломбы.
— Я вижу их! — заорал дядя Гриша, высовываясь из кабины. — Они идут! Они не по лестницам, они по трубам! По канализации! Они хотят прописку! Им нужна ипотека! Им нужен подземный паркинг!
Дядя Миша, стоявший на краю котлована, начал мелко креститься, но делал это неправильно, снизу вверх, и бормотал не «Отче наш», а инструкцию по эксплуатации бензопилы «Дружба».
Эдуард все еще стоял внизу, по пояс в гнойном месиве, и смотрел на свои руки. Руки покрывались чешуей. Мелкой, перламутровой, красивой.
— Какая прелесть, — прошептал он. — Теперь я буду водяным. У меня будет свой подвал. Я буду пугать сантехников.
Захар Захарович понял: еще минута, и бригада пропадет. Они не сбегут — они растворятся в этом мороке, уйдут в эту гниль, чтобы вечно бродить по подземным этажам, ища выход в управляющую компанию.
Но внутри него, под толстым слоем страха и непонимания, вдруг заскрежетал хорошо отлаженный механизм. Механизм, который тридцать лет затачивался на рынке. Механизм, который позволял урезонить пьяного грузчика, успокоить бабушку, которой недовесили пять грамм сервелата, и не дать себя обсчитать хитрым оптовикам из Подольска.
Он выхватил из портфеля тяжелую печать на шнурке и громыхнул ею по первому попавшемуся листу бумаги. Звук получился глухим, но властным. Эхо заметалось под потолком бытовки.
— А ну, стоять! — рявкнул Захар голосом, каким когда-то объявлял акцию «Три килограмма сосисок по цене двух». — Прекратить истерику! Это вам не шабаш на Лысой горе, это стройка режимного объекта!
Эффект был странным. Гул из динамиков экскаватора стих. Дядя Гриша перестал раскачиваться и уставился на Захара осмысленным, хотя и испуганным взглядом. Дядя Миша перевернул крестное знамение обратно и начал креститься правильно. Эдуард... Эдуард посмотрел на свои чешуйчатые руки, вздохнул и принялся яростно соскребать с них налет подвернувшейся веткой.
— Чешуя, блин, — буркнул он. — А у меня завтра свидание с русалкой из Черемушек. Как я в таком виде?
— Работать надо было, а не в отстойник лезть! — отрезал Захар. Он лихорадочно листал амбарную книгу, ища раздел «Непредвиденные геологические отклонения».
Нашел. Глава 14, параграф 3: «При вскрытии гнойных, пульсирующих или шевелящихся грунтов, не предусмотренных проектом, надлежит:
1. Не допускать прямого контакта персонала с субстанцией. Запрещается нюхать, трогать и задавать ей вопросы.
2. Зафиксировать факт аномалии актом формы Г-14 (бланки актов хранятся в сейфе под иконой Николая Угодника, ключ у прораба).
3. Приостановить работы до прибытия комиссии из Мосгоргеотреста.
4. Если комиссия не может прибыть в срок до 24 часов (ввиду своей занятости в астрале), разрешается использовать метод "советской закалки": накрыть аномалию брезентом, придавить сверху бетонными плитами, прочитать вслух любой пункт СНиПа издания 1983 года (язык бюрократии оказывает угнетающее действие на низшие формы хаоса) и продолжить работы, делая вид, что так и было задумано».
Захар поднял глаза. Дядя Гриша уже пришел в себя и курил, трясущимися руками. Дядя Миша достал из-за пазухи мятый томик СНиП 2.02.01-83* «Основания зданий и сооружений».
— Читай! — скомандовал Захар. — Громко и с выражением!
Дядя Миша откашлялся и начал:
— «Расчетные значения удельного веса грунта... следует принимать... как средние арифметические... результатов определений...»
Котлован дернулся. Из глубины донесся приглушенный стон, полный разочарования. — «...для предельных состояний первой группы...» — продолжал дядя Миша, набрав обороты.
Гнойное месиво начало покрываться коркой. Белые червеобразные твари, показавшиеся было на поверхность, спешно зарывались обратно, не в силах вынести канцелярского холода советских нормативов.
— «...коэффициент надежности по грунту... принимается равным... 1,1...»
Эдуард вылез из котлована. Чешуя на его руках поблекла и осыпалась серой пылью. Он был бледен, но цел.
— Крышка, — сказал он, косясь на яму. — Как крышка люка. Слово будто нашли правильное.
— Не слово, — поправил Захар, закрывая амбарную книгу. — Правила. Вы, лешие, видите только лес да болото. А Москва, она, братцы, на правилах стоит. На документах. Это самая страшная сила.
Работы продолжились. Поверх гнойной мути, которая теперь лежала смирно, как нашкодивший пес, насыпали щебня, утрамбовали и начали заливку бетона. Бетон был особый, с маркировкой М-400 «Освященный», с добавлением настоя с Иссык-Куля и мелкого щебня с развалин старых московских церквей. При соприкосновении с гнилью бетон шипел, но схватывался намертво, превращаясь в монолит, способный сдержать не только тонны будущего здания, но и смутный, древний голод, таившийся внизу.
К вечеру котлован под фундамент первого дома был готов. Захар стоял на краю и смотрел вниз. Бетонное дно было идеально ровным, серым и спокойным. Ничто не напоминало о дневной жути, кроме легкого, почти незаметного запаха, который ветер уносил в сторону области. Это был запах чего-то очень старого, что поняло: здесь ему не рады. Здесь бюрократия, планы и графики. Здесь люди, для которых ад — это не огонь и сера, а срыв сроков сдачи объекта и акт несоответствия проектной документации.
Он достал из портфеля термос, налил себе чаю. Чай остыл и отдавал мятой — той самой, которой пахло от Пантелеймона Кузьмича.
— Ну что, Захар Захарович, — сказал он сам себе, глядя на то, как экскаватор «Черный Валли» уползает на ночевку, сверкая влажным ковшом в свете единственного фонаря. — Второй круг Данте, похоже, проскочили. Где там у нас следующий? Любострастники? Или чревоугодники?
Из котлована не донеслось ни звука. Только где-то в глубине, под толщей бетона, чуть слышно скрежетнуло — то ли камень, то ли зубы.
Захар допил чай, сплюнул в темноту и пошел в свою бесконечную бытовку подписывать наряд-допуск на завтра. В конце концов, работа есть работа. И если уж суждено строить в Москве, где под каждым слоем грунта — свой круг ада, то строить надо на совесть. Чтоб стояло. Чтоб ни одна тварь не пролезла. Чтоб людям было хорошо и спокойно. Даже если эти люди и не подозревают, на чем на самом деле держатся их уютные квартиры с видом на ВДНХ.
Глава 3
Воля к плите, или О том, как Захар Захарович принимал бетон
Часть третья, в которой реальность окончательно расслаивается на техкарту и трансцендентное, а Захар утверждает свою власть над обоими слоями
Утро встретило Захара запахом озона и жженых предохранителей. В бытовке мигала лампа дневного света, издавая тот самый звук, с каким умирают не только лампы, но и вселенные — тонкий, насекомый писк на границе слышимости.
Захар умылся водой из графина. Вода пахла хлоркой и, как ни странно, ладаном — видимо, коммуникации здесь тоже были сдобрены магическим ведомством. Он надел каску, взял амбарную книгу и вышел на объект.
Картина, открывшаяся ему, стоила того, чтобы ради нее родиться, умереть и воскреснуть в виде начальника участка.
Котлован, еще вчера зиявший гнойной раной в теле Москвы, сегодня представлял собой идеальный железобетонный скелет будущего дома. Арматурный каркас фундаментной плиты уходил вдаль, как стальной лес, как миллионы переплетенных конечностей, как материализовавшаяся воля к власти, обернутая в рифленую сталь класса А500С.
Вокруг этого каркаса, как муравьи вокруг мертвой гусеницы, копошились люди. Рабочие в оранжевых жилетах. Инженеры в синих касках. Представители стройконтроля в касках белых, чистых, словно их владельцы никогда не спускались в ад, а только читали о нем в методичках.
В углу котлована стоял человек в черном пальто, несмотря на утреннюю сырость. Он смотрел на арматуру с выражением лица, которое бывает у людей, внезапно осознавших, что Бога нет, а если и есть, то он работает в другой строительной компании.
— Захар Захарович, — сказал этот человек, не оборачиваясь. — Я из технадзора. Фамилия моя вам ничего не скажет. Важна не фамилия, важно то, что я вижу.
— И что же вы видите? — спросил Захар, внутренне собираясь. Он знал этот тип людей. На рынке таких называли «проверяющие с санстанцией». Они могли смотреть на идеально чистый прилавок и видеть там кишечную палочку, потому что кишечная палочка была у них в глазах.
— Я вижу, — медленно произнес человек в черном, — что шаг рабочей арматуры в зоне действия максимальных моментов не соответствует проекту. У вас тут 200 на 200, а должно быть 150 на 200. Это, Захар Захарович, не просто нарушение СНиПа. Это — приглашение к диалогу с бездной. С шагом 200 миллиметров темная сущность, обитающая в глинистых грунтах, сможет просочиться сквозь фундамент. Не сразу. Через пару лет. Когда дом заселят. Она будет подниматься по стоякам, шептать жильцам по ночам, внушать им мысли о тщете бытия и преимуществах ипотеки перед полным выкупом. Вы этого хотите?
Захар подошел ближе к арматурному полю. Он провел рукой по холодному рифленому пруту. Сталь пахла маслом и вечностью.
— Позовите бригадира, — сказал он спокойно.
Прибежал дядя Гриша, на ходу застегивая штаны. Вид у него был виноватый, как у лешего, которого застукали за разорением муравейника в неположенном месте.
— Григорий, — голос Захара был ровным, как бетонная стяжка. — Я тебя спрашиваю как человека, который тридцать лет в лесу прожил и должен понимать разницу между сосной и березой: почему шаг арматуры не тот?
— Так это, Захар Захарыч, — замялся дядя Гриша, — Эдуард вчера после того случая с чешуей сам не свой был. Он говорил, что ему духи велели реже класть, чтоб им, духам, свободнее было наверх глядеть. Говорит, они тоже хотят участвовать в городской жизни.
Захар закрыл глаза. На мгновение ему показалось, что он слышит музыку сфер. Но это, скорее всего, гудели провода под напряжением, которые кто-то неаккуратно протянул над котлованом.
— Слушай меня, Григорий, — сказал он, открывая глаза. В них была та пустота, которая образуется, когда человек принимает решение, равное судьбе. — Духов я вызывал? Вызывал. Я с ними чай пил? Пил, хоть и не просил. Но здесь, — он топнул ногой по временному настилу, — здесь действует не воля духов, не шепот бездны и не хотелки Эдуарда, который, кстати, вчера чуть русалку не лишился свидания. Здесь действует проект. Проект утвержден. Проект завизирован. Проект прошел экспертизу в инстанциях, о существовании которых тебе, лесному жителю, лучше не знать. Поэтому сейчас ты берешь своих орлов, и вы исправляете шаг арматуры. На 150 на 200. И накиньте сверху защитный слой не 50 миллиметров, как в проекте, а 70. Потому что, — он понизил голос, — сущность эта, может, и темная, но она, как всякая московская сущность, ленивая. Ей через 70 миллиметров лезть будет лень. Она пойдет в соседний дом, где строители сэкономили.
Человек в черном пальто одобрительно кивнул. В его глазах, глубоких, как колодцы лифтовых шахт, мелькнуло нечто похожее на уважение.
— Вы, Захар Захарович, — сказал он, — читали Ницше?
— Я читал накладные, — ответил Захар. — Тридцать лет. И знаете, что я понял? В накладных та же правда, что и в ваших философиях. Всё должно быть учтено. Всё должно быть взвешено. И если ты положил 95 грамм вместо 100, рано или поздно это выйдет боком. Не в этой жизни, так в следующей. А в следующей жизни, — он обвел рукой котлован, строителей, бетономешалки, — у нас, скорее всего, будет тот же объект, только этажом выше.
В этот момент со стороны стройплощадки донесся низкий, утробный рык. Это подъезжал автобетононасос. Он был огромен. Его стрела, сложенная сейчас, напоминала скелет доисторического ящера, готового распрямиться и выпить небо. За ним, как верблюды за караван-вожатым, ползли миксеры с бетоном. На боку первого красовалась надпись: «Бетон-Транс-Сервис. Освященная смесь М-400 "Москва-Сити-Элит"».
— А вот и он, — сказал Захар. — Субстанция. Материя. То, из чего мы будем лепить нашу новую реальность.
Бетоновоз остановился. Из кабины вылез водитель — маленький, сухой человек с глазами, похожими на две бетонные крошки. Он сплюнул на землю, и плевок задымился.
— Мужики, — сказал он голосом, которым обычно сообщают о конце света, — бетон пошел тяжелый. Я его везу от самого завода, что на Ходынке, а там, сами знаете, место гиблое. Он, может, и освященный, но освящали его, кажись, в три смены, без перерыва на обед. Так что он теперь не просто бетон, он — артефакт. С ним аккуратнее.
Началась приемка. Захар стоял у края котлована с пультом управления бетононасосом в руках. Пульт был тяжелый, чугунный, с одной красной кнопкой и тремя рычагами, которые, судя по виду, остались от пульта управления атомной электростанцией.
— Подавай! — крикнул он.
Стрела автобетононасоса вздрогнула, кашлянула соляркой и начала медленно подниматься. В ее сочленениях что-то щелкало, похоже на счеты Гейгера. Когда рукав достиг нужной точки, из него, как из жерла вулкана, хлынул бетон.
Он был серым. Он был густым. Он пах землей, кровью и, как ни странно, валерьянкой. При соприкосновении с арматурой бетон шипел и пузырился, но быстро успокаивался, обволакивая сталь, принимая форму, становясь плотью будущего здания.
Внизу, в арматурном каркасе, заработали вибраторы. Их гул заполнил всё пространство котлована. Это был не просто звук. Это была вибрация, проникающая в кости, в мозг, в самые глубокие слои подсознания. Под этот гул невозможно было думать о суетном. Под этот гул хотелось либо молиться, либо строить коммунизм, либо просто стоять и смотреть, как серая жижа заполняет пустоты, превращая хаос в порядок.
Захар смотрел, как рабочие направляют хобот насоса, как бетон растекается, как вибраторы уплотняют смесь, выгоняя воздух — а вместе с воздухом, возможно, и тех духов, которые еще надеялись поселиться в пустотах.
— Левый угол недоливают! — заорал вдруг он, перекрывая гул. — Эдуард, мать твою, ты куда смотришь! Там защитный слой оголится! Сущность через два года въедет прямо в квартиру на первом этаже!
Эдуард, который очухивался после вчерашнего, бросился с вибратором в левый угол. Бетон послушно потек туда, куда его направляла воля человека.
— А теперь правый край поднимай! — командовал Захар. — Выше! Еще выше! Вибратор не тряпкой махать — вибрируй! Чтобы каждая молекула легла как надо!
К нему подошел прораб — толстый мужчина с лицом, изъеденным не то оспой, не то печатью древнего проклятия. — Захар Захарович, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал, — а вы не боитесь? Ну, этого всего? Мы тут бетон льем, а под нами... под нами оно.
Захар посмотрел на прораба долгим взглядом. Взглядом человека, который тридцать лет отстоял за прилавком и видел, как покупатели пытаются обсчитать его на копейку, как проверяющие вымогают взятки, как конкуренты подсыпают крысиный яд в фарш.
— Боюсь, — сказал он просто. — Конечно, боюсь. Но знаешь, в чем разница между мной и тобой? Я боюсь и делаю. А ты боишься и стоишь. Бетон, он, брат, не ждет. Он схватывается. И если мы не успеем, если оставим пустоты — эти пустоты заполнятся тем, что придет снизу. Или сверху. Или сбоку. В Москве, знаешь ли, пустот не бывает.
Он отвернулся и снова уставился на льющийся бетон.
Через три часа, когда последний кубометр смеси улегся в опалубку, когда вибраторы замолкли, а рабочие попадали на землю от усталости, Захар достал из кармана термос.
— Ну что, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Фундамент есть. Первый круг ада пройден. Второй — залит бетоном. Третий... третий подождет до завтра.
Человек в черном пальто подошел к нему, протянул руку. Рука была холодной, как арматура в январе.
— Принимаю работу, — сказал он. — Защитный слой выдержан. Шаг арматуры исправлен. Темная сущность, судя по показаниям приборов, отступила на глубину, где бурит метро-2025. Вы, Захар Захарович, не просто строитель. Вы — философ. Вы поняли главное: воля к власти — это воля к бетону. К форме. К тому, чтобы остановить хаос, пусть даже на время. До следующего ремонта.
Захар пожал плечами. Он не знал, что ответить. В голове у него звучал не Ницше, а гул вибраторов, который, кажется, въелся в кости навсегда.
Он посмотрел на залитую плиту. Она была огромной, серой, мертвой и живой одновременно. В ней спала будущая Москва — с ее квартирами, магазинами, детскими площадками и темными сущностями, которым теперь придется искать другой дом. Или другой шаг арматуры.
— Ладно, — сказал Захар, допивая чай. — Завтра начнем стены. А сегодня... сегодня я, пожалуй, выпью. Один. Потому что если пить с вами, философ ты мой нафталиновый, мы до утра будем обсуждать сверхчеловека, а мне еще накладные за бетон подписывать.
Он развернулся и пошел в свою бесконечную бытовку, оставляя за спиной застывающий фундамент новой жизни, новой Москвы и, возможно, новой вселенной, где даже бездна подчиняется СНиПам.
Глава 4
Часть четвертая.в которой всё идёт по плану
Месяц пролетел как фанера над парашей.
Месяц — как один день, как одна ночь, как одна смена, которая никогда не кончается.
Месяц бетона, арматуры, перекуров и мата.
Здание росло. Сборно-монолитное. Это когда сначала льёшь, потом собираешь, потом снова льёшь.
Как жизнь. Как судьба. Как похмелье после получки.
Этажи поднимались к небу, а небо было московское — низкое, серое, в натянутых проводах, как бабушкины колготки.
Каркас торчал над пустырём, как скелет доисторического ящера, которого завалило бетоном в юрском периоде, а теперь откопали и заставили работать на оборонку.
Опалубка, леса, краны, люди в касках — муравьи, блядь, натуральные муравьи, только вместо тлей у них зарплата, а вместо муравьиной кислоты — мат.
Захар Захарович стоял на девятом этаже. Девятый этаж — это уже высота. Снизу орут, сверху орут, в голове орут. Ветер дует так, что каска съезжает на уши, а вместе с каской съезжает крыша. Но Захар держится.
Он вцепился в поручень, вцепился в план, вцепился в график работ.
— Эдуард! — орёт он вниз. — Неси опалубку, мать твою за ногу, а то щас солнце сядет, и придётся при свете прожекторов колдовать, а у меня прожектора только третьей категории, они духов не разгоняют, они только тени создают!
Эдуард внизу машет рукой. Рука чистая. Чешуи нет. Эдуард теперь каждое утро мажется кремом «Балет» — говорят, от чешуи помогает, а заодно и от русалок. Про русалку из Черемушек он молчит.
То ли свидание не задалось, то ли русалка оказалась сантехником в третьем поколении и потребовала отдельный вход с коллектором.
В Москве, блядь, всё сложно.
Арматурщики вязали сетку. Вязали быстро, как пауки, как наркоманы, как солдаты стройбата перед дембелем. Рифлёные прутья ложились ряд за рядом, шаг в шаг, миллиметр в миллиметр. Захар проверил — всё по проекту.
После того случая с технадзором он проверял лично. Каждый узел. Каждую вязку. Каждую душу, которую здесь замуруют в бетон, чтоб дом стоял крепче.
А души, они здесь были. Конечно, были. Куда ж без душ? Вон дядя Гриша — душа леса, переехавшая в город. Вон дядя Миша — душа советского СНиПа, материализовавшаяся из пыльных книг. Вон Эдуард — душа, которая сама не знает, чья она, но очень хочет быть человеческой. И Захар — душа колбасная, душа рыночная, душа московская, которая за тридцать лет привыкла к тому, что правда всегда сбоку, а истина — в весах и гирях.
И всё шло по плану. Чётко. Ясно.
Как в аптеке, где вместо лекарств — цемент, вместо рецептов — наряды-допуски, вместо фармацевтов — прорабы с лицами, которых не показывают в новостях.
Плиты перекрытий ложились одна к одной. Стены поднимались. Лифтовые шахты уходили вниз, в темноту, в ту самую гниль, которую залили бетоном, но которая, конечно, никуда не делась.
Она просто ждала. Она всегда ждёт. Тьма, она терпеливая. У неё в расписании — вечность. А у Захара — график сдачи объекта.
И вот в один прекрасный день, когда солнце висело над Москвой как переспелый абрикос, когда ветер нёс с ВДНХ запах шашлыка и космоса, когда вибраторы гудели свою бесконечную мантру, — в этот день на стройку приехали.
Чёрная «Волга». Стёкла тонированные. Номера такие, что ментов посты сами сворачивались в трубочку и уползали в кусты.
Из машины вышли люди. Их было трое. В одинаковых серых плащах. В одинаковых серых лицах. С одинаковыми глазами — пустыми, как ведро из-под краски, которую использовали для закрашивания граффити на заборе вокруг стройки.
— ГАСН, — сказал тот, что посередине.
Голос у него был скрипучий, как несмазанный кран.
— Государственный архитектурно-строительный надзор. Фамилия моя вам ничего не скажет. А если скажет — вам же хуже. Захар спустился с девятого этажа. Спускался долго.
Лестницы, лестницы, бетонные марши, запах сырости, запах страха, запах денег, которые сейчас придется отдавать. Он знал, что это случится.
Знал с того самого дня, когда подписал договор. ГАСН приходит ко всем. ГАСН — это как смерть. Только смерть забирает душу, а ГАСН забирает деньги. Или душу. Смотря какой инспектор попадётся.
— Ну, здравствуйте, — сказал Захар, выходя к ним.
За его спиной собралась бригада. Дядя Гриша, дядя Миша, Эдуард, прораб с лицом проклятым, бетонщики, арматурщики, крановщица тётя Зина, у которой усы гуще, чем у Захара, и характер твёрже, чем бетон М-400.
— Здоров, колбасник, — сказал главный инспектор.
Откуда он знал про колбасу? Да оттуда же, откуда всё знают. Оттуда, где информаторы сидят в каждой подворотне, в каждом подъезде, в каждом унитазе, который подключён к городской канализации с системой прослушки.
— Как стройка? Как фундамент? Не плывёт?
— Не плывёт, — ответил Захар.
— Сущности не шалят?
— Не шалят.
— Бетон марку держит?
— Держит.
— Акты исполнительные есть?
— Есть.
— Допуски на высотные работы?
— В наличии.
— Освящение каждого этажа проводили?
— По графику.
— Духов местности прикармливали?
— Еженедельно. Мятой и ладаном, как в инструкции.
Инспектор слушал, кивал, и с каждым кивком лицо его становилось всё темнее, всё мрачнее, всё безнадёжнее. Потому что Захар был чист. Потому что стройка была чистой.
Потому что бумаги были чистыми, а если где и была грязь — так только та, которая внизу, под бетоном, но про неё в актах не пишут.
— Всё у тебя хорошо, Захар, — сказал инспектор.
— Стараемся.
— Слишком хорошо.
— Бывает.
— Не бывает.
Инспектор подошёл ближе.
Запах от него шёл тяжёлый — как из подвала, где протекла канализация и никто не вызывал сантехников.
— Ты понимаешь, колбасник, в чём проблема? Проблема в том, что если у тебя всё хорошо, то я приехал зря. А если я приехал зря, то начальство спросит: а зачем ты ездил, бензин жёг, время тратил? Значит, надо, чтобы было не зря. Чтобы был результат. Чтобы было, за что отчитаться.
Захар молчал.
Он знал этот разговор.
На рынке это называлось «крыша».
Только там приходили другие люди, в других плащах, и говорили другими словами.
Но суть была та же.
Суть была вечная.
Суть была как гравитация — хрен отменишь.
— Сколько? — спросил Захар.
Инспектор улыбнулся.
Улыбка у него была кривая, как арматура после землетрясения.
— А ты догадливый.
— Я тридцать лет на рынке стоял.
— Ну так считай, что рынок просто сменил прописку.
Он назвал сумму. Сумма была большая. Не смертельная, но большая. Такая, что можно месяц кормить бригаду. Такая, что можно купить новый вибратор.Такая, что можно залить ещё один этаж.
— Это не мне, — сказал инспектор, видя, как Захар нахмурился. — Это в фонд. В фонд развития городского надзора. На борьбу с тёмными сущностями. На освящение документации. На повышение квалификации инспекторов, которые будут проверять тех, кто проверяет тебя. Круговорот, понимаешь? Круговорот бабла в природе.
Захар посмотрел на бригаду. Дядя Гриша сжал кулаки. Из кулаков полез мох. Дядя Миша раскрыл СНиП на странице про административные правонарушения. Эдуард побледнел и начал чесаться — чешуя, видимо, снова полезла от нервов. Тётя Зина достала из кармана разводной ключ размером с голову младенца.
— Не надо, — тихо сказал Захар.
Он сказал это не инспектору. Он сказал это своим.
— Не надо, ребята. Опустите руки. Спрячьте ключ. Закрой книгу.
— Захар Захарыч! — зашипел дядя Гриша. — Да мы их...
— Никого вы не, — оборвал Захар. — Это ГАСН. Это не духи. Это хуже. Это — система. Против системы идти — только бетон зря переводить.
Он повернулся к инспектору.
— Деньги будут завтра.
— Сегодня.
— Завтра. Сегодня у меня касса закрыта, а ключ от сейфа освящают до обеда. Без освящения не открою — сами знаете, твари попрут.
Инспектор подумал.
— Ладно. Завтра. Но чтобы к десяти были.
— Будут.
Инспектор кивнул своим. Трое в серых плащах развернулись и пошли к «Волге». Машина завелась, чихнула синим дымом и уехала. В воздухе остался запах бензина, серы и канцелярии. Бригада молчала. Все смотрели на Захара. А Захар смотрел на небо. Небо было серое. Такое же серое, как плащи. Такое же серое, как бетон.Такое же серое, как вся эта жизнь, в которой ты строишь дом, а приходят люди в плащах и говорят: «делись». — Захар Захарыч... — начал Эдуард. — Молчи, — сказал Захар. — Я сам знаю, что ты скажешь. Что это несправедливо. Что это гниль. Что это те самые сущности, только в пиджаках. Я знаю. Но ты вот что скажи: дом мы построили? — Ну... строим. — Строим. Девять этажей уже. А будет двадцать пять. И в этих этажах будут жить люди. Будут рожать детей, будут ссориться, мириться, вешать шторы, сверлить стены, вызывать сантехников, платить коммуналку. Им не будет дела до того, что мы тут отдали какому-то гавнюку в сером. Им будет важно, чтоб крыша не текла и чтоб из подвала не лезла та дрянь, которую мы залили бетоном. И если мы сделаем свою работу — они будут счастливы. А если мы сейчас начнём выяснять отношения с ГАСНом, стройка встанет. Придёт комиссия. Потом ещё комиссия. Потом проверка. Потом опечатают. А потом придут другие, и скажут: а давайте мы достроим. И достроят. Так, чтоб лишь бы сдать. И через пять лет дом поедет. В прямом смысле. В подвал. В ту самую гниль. Он закурил. Руки дрожали. — Так что мы будем строить. А бабло... бабло — это такая субстанция. Она приходит и уходит. Главное, чтоб дом стоял. — А совесть? — спросил Эдуард. — А совесть, — сказал Захар, выпуская дым в серое небо, — совесть мы зальём бетоном. Вместе с арматурой. Чтоб держала крепче. Он пошёл к бытовке. Бригада разошлась по местам. Вибраторы загудели снова. Бетон потек по рукавам. Этажи росли к небу. А небо было всё такое же серое, низкое, равнодушное. Как ГАСН. Как судьба. Как сама эта стройка, на которой каждый день приходится выбирать: или стоять на принципах, или строить дом. Захар Захарович зашёл в бытовку. Сел за стол. Достал амбарную книгу. Написал: «День ... ГАСН. Сумма такая-то. Оплатить завтра из резервного фонда. Работы продолжаются. Этаж 10 готов к бетонированию. Духи местности ведут себя тихо — видимо, чувствуют приближение зимы. Или ГАСНа». Он закрыл книгу. Посмотрел на модель будущего квартала из обсидиана. Здания на модели были красивые. Белые. Чистые. Без серых плащей. Без гнили внизу. — Ничего, — сказал Захар вслух. — Достроим. А там видно будет. Может, и ГАСН этот... тоже под землю уйдёт. К сущностям. В коллектор. Где ему самое место. За окном гудели вибраторы. Гудели, как пчёлы. Как траурный оркестр. Как сердце. Как вся эта бесконечная, бессмысленная и единственно возможная жизнь. Всё идёт по плану, мать его
Глава 5
Часть пятая, в которой Захар Захарович получает пополнение в виде шести душ, еще не вполне отделившихся от родительского кредита
Они появились утром. Шесть фигур на фоне серого неба. Шесть силуэтов, дрожащих в утреннем мареве, которое поднималось от котлована вместе с запахами бетона, мазута и вечности.
Захар стоял на краю стройки и курил. Он смотрел, как они приближаются. Рюкзаки.
Каски, купленные в ближайшем строймаркете, слишком новые, слишком чистые.
Лица — такие молодые, что хотелось перекреститься.
— Захар Захарович? — спросил тот, что шёл первым.
Голос ломался. Не от возраста — от неуверенности.
— Мы из МГСУ. Стройфак. Нас на практику прислали. На два месяца.
Захар молчал. Он смотрел на них и видел не студентов. Он видел шесть потенциальных проблем. Шесть пар глаз, которые увидят то, что видеть не надо. Шесть пар рук, которые положат трубу не туда и откроют портал в коллекторную реальность.
Шесть душ, которые здесь, на этой стройке, либо закалятся, как сталь, либо рассыплются, как старый шифер.
— Раздевайтесь, — сказал Захар.
Студенты переглянулись.
— В смысле?
— В прямом. Снимайте всё лишнее. Оставьте тело. И каски. Остальное — иллюзия. Здесь, на стройке, важно только то, что можно залить бетоном или привязать вязальной проволокой. Всё остальное — шум. Поняли?
Студенты не поняли. Но кивнули. Они всегда кивали. Их научили кивать на лекциях. Кивать — это первый навык выживания в московском строительстве.
Их звали: Саша, Лена, Дима, ещё один Саша, Коля и Женя.иИмена не имели значения. Захар называл их по номерам, как этажи.
— Эй, первый! Неси теодолит!
— Второй, проверь вертикальку на седьмом!
— Третья, не стой столбом, иди учись вязать арматуру, пока духи не научили!
Головы у них были забиты теорией. Сопромат.Термех. Архитектура. В головах шлам — так говорил Захар.
Шлам — это когда знаешь, как рассчитать нагрузку на перекрытие, но не знаешь, как отличить рабочую арматуру от конструктивной, когда на тебя сверху орёт прораб, а снизу лезет белесая муть из недр. Но были и плюсы. Они умели чертить. Они умели читать чертежи. Они умели составлять исполнительные схемы — те самые бумажки, без которых ни одна инстанция не подпишет акт скрытых работ, а без акта скрытых работ сущности из нижних слоёв имеют полное право занять подвал и требовать прописку.
Захар поселил их в отдельную бытовку. Маленькую. Тесную. Стены которой, по слухам, были сделаны из прессованной ваты, которой затыкали уши, чтобы не слышать криков из соседнего котлована, где строили торговый центр.
В бытовке пахло потом, молодостью и страхом. Страх был самым сильным запахом. Он проникал в щели, впитывался в одежду, оседал на зубах.
— Слушайте сюда, — сказал Захар, собрав их в первый день.
Студенты сидели на табуретках, вбитых в пол, чтобы их не украли духи мелкого воровства.
— Вы здесь не для того, чтобы строить коммунизм. Вы здесь для того, чтобы научиться строить дом так, чтобы он не рухнул. И не только от ветра и нагрузок. В Москве, знаете ли, нагрузки бывают разные. Есть нагрузка от снега. Есть от ветра. Есть от времени. А есть от того, что снизу. Оттуда, — он топнул ногой, и пол жалобно скрипнул, как будто подтверждая, — оттуда тоже давят. И давят сильно. Ваша задача — чертить схемы, прокладывать коммуникации и не задавать лишних вопросов. Вопросы — это роскошь. На стройке вопросы задают только тогда, когда уже поздно. Или когда хотят уволиться.
— А что там, снизу? — спросил первый Саша.
Глаза у него были голубые и чистые. Такими глазами смотрят на мир котята и будущие жертвы обстоятельств.
— Там, — сказал Захар, — там геология. А геология, она, брат, как судьба. Чем глубже копаешь, тем страшнее. Иди работай. Первая неделя прошла в режиме «учись, пока молодой». Студенты чертили. Они чертили планы этажей, разрезы, узлы, схемы армирования. Они вымеряли расстояния, записывали отклонения, составляли акты.
Работали быстро, молча, с тем отчаянием, с каким утопающий хватается за соломинку, а соломинка оказывается арматурой, торчащей из свежего бетона.
Лена — третья по нумерации Захара — прокладывала коммуникации. Трубы, кабели, короба. Всё должно было идти строго по проекту.
Потому что если кабель проложить не там, он попадёт в зону действия геопатогенного разлома, и тогда вместо интернета жильцы будут ловить сигналы из параллельных миров, а вместо телевидения — трансляции с борделей Содома и Гоморры, которые почему-то работают на частоте первого мультиплекса.
— Лена, — сказал Захар, подходя к ней в конце смены.
Она сидела на корточках, вмуровывая распределительную коробку в стену.
— Ты где трубу ведёшь?
— Как в проекте, Захар Захарыч. По оси Б, между вторым и третьим этажом.
— А защиту поставила?
— Какую?
— От сущностей. Металлическую сетку с мелкими ячейками. Чтобы не пролезли.
— А они лезут?
— В трубы? Ещё как. Им тепло, темно и пахнет электричеством. Как в утробе матери. Ты бы на их месте не полезла?
Лена задумалась. Она была умная. Закончила школу с золотой медалью, поступила на бюджет, сдавала сессии без троек. Но про сущностей в трубах ей не рассказывали на лекциях по электроснабжению.
— Я поставлю, — сказала она.
— Сегодня. А то завтра утром придут монтировать щитки, а оттуда, из коробки, будет торчать не кабель, а чей-то язык.
— Чей?
— Неважно. Важно, что он будет мокрый и липкий, и технадзор это дело не примет.
Лена кивнула.иКивать — это просто. Кивать — это как дышать.
Дима — четвёртый по счёту, специализировался на вертикальной планировке. Он ходил по этажам с нивелиром и рейкой, вымерял отметки, записывал в журнал. Однажды он замер на девятом этаже. Солнце садилось.
Тени от арматуры падали на бетон, складываясь в странные узоры — пентаграммы, свастики, иероглифы, которых не было в таблице символов Юникода.
— Захар Захарыч, — сказал он вечером, — а почему тени такие... неправильные?
— Какие?
— Ну... они не от солнца.
Захар посмотрел на него долгим взглядом.
— А ты умный, да?
— Нет, просто...
— Ты просто смотри. Смотри и молчи. Тени, они бывают разные. Есть от солнца. Есть от луны. Есть от фонарей. А есть от того, что ещё не родилось, но уже хочет родиться. Эти тени — самые опасные. Потому что за ними ничего нет. Только пустота. А пустота, она, знаешь, как вакуум? Засасывает. Дима замолчал. Он тоже научился молчать.
Молчать — это второй навык выживания в московском строительстве.
Второй Саша попал в бригаду к дяде Грише. Дядя Гриша учил его вязать арматуру.
— Смотри, — говорил он, ловко орудуя крючком. — Узел должен быть мёртвым. Как душа после третьей рюмки. Чтоб не развязался. Ни от нагрузки, ни от времени, ни от того, что там, внизу, дышит.
Саша старался. Руки у него были тонкие, неуклюжие. Проволока не слушалась, вилась, кусала пальцы до крови.
— Ничего, — утешал дядя Гриша. — Привыкнешь. У меня вон руки тоже не сразу такими стали. Сначала были лапы, а теперь — профессиональный инструмент. Смотри, какой захват!
Он сжал кулак, и из кулака полез мох.
Саша отшатнулся.
— Не бойся, — засмеялся дядя Гриша. — Это я так, от нервного. На стройке все немного с приветом. Главное, чтоб работа шла.
Коля и Женя работали в паре. Они таскали материалы, помогали бетонщикам, подносили инструмент. Их называли «два Коленьки», хотя Женя был Женей. На стройке имена вообще теряли значение. Оставались функции.
Однажды они тащили лист фанеры мимо котлована. Из котлована пахло сыростью и чем-то сладким.
— Слышь, — сказал Коля, — а чего там?
— Там фундамент, — ответил Женя.
— А чего воняет?
— Бетон так пахнет.
— Бетон так не пахнет.
— Значит, добавки такие. Освящённые.
— А-а-а...
Они пошли дальше. Из котлована кто-то вздохнул. Глубоко, утробно, как спящий кит. Коля оглянулся. Никого. Только бетон, арматура и тени. Через месяц студенты изменились.
Глаза стали глубже. Лица — жёстче. Руки — грубее. Они уже не задавали вопросов про тени и запахи. Они просто делали своё дело. Чертили схемы. Прокладывали трубы. Вязали арматуру. Заливали бетон. Исполнительные схемы, которые они чертили, были идеальны. Каждая линия — ровная. Каждый размер — точный. Каждый узел — выверен до миллиметра. Технадзор смотрел и удивлялся.
— Откуда у вас такие кадры? — спросил однажды тот самый человек в чёрном пальто.
— Из МГСУ, — ответил Захар.
— Хорошо учат.
— Учат хорошо. Но главное — они здесь учатся. У стройки. У бетона. У той, что снизу.
— И чему их учит то, что снизу?
— Терпению. Оно, снизу, вечное. Оно ждёт. И они учатся ждать. И делать. И не дёргаться.
Человек в чёрном пальто кивнул. Он понимал. Он тоже когда-то был студентом. Только тогда вместо МГСУ была другая реальность. И вместо стройки — другое место. Но суть та же. Суть всегда одна. Реальность — это чертёж. А чертёж — это реальность. Всё остальное — иллюзия.
В последний день практики Захар собрал студентов в бытовке. Они сидели на тех же табуретках. Только теперь сидели по-другому. Твёрдо. Уверенно. Как люди, которые знают, что пол не провалится, а если провалится — они знают, как чинить.
— Ну что, — сказал Захар. — Два месяца прошло. Кто-нибудь хочет спросить?
— А что там, снизу? — спросил первый Саша.
Тот самый, с голубыми глазами. Глаза уже не были голубыми. Они стали серыми. Цвета бетона. Цвета неба. Цвета правды.
— Там, — сказал Захар, — там пустота. Но пустота — это не ничего. Пустота — это потенциал. Это то, из чего всё возникает. И в чём всё исчезает. Мы строим дома, чтобы закрыть пустоту. Чтобы люди не смотрели в неё. Чтобы они жили в иллюзии, что под ними — твёрдая почва. А под ними — она. Пустота. Вечная. Бесконечная. И только бетон отделяет нас от неё. Тонкий слой бетона. И ваши исполнительные схемы. Студенты молчали. Они уже умели молчать.
— А теперь идите, — сказал Захар. — Идите и стройте. Там, где будете работать. Помните: каждый дом — это крышка люка. А каждый люк ведёт вниз. Ваша задача — чтобы крышка была крепкой.
Они вышли. Серое небо встретило их серым светом. Стройка гудела, дышала, жила. Вибраторы пели свою бесконечную песню. Бетон застывал, превращаясь в камень. А там, внизу, в пустоте, кто-то ждал. Ждал терпеливо. Ждал вечно. Ждал, когда крышка люка откроется.
Но крышка была крепкой. Студенты сделали свою работу.
Глава 6
О суетности, колбасе и природе власти
Они приехали во вторник. Вторник — день тяжёлый, это знает всякий, кто хоть раз вставал не с той ноги или пытался начать новую жизнь с понедельника, а дотянул только до вторника.
День был серый, московский, с тем особенным светом, который не то чтобы освещает, а скорее обозначает присутствие реальности, словно извиняясь за неё.
Сначала я увидел чёрные машины. Потом — людей в хороших пальто. Потом — человека с камерой, который смотрел на мир одним глазом, а другим, видимо, в вечность.
— Захар Захарович, — сказал дядя Гриша, подбегая и пахнуя мхом и волнением. — Там это... администрация. С телевидением. К нам.
Я стоял на краю котлована и курил. Курить я начал лет в сорок, когда понял, что здоровый образ жизни не спасает ни от налоговой, ни от тоски, ни от того, что снизу.
Сигарета — это маленькая палочка-выручалочка. Держишь её — и вроде не один. Дым уходит в небо — и вроде что-то остаётся после тебя. Хотя бы дым.
Я посмотрел на приближающуюся делегацию. Впереди шёл человек с лицом, которое бывает у людей, привыкших, что их слушают. Не потому, что они умны, а потому, что у них должность. Должность — это такая штука. Она как броня: снаружи блестит, внутри пусто, но без неё холодно.
Рядом с ним семенил другой человек, с блокнотом и улыбкой, приклеенной, как обои в дешёвой гостинице — вроде держится, а присмотришься — пузыри.
Замыкал шествие оператор с камерой на плече. Камера была чёрная, тяжёлая, похожая на огромный глаз циклопа. Она смотрела на мир без моргания. Такие глаза бывают у существ, которые не спят никогда. Например, у совести. Или у телевидения.
— Захар Захарович? — спросил главный.
Голос у него был поставленный, с лёгкой хрипотцой — видимо, от долгого общения с подчинёнными и произнесения тостов на банкетах.
— Я — заместитель префекта. А это — съёмочная группа. Мы готовим репортаж о программе реновации. О том, как в Москве строят новое жильё. Комфортное. Современное. Доступное.
Он говорил эти слова так, будто читал их с невидимой бумажки, приклеенной к небу. Слова были правильные.Слова были красивые. Слова были как воздушные шарики — летят высоко, а внутри пустота.
— Очень приятно, — сказал я. — Чай будете? У меня тут, правда, не апартаменты, а бытовка. Но чай горячий. С мятой. Мята своя, с нашего пустыря растёт. Духи местности рекомендовали.
Заместитель префекта посмотрел на меня с лёгким недоумением. Видимо, в сценарии не было пункта про чай с мятой от духов. Но он был человек опытный. Улыбнулся.
— С удовольствием. Но сначала — работа. Покажите нам стройку. Расскажите, как идёт процесс. Людям интересно.
Людям интересно. Эта фраза всегда меня забавляла. Кому именно из людей? Тем, кто сидит сейчас на диване и ест пельмени?
Тем, кто мечтает о квартире, но не знает, что под каждым фундаментом — либо клад, либо проклятье, либо просто спит василиск в суглинке?
Или тем, кто никогда не вязал арматуру, не месил бетон, не слышал, как стонет земля, когда в неё вбивают сваи?
Но я кивнул. Я умею кивать. На стройке кивать — это третий навык выживания.Первый — молчать. Второй — делать. Третий — кивать начальству.
Мы пошли по этажам. Я шёл впереди. За мной — заместитель префекта. За ним — человек с блокнотом. За ними — оператор с циклопьим глазом.И все молчали.
Только ветер свистел в арматуре, как в флейте, на которой играет сам дьявол, разучивая гаммы перед концом света. Я показывал им всё. Вот фундамент. Вот стены. Вот перекрытия. Вот арматурный каркас.
Вот трубы, которые студенты прокладывали так старательно, что даже сущности из нижних слоёв перестали соваться — боятся, видимо, что их заснимут и покажут по телевизору, а репутация для сущности важнее, чем для иного чиновника.
— А это что? — спросил заместитель, останавливаясь возле распределительной коробки, которую Лена вмуровала в стену.
— Это коммуникации, — сказал я. — Электричество. Связь. Интернет.
— А это? — он показал на металлическую сетку с мелкими ячейками, которой была обмотана коробка.
— Защита, — сказал я. — От незваных гостей.
— От грызунов?
— От сущностей.
Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Оператор приблизил камеру. В глазах заместителя мелькнуло что-то похожее на понимание. Или на страх. Или на то и другое вместе, что бывает у людей, которые слишком много знают, но слишком мало могут.
— Понятно, — сказал он. — Инновационные технологии. Защита от... внешних воздействий. Очень современно.
Я кивнул. Кивать легче, чем объяснять. Потом мы вышли на открытый этаж. Двенадцатый.
Вид отсюда открывался такой, что дух захватывало. Москва лежала внизу, как огромная карта, как живой организм, как сон, который никак не кончится.
Купола церквей. Башни Сити. Крыши панельных домов. Дым из труб. Люди, маленькие, как муравьи. И небо — серое, низкое, бесконечное.
Оператор встал в позу, направил камеру на горизонт.
Заместитель префекта поправил галстук, пригладил волосы, принял вид государственного мужа, созерцающего вверенные ему территории.
Человек с блокнотом застрочил, записывая каждое движение, каждое дуновение ветра, каждый вздох вечности.
— Захар Захарович, — сказал заместитель, поворачиваясь ко мне и глядя прямо в объектив, — расскажите нашим зрителям, как вам работается на этом объекте. Что движет вами? Какая главная цель?
Я посмотрел в камеру. Чёрный глаз смотрел на меня. В нём не было ни любви, ни ненависти, ни любопытства. Только холодная фиксация реальности. Реальность, которую потом смонтируют, порежут, склеят, подсветят, озвучат. И покажут людям. Которые будут есть пельмени и верить. И тут я вдруг вспомнил молодость.
Я стоял на двенадцатом этаже, перед камерой, перед чиновником, перед всей этой суетой, и думал о том, как я сюда попал.
И мысли мои потекли, как вода в старой трубе, — неторопливо, с лёгким шумом, унося с собой песок и ил прошедших лет.
Было время, когда я стоял не на этаже, а за прилавком. Колбаса, сыр, масло, молоко. Весы, гири, касса. Лица покупателей — утром сонные, днём озабоченные, вечером усталые. Я знал их всех.
Знал, кто берёт «Докторскую» для детей, кто «Краковскую» для гостей, кто ливерную — для себя, потому что дешевле. Я был частью их жизни. Маленькой, незаметной, но частью. Как батарея отопления. Как почтовый ящик.
Как дверной звонок, который иногда не работает, но все знают, что он есть.
И вот я здесь. На стройке. Начальник.
Строю дом.Для тех же людей. Которые будут есть ту же колбасу. Только теперь они будут есть её в новой квартире. Которую я построил. Если, конечно, я построю её правильно. Если сущности не пролезут. Если ГАСН не задушит. Если бетон не треснет.Если арматура не лопнет.
Если...
Если...
Если...
Я вспомнил своего отца. Он работал на заводе. Всю жизнь. Сорок лет. Делал какие-то детали. Я так и не понял, какие.
Он приходил домой уставший, пах маслом и железом, садился на табуретку, пил чай из блюдца и молчал. Мать говорила: не трогай его, он наработался. Я не трогал. Я смотрел на него и думал: неужели и я так буду?
Сидеть, пить чай из блюдца и молчать? И вот я здесь. Стою на двенадцатом этаже. Перед камерой. И молчу. Потому что говорить нечего.
Всё, что можно сказать, уже сказано бетоном, арматурой, трубами, стенами. А то, что нельзя сказать, — оно там, внизу. В пустоте. В той самой, которую мы залили, но которая никуда не делась.
Она ждёт.
— Захар Захарович? — голос заместителя вернул меня в реальность. — Вы с нами? Я очнулся. Камера всё так же смотрела. Чиновник всё так же улыбался.Человек с блокнотом всё так же строчил. — Да, — сказал я. — Извините, задумался. Молодость вспомнил.
— И что же вы вспомнили?
— Колбасу, — сказал я.
— Колбасу?
— Да. Я продавал колбасу. Тридцать лет. На рынке. А теперь строю дом. Для тех, кто её покупал.
— Красивая метафора, — сказал заместитель. — От прошлого к будущему. От простого к сложному. От колбасы — к бетону.
— От колбасы к бетону, — повторил я. — Можно и так сказать.
Оператор снял крупный план моего лица. Я постарался выглядеть философом.
Но, кажется, получилось как всегда — усталый мужик в каске, с небритой щетиной и глазами, которые видели слишком много.
Потом было интервью.
Вопросы, ответы.
Вопросы, ответы.
Как на допросе, только вежливее.
— Какие сложности?
— Разные.
— Какие перспективы?
— Хорошие.
— Что пожелаете будущим жильцам?
— Чтобы стены не сверлили без надобности. И чтобы в подвал не лазили. Там... технические помещения. Опасные.
Заместитель улыбнулся. Человек с блокнотом записал. Оператор выключил камеру. Всё.
Конец съёмок.
Конец спектакля.
Конец иллюзии.
Они уехали так же быстро, как приехали. Чёрные машины скрылись за поворотом. В воздухе остался запах бензина и власти. Власть пахнет именно так — бензином, дорогим одеколоном и лёгкой ноткой страха. Страха, что всё это однажды кончится. Или не кончится. Что ещё страшнее.
Я стоял на краю котлована и курил. Ко мне подошёл дядя Гриша.
— Ну что, Захар Захарыч, прославились?
— Прославился, — сказал я. — На всю Москву. Теперь каждый будет знать, что я продавал колбасу, а теперь строю дома.
— Это хорошо?
— Не знаю, Гриша. Не знаю.
Я затянулся.
Дым ушёл в серое небо.
— Слава, она как бетон. Сначала жидкая, льётся легко. А потом застывает. И уже не сдвинешь. Хочешь ты того или нет.
Дядя Гриша почесал затылок. Из-под каски полез мох.
— А колбаса, — сказал он, — она чем плоха? Её съел — и нету. А бетон — он навсегда.
— В том-то и дело, Гриша. В том-то и дело.
Я бросил окурок в котлован.
Он упал вниз, в темноту, и исчез.
Как моя молодость.
Как моя колбаса.
Как всё, что было до.
— Ладно, — сказал я. — Работать надо. Этаж тринадцатый завтра начинаем. А тринадцатый, сам знаешь, номер тяжёлый. Надо будет освящение по полной программе. И духов задобрить. И СНиПы почитать. И вообще...
— Сделаем, Захар Захарыч.
— Делайте.
Я пошёл в бытовку. В бесконечную, пахнущую ладаном и мазутом бытовку. Сел за стол. Открыл амбарную книгу.Написал:
«День ... Приезжала администрация с телевидением. Давал интервью. Рассказывал про колбасу и бетон. Кажется, они ничего не поняли. Но это неважно. Важно, что дом стоит. Этаж 12 готов к отделке. Сущности ведут себя тихо — видимо, испугались камеры. Или просто спят. Завтра — 13-й этаж. Помоги нам, кто может. Аминь».
Закрыл книгу. Посмотрел на модель квартала из обсидиана. Она блестела в свете лампы, как мечта, которая вот-вот станет реальностью. Или уже стала. Или никогда не была мечтой, а просто была работой. Работой, которую надо делать.
Каждый день.
Каждый час.
Каждую минуту.
За окном гудели вибраторы. Пели свою бесконечную песню. Песню о том, что всё проходит. И всё остаётся. И колбаса.
И бетон.
И мы.
Пока строим.
Глава 7
Приёмо-сдаточная, или О том, как Захар Захарович стал бессмертным
Их было ровно девяносто девять. Этажей.
Как чётки у буддийского монаха, который решил поселиться в Москве и открыть сеть магазинов экологичной еды.
Как количество бутылок коньяка, которое выпили за полгода прорабы, снабженцы и духи местности, не учтённые в смете.
Как число имён бога, которые Захар Захарович вспоминал каждый раз, когда привозили очередную партию не той арматуры.
Дом стоял.
Он возвышался над Москвой, как чёрный обелиск, как памятник самому себе, как укор тем, кто говорил, что построить девяносто девять этажей на этом месте невозможно.
А они построили.
Захар, дядя Гриша, дядя Миша, Эдуард, тётя Зина, студенты, которые давно уже стали инженерами и разъехались по другим стройкам, и ещё сотня людей, чьи имена не войдут в историю, но войдут в бетон.
Измений в проектной документации было сто тысяч пятьсот. Ровно столько, сколько волос на голове среднего московского чиновника, умноженных на количество нервных клеток, которые он теряет при виде любой бумажки, требующей подписи. Каждое изменение Захар подписывал лично. Каждое изменение он согласовывал с Пантелеймоном Кузьмичом, с духами местности, с ГАСНом, с технадзором, с пожарными, с санэпидемстанцией и с теми сущностями, которые жили в трубах и требовали отдельный вход.
— Если бы я знал, что строить дом сложнее, чем продавать колбасу, — говорил Захар в минуты откровенности, — я бы, наверное, всё равно строил. Потому что колбаса кончается, а дом остаётся. Или не остаётся? Это мы ещё посмотрим. День приёмки назначили на пятницу. Тринадцатое. Число Захар не боялся.
После того, что он видел на глубине двадцати метров, после того, как он разговаривал с сущностями, после того, как он принимал бетон от водителя с глазами-щелями, после всего этого тринадцатое было просто цифрой.
Как этаж. Как номер дома. Как сумма на банковском счёте, которая всё равно уйдёт на налоги.
С утра пошёл дождь.
Московский, мелкий, противный, из тех, что проникает под воротник, в душу и в акты выполненных работ, делая чернила расплывчатыми, а реальность — ещё более зыбкой.
Но к десяти, когда начали съезжаться гости, дождь кончился. Выглянуло солнце. Солнце в Москве — это событие. Оно бывает так редко, что каждый луч считается чудом. А тут — целое солнце. Над новым домом. Над девяносто девятью этажами. Над Захаром Захаровичем, который стоял у входа в парадную и курил.
Они приехали. Все. Префект и заместитель префекта. Пантелеймон Кузьмич с разноцветными глазами, в которых сегодня плескалось что-то похожее на гордость.Человек в чёрном пальто из технадзора — он был без пальто, в костюме, и от этого казался голым. ГАСН в полном составе — те самые трое в сером, только теперь они улыбались.
Улыбки у них были как у людей, которые получили своё и готовы получать ещё.
Представители духов местности — дядя Гриша, дядя Миша и Эдуард, одетые по такому случаю в новые каски и вычищенные робы.
Тётя Зина в платье. Тётя Зина в платье — это было зрелище, достойное отдельного упоминания в Книге рекордов Гиннесса. Крановщица тридцать лет ходила в робе, и вдруг — платье.
Москва перевернулась. Но быстро встала обратно. Потому что в Москве всё быстро встаёт обратно.Иначе не выживешь.
Были ещё какие-то люди. Много. С табличками, с бумажками, с планшетами, с важными лицами. Все хотели участвовать. Все хотели быть причастными. Все хотели, чтобы их сняли на камеру, записали в протокол, упомянули в отчёте.
Потому что причастность к большому делу — это пропуск в будущее. Или в прошлое. Или просто пропуск. В Москве без пропуска никуда.
— Захар Захарович! — закричали со всех сторон. — Идите сюда! Начинаем! Он подошёл. Бросил окурок в урну.
Урна была новая, чугунная, с вензелями и защитой от сущностей, которые любят рыться в мусоре в поисках непрочитанных писем и недопитых бутылок.
Перед входом в дом поставили трибуну. Маленькую, красную, с микрофоном. Микрофон был похож на чёрную змею, готовую ужалить любого, кто скажет не то слово. Префект поднялся на трибуну. Откашлялся. Оглядел собравшихся.
Взгляд у него был хозяйский, сытый, довольный.
— Дорогие москвичи! Дорогие строители! Дорогие все, кто собрался здесь сегодня! — начал он.
Голос лился, как мёд, как масло, как бетон, которым залили фундамент.
— Мы сегодня принимаем уникальный объект. Девяносто девять этажей. Самое высокое жилое здание в нашем районе. А может быть, и в городе. Мы не считали. Но это неважно. Важно другое. Важно, что мы построили его вместе. Мы — город. Мы — власть. Мы — народ. Мы — единый организм, который способен на великие дела!
Он говорил ещё долго. Про программу реновации. Про комфортную среду. Про новые технологии. Про то, как важно строить быстро и качественно. Ни слова про сущностей. Ни слова про гнойную муть на глубине семи метров. Ни слова про шаг арматуры и защитный слой от тёмных сил. Ни слова про ГАСН и вымогательство.
Ни слова про студентов, которые чертили схемы и вязали узлы, пока их сверстники тусовались в клубах и смотрели сериалы. Ничего.
Захар слушал и кивал. Кивать он умел. За полгода он стал профессионалом кивания.
Он кивал префекту, кивал духам, кивал сущностям, кивал технадзору, кивал своей усталости, кивал той пустоте, которая всё ещё ждала внизу.
Кивал и думал:
«Главное, чтоб дом стоял. А слова... слова улетят. Слова — это дым. А дым, он куда? В небо. А небо, оно серое. Как наша жизнь. Но дом — он белый. Красивый. Новый. Люди будут въезжать, радоваться, вешать шторы, сверлить стены, рожать детей, стареть, умирать. А дом будет стоять. Потому что мы его построили. Правильно. С душой. С матом. С бетоном. С кровью. С мятой и ладаном. С любовью».
После речей началось самое главное. Подписание актов. Стол накрыли прямо на улице, под навесом. Кипы бумаг. Папки. Скоросшиватели. Акты скрытых работ. Акты освидетельствования. Акты приёмки. Акты, акты, акты.
Захар подписывал. Префект подписывал. Пантелеймон Кузьмич подписывал. Человек из технадзора подписывал. Трое из ГАСНа подписывали. Духи местности — дядя Гриша, дядя Миша и Эдуард — поставили отпечатки пальцев. У дяди Гриши отпечатки были с мохом. У дяди Миши — с типографской краской от СНиПа.
У Эдуарда — чистые, человеческие, потому что он после той истории с чешуёй мазался кремом «Балет» каждое утро.
Подписи ставили чернилами. Чернила были особые — с добавлением ладана, святой воды и мата. Мат в Москве — это тоже магия. Он структурирует реальность. Он задаёт направление. Он помогает, когда ничего больше не помогает.
Последний акт подписал Захар. Акт приёмки объекта в эксплуатацию. Он поставил подпись, и ручка чуть не сломалась — так сильно он нажал. Потому что это был момент. Момент истины. Момент, когда стройка кончается и начинается жизнь.
— Всё, — сказал Пантелеймон Кузьмич. — Объект принят. Можно пить.
Шампанское лилось рекой. Буквально.
Кто-то привёз ящики, кто-то — ещё ящики.
Пробки летели в небо, как маленькие ракеты, как души строителей, которые наконец-то выдохнули.
Шампанское пили из пластиковых стаканчиков, из кружек, из касок, из горла. Пили все. Префект пил с дядей Гришей. Пантелеймон Кузьмич пил с человеком из технадзора.
Трое из ГАСНа пили с духами местности и тихо договаривались о следующем объекте. Тётя Зина пила с крановщиками и рассказывала, как она тридцать лет назад строила Останкинскую башню. Врала, конечно. Но красиво. Под шампанское всё красиво.
Захар стоял в стороне и смотрел. Он не пил. Он курил. Смотрел на дом, на людей, на небо.
Небо к вечеру стало тёмно-синим, почти чёрным. Звёзды зажигались одна за другой. А между ними, на девяносто девятом этаже, зажглись огни. Первые огни в новом доме. Пробники. Технический свет. Но для Захара это был свет победы. Пантелеймон Кузьмич посмотрел на Захара.
Захар посмотрел на Эдуарда. Эдуард смотрел на прибор с красным глазом. В глазах у него горел тот же огонёк. Красный. Живой. Безумный.
— Бери, — сказал Захар. — Твоя взяла.
Эдуард шагнул вперёд, взял коробку, прижал к груди.
— Спасибо, — сказал он. — Я не подведу.
— Знаю, — сказал Захар. — Ты никогда не подводил. Только чешую.
Толпа выдохнула. Кто-то зааплодировал. Кто-то налил ещё шампанского. Пантелеймон Кузьмич пожал плечами и спрятал улыбку. Префект облегчённо вздохнул. Трое из ГАСНа одобрительно закивали — кажется, они уже видели в этой истории новый источник дохода.
Поздно ночью, когда все разъехались, когда шампанское выпили, когда огни в доме погасли, Захар стоял один у подъезда.
Стоял и курил. Последнюю сигарету. Потому что завтра он уезжал. В Медведково. В свою двушку. К своей вертушке.К своей колбасе.
— Захар Захарыч, — раздался голос из темноты.
Это был дядя Гриша.
— А что с домом будет? Теперь, когда вы уезжаете?
— Дом? — Захар посмотрел на девяносто девять этажей, уходящих в чёрное небо. — Дом будет стоять. Он крепкий. Мы его построили. Правильно. С душой. С матом. С бетоном.
— А сущности?
— А сущности... сущности везде. Они и в новых домах живут, и в старых. И в людях. И в нас с тобой. Главное — чтобы дом стоял. А сущности... они привыкнут. Они московские. Они ко всему привычные.
Дядя Гриша кивнул. Мох у него из-под каски уже не лез. Привык. К городу. К стройке. К людям.
— Ну, прощайте, Захар Захарыч.
— Не прощай, Гриша. До свидания. Я ещё вернусь. Может, не на эту стройку, так на другую. А может, просто в гости. В новый дом. Квартиру себе куплю. На девяносто девятом этаже. Буду сидеть, смотреть на Москву и вспоминать, как мы это строили.
— А сущности?
— А сущности пусть в подвале сидят. Им там место. Подвал, он для того и нужен, чтоб там всякое... копошилось. А мы — наверху. На свету. В тепле. В уюте.
— В иллюзии, — тихо сказал дядя Гриша.
— В иллюзии, — согласился Захар. — Но в красивой. В московской. В нашей.
Он бросил окурок. Окурок описал дугу и упал в люк. Из люка донёсся тихий, почти ласковый стон. Сущности принимали подношение.
Захар Захарович развернулся и пошёл в темноту. К метро. К дому. К новой жизни. Которая, по большому счёту, была той же самой жизнью. Только теперь с девяноста девятью этажами за спиной. И с чувством, что всё сделано правильно.Несмотря ни на что. Вопреки всему. Благодаря всем.
А дом стоял. Чёрный на фоне чёрного неба. Светились только три окна — на девяносто девятом, на пятьдесят первом и в подвале.
В подвале горел красный огонёк. То ли Эдуард осваивал своё бессмертие. То ли сущности радовались новой прописке.
То ли просто отражение фонаря. В Москве никогда не поймёшь. В Москве главное — чтобы дом стоял. А остальное... остальное приложится. Или не приложится.Но это уже другая история
Конец.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге