Фуга промозглого ветра

История первая: ДЕВОЧКА

Осенний ветер швырял в окно пригоршни влаги. Не дождь даже, а так – сырость с облетевших деревьев. Огонек керосиновой лампы дернулся несколько раз, бросая красноватые отблески на страницы открытой книги и замер.

Я откинулся в кресле и потер глаза. Много читать ночью – вредно. А вообще не читать – смерти подобно. Поднявшись, подкинул в печь дров и посмотрел в огонь, который резво принялся пожирать буковые поленца. Зачерпнув в ведре воды и поставив чайник, я снова уселся в кресло и вытянул ноги. За окном уже давно стемнело, сквозь тучи пробивался неяркий свет месяца, с моря доносился шум – непогода разыгралась!

Наверное, я задремал в кресле, потому что чуть не свалился с него от яростного стука в окно:

- Господин учитель! Господин Гантрей! Откройте! Это я, Юрко!

Юрко - сын рыбака, окончил школу в прошлом году и дальше учиться не стал, занялся отцовским делом. Зачем рыбаку квадратные уравнения и готические поэмы?

- Что случилось? – я лязгнул засовом и запустил паренька внутрь.

- Полинка, Якубова дочка… Помните?

Я всех своих учеников помнил, их не так чтобы много… Девочка эта в последнем, четвертом классе училась. Худенькая, старательная, но не шибко умная…

- Ну?

- Этот, как его…. Припадок, во! – выдал паренек.

- Что еще за… А я-то тут причем? Это к фельдшеру надо!

- К фельдшеру Мика побежал, а Павка – к отцу Марку…

Ну да, все правильно. У нас тут пять образованных на деревню – отец Марк, я, фельдшер, урядник и писарь в управе… Клуб сельских джентльменов, мать его!

- За урядником Ден побежал, - подтвердил мои мысли Юрко.

Я, обжегшись, снял выкипевший до дна чайник, и начал собираться. Влез в сапоги и пальто, нахлобучил шляпу, долил в фонарь керосина и сказал:

- Веди!

На улице было мерзко. Ветер с гор продувал до костей, сырость и зябкость проникали под пальто, под рубашку, в самую душу.

Дом Якуба стоял недалеко от пристани – он тоже был рыбак, как и отец Юрка. Тут половина мужчин была рыбаками. Вторая половина занималась выгонным скотоводством - пастухи, в общем.

Белая рубаха Юрка мелькала во мраке, он шел прямо по лужам, особенно не заботясь о состоянии отцовских сапог.

- Пришли! – сказал он.

Это я уже понял. В доме ярко горел свет, на крыльце сидели какие-то люди, перешептываясь и крестясь время от времени.

- Учитель пришел! Учитель… - один за другим мужчины вставали и подавали мне руку для рукопожатия.

В этих глухих местах звание учителя еще пользовалось уважением…

- Что здесь произошло? – спросил я.

Ханей, усатый крепкий мужик, обладатель самого большого в деревне стада овец, развел руками:

- С дочкой Якубовой беда. Может лихорадка у нее, а может с глузду съехала, а может – тьфу-тьфу-тьфу… - Ханей перекрестился. – Нечистая сила!

- Так что там произошло?

- Охохо, это уж вы с господином Яцисом разбирайтесь. Ну и с отцом Марком, если потребуется… А мы – люди темные…

Яцис – это фельдшер. А Ханей – хитрец, однако! Очень легко свалить все на свою «темноту» и остаться в стороне. Именно на это мне и жаловался при первой нашей встрече Отто Шпац, урядник и представитель закона в этом Богом забытом месте.

Я потоптался у входа нерешительно, но тут дверь открылась и лысая башка Яциса, поблескивая пенсне и шевеля усами буркнула:

- Чего мнешься? Мне не помешает помощь адекватного человека…

Я вошел внутрь и уставился на фельдшера.

- Что тут?

- Психическое расстройство, обезвоживание, нервное истощение… Я небольшой специалист в этих делах… Нужно дать девочке успокоительное, поставить капельницу, а потом приглашать психиатра или думать, как доставить ее в город. В таком состоянии мы ее просто не довезем!

- Так в чем проблема?

- А ты полюбуйся, Гантрей, - Яцис приоткрыл дверь в комнату девочки и я заглянул внутрь.

Черт побери! Она сидела на шкафу!

Когда-то белая ночная рубашка была испачкана чем-то черным и красным, мокрые спутанные волосы ниспадали на бледное расцарапанное лицо, под глазами залегли черные круги…

- Да что это с ней? Позавчера я видел Полину в школе, она выглядела вполне здоровой…

- Ну не знаю я! – беспомощно всплеснул руками Яцис. – Я не психиатр, я фельдшер! Родители сказали – две ночи ее мучили кошмары, на третью - вот вам, пожалуйста…

На крыльце раздались гулкие шаги, и в дом вошел урядник Отто Шпац, как всегда подтянутый, собранный и громкий. В комнате сразу стало тесно от его мощной фигуры. Он расправил складки на кителе и спросил:

- Что у вас тут?

Яцис ввел его в курс дела и сказал, что нужно снять ее со шкафа и уложить на кровать, чтобы дать ей выпить успокоительное, или сделать инъекцию – как уж получится. Непробиваемый Отто только кивнул и шагнул к двери:

- Начнем, пожалуй?

Мать Полины тихонько плакала в углу, закрыв платком лицо.

Мы вошли в комнату девочки, и я сказал:

- Полина, это я, господин Гантрей, твой учитель. Зачем ты туда залезла? Спускайся, мама за тебя волнуется, и все мы тоже волнуемся…

Девочка обернулась и посмотрела на меня. Глаза ее налились кровью, взгляд казался стеклянным и бессмысленным. Она открыла рот, как будто хотела что-то сказать, но вдруг из ее горла раздался страшный, низкий рёв.

У меня волосы встали дыбом, даже Отто как-то ссутулился, не говоря уже о Яцисе.

- Снимайте ее оттуда! – сказал фельдшер.

Мы с урядником направились к шкафу, а я приговаривал всё время, больше успокаивая себя, чем ее:

- Не волнуйся, Полина, мы снимем тебя оттуда, а потом тебе дадут лекарство и ты поспишь, все будет хорошо, не волнуйся…

Как только мы подобрались к шкафу, девочка снова зарычала, а потом проговорила низким, прерывающимся голосом:

- Руки прочь от нас! Подонки, вы не смеете!

И с такой ненавистью это прозвучало, что я на секунду отшатнулся.

Отто нахмурился и протянул свои огромные ручищи, чтобы схватить ее, но Полина вдруг нечеловечески сильным прыжком переместилась в угол комнаты.

- Вы жалкие, ничтожные твари! Отто, ублюдок, ты не должен находиться здесь! Где твоя дочка, Отто? Почему ты не с ней сейчас?

Отто Шпац побледнел, но тут же совладал с собой и сказал:

- Гантрей, нужно брать ее. Иначе она навредит себе.

Яцис отер лысину и проговорил:

- Да-да, давайте-давайте…

Мы кинулись с двух сторон и сумели взять ее за руки и положить на кровать. Полина пнула меня ногой в живот, а Отто сильно расцарапала лицо.

- Сукины дети, вы не смеете! А-р-р-р-р! – она извернулась и укусила меня за ладонь, так что я чуть не выпустил ее руку, но тут Яцис подобрался с полотенцами и мы стали привязывать девочку к кровати.

Чувствовал я себя премерзко.

Полина замолчала на некоторое время, а потом вдруг посмотрела на меня и громким шёпотом сказала:

- Тебе привет от Кашана, учитель…

Я вздрогнул. Откуда?.. Я ведь… Да как она?...

Мы закончили привязывать ее, и Яцис начал готовить инъекцию, когда Полина взвыла и задергалась, а мы с Отто схватили ее, опасаясь, что она повредить себе руки или ноги.

- Не пускайте!!! Не пускайте его сюда! Все что ни пожелаете сделаем мы вам за это!!! – на разные голоса завыла она.

Да что это с ней такое?

- Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Мир дому сему! – произнес знакомый ровный голос, и в дверях показалась невысокая фигура отца Марка.

Он оглядел комнату, перекрестился, и молча подошел к небольшому столику в углу. Раскрыв саквояж, который он нес в левой руке, отец Марк один за другим стал выкладывать на столик какие-то предметы. Девочка, привязанная полотенцами к кровати, дергалась всем телом и тихонько рычала, приподнимая левый край верхней губы.

Яцис подошел к отцу Марку, и выжидательно уставился на него. Лысина фельдшера блестела капельками пота, на лице застыло нервное, на грани срыва, выражение.

- Я собираюсь ставить инъекцию, - наконец заявил Яцис.

- А вы уверены, что это поможет? – таким же ровным голосом спросил отец Марк.

- Но ведь… Психическое расстройство… Покой и сон – лучшее лекарство…

- Психическое? – ясные голубые глаза отца Марка сверкнули, как две вспышки молнии. – Психея – это душа по-гречески. Так что в каком-то смысле я с вами согласен.

Отец Марк закончил приготовления, перекрестился и начал:

- Царю небесный, Утешителю…

Полина рванулась на кровати, полотенца впились ей в руки и ноги, мы с Отто навалились на нее, боясь, что девочка травмирует себя.

- Раскольник! Грешный Марк! Нет твоей власти над нами! - орала девочка громовым басом. – Тебя сослали сюда не за святую жизнь! Что ты делаешь здесь, грешный Марк?!

Отец Марк побледнел, но голос его остался таким же твердым:

- Да воскреснет Бог и расточаться враги Его, и да бегут от лица Его ненавидящие Его! Яко исчезает дым, да исчезнут, и яко тает воск от лица огня так и да погибнут бесы от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением…

Вдруг я почувствовал, как ноги мои отрываются от земли и глянул на Отто. Урядник недоуменно смотрел на меня. Кровать поднималась над полом! Я кожей почувствовал взгляд Полины. Или не ее взгляд? Кто-то смотрел на меня сквозь ее глаза, и мне показалось что он был не один…

Девочка неестественно выгнулась и прошептала прямо мне в лицо:

- Ты нашел его, ты убил его, ты оставил там гнить его! Мы знаем!...

Я в ужасе отпрянул, кровать стукнула по полу всеми четырьмя ножками, опустившись, и я покатился по паркету, ударившись рукой, коленом и головой.

С другой стороны точно так же растянулся на полу Отто, отброшенный неведомой силой.

А кровать с девочкой вдруг встала вертикально, полотенца, удерживавшие Полину до предела натянулись и кто-то изнутри сказал:

- Нет вашей власти над нами! Придут четверо, подобные всадникам, со знаками их и силой их, и ночь будет длиннее дня и не будет сил, способных разогнать тьму! Легион говорит с вами, и нет над нами ничьей власти! – голос гремел тысячей тонов, от баса до визга, окна в комнате лопнули, порыв ветра рванулся внутрь, и я с ужасом увидел, как истончаются полотенца, лопаются на них нитки, и глаза девочки наливаются красным…

И вдруг сквозь какофонию звуков и порывы ветра послышался ровный, спокойный голос, который и не переставал произносить священные слова: - … Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. Так, благость и милость Твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни…

Отец Марк шагнул вперед, держа в руках небольшой пузырек с золотистой жидкостью. Он смочил в ней пальцы и быстрым движением начертал крест на лбу девочки.

- Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской! Так сказал Господь. И Его власть повсюду, и нет никого, неподвластного ему! - голос отца Марка загремел, наполняя комнату. – Именем Господа – изыди!

По комнате заметались тени, кровать вдруг стала ровно, захлопнулось окно с выбитыми стеклами, а отец Марк стал рядом с девочкой на колени и тихим голосом начал проговаривать слова нового псалма:

- Живый в помощи Вышнего, в крове Бога Небеснаго водворится, речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него…

Постепенно Полина успокоилась, ее дыхание стало ровнее, а когда священник прочел последние слова: «…долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое", она вздохнула и открыла глаза, серые, ясные и полные слез. Отец Марк погладил ее по голове и проговорил:

- Теперь все будет хорошо, Полина. Тебе помогут… - А потом сказал Яцису: - Ставьте свои инъекции, фельдшер.

Руки у священника тряслись, когда он собирал свой саквояж.

- Господин Гантрей, вы не проводите меня? – спросил он. – Я себя неважно чувствую.

- Да-да, отец Марк, конечно…

Яцис принялся оказывать девочке медицинскую помощь, перевязывал травмированные конечности, поставил капельницу, дал успокоительное и вообще – суетился и делал все, что мог. Родители Полины, отчасти успокоенные отцом Марком и давшие клятвенные обещания явиться в церковь в самое ближайшее время, всячески помогали фельдшеру.

Отто Шпац сидел на крыльце, рядом с мужиками, и курил. На нем лица не было. Прощаясь с ним, я услышал, как он раз за разом бормотал:

- Откуда она знала? Откуда она о ней знала?..

Мы с отцом Марком медленно шли вверх по улице. Вообще, деревня располагалась уступами, на рукотворно созданных террасах. Школа и учительский дом были почти на самом верху. Выше – только маяк и церковь. Еще выше – гора Сотэ с полуразрушенной часовней на самом верху.

Отец Марк брел, опираясь на мою руку. Этой ночью досталось всем, и мне в том числе, но священнику было явно очень плохо. Он глянул на меня и извиняющимся тоном произнес:

- Господин Гантрей, вы уж простите что я…

- Нет-нет, что вы… - на самом деле из меня так и рвались наружу десятки вопросов, но я не знал, уместно ли их задавать сейчас.

Как будто прочитав мои мысли, отец Марк предложил:

- Если у вас есть вопросы – задавайте. Я, с Божьей помощью, попытаюсь ответить.

Собравшись с мыслями, я спросил:

- Что случилось с этой девочкой?

- Неправильный подход… Не что случилось, а КТО случился. Вы слышали про одержимость?

Я нервно кивнул.

- Тогда вы меня поняли. Крепитесь, господин Гантрей, и не забывайте про Бога. Я думаю, вам стоит исповедаться в ближайшее время…

Когда я довел его до церкви, и хотел уходить, отец Марк вдруг спохватился и спросил:

- Вы хорошо запомнили все что происходило в доме Якуба? Что говорила эта девочка, Полина?

- Д-да… А что, собственно…

- Запишите. Всё запишите. Особенно – ее слова. Боюсь, это еще не конец, далеко не конец… Помоги нам Бог, если я не ошибаюсь… - отец Марк благословил меня и исчез за церковной дверью.

Я спускался в сторону дома и в моей голове набатом гудели слова священника. ЭТО ЕЩЕ НЕ КОНЕЦ.

История вторая. СПАСИТЕ НАШИ ДУШИ

Стоя у металлического корпуса прожектора, на самой вершине маяка, я зябко втягивал шею – сырой ветер настойчиво пытался навязать мне инфлюэнцу, перемежающуюся лихорадку и чахотку в произвольных сочетаниях, и воротник драпового пальто являлся сомнительной защитой от атак стихии.

На маяк я убегал, когда случался тяжелый день, или тяжелые люди, или тяжелые мысли. Сегодня приключилось все и сразу. Работать учителем в глухой деревне в наше время – адова мука. А тут еще внезапно запивший Отто, обычно весь такой аккуратный и правильный, само олицетворение Закона и Порядка…

С маяка открывался апокалиптический вид на штормовое море с пенными гребнями волн, бивших в рыбацкий причал. Сквозь ночную хмарь виднелась деревенька, уступами расположившаяся на склоне горы Сотэ, и развалины часовни - на самой ее вершине.

В церкви, недалеко от маяка, отец Марк готовился к вечерней службе - я видел, как звонарь Арчих поднимался на колокольню. Этот Арчих - плотный усатый пожилой мужик, вообще-то работал смотрителем маяка, а звонарем стал по зову души.

Смеркалось. Я обещал Арчиху, что запущу прожектор вместо него, и поэтому пошел к электрощитку – включить питание. На самом деле наш маяк сейчас особенно никому не был нужен – рыбаки в такую погоду в море не выходили, а торговые суда или пассажирские пароходы обходили стороной эти глухие места.

Я потянул за рубильник и что-то тихонько загудело – от аккумуляторов ток побежал по проводам к прожектору, разогревая вольфрамовую нить в гигантской лампе накаливания. Луч света прорезал вечерние сумерки, полыхая всё ярче и ярче.

Прожектор управлялся двумя маховиками, которые отвечали за горизонтальную и вертикальную наволку. Я увлеченно принялся их крутить, и луч электрического света пробежал по волнам, причалу, берегу.

Ломаный силуэт мелькнул в кругу света на воде и я даже дернулся – откуда в такое время и в такой шторм что-то постороннее в нашей бухте?

Покрутив вентили, лучом прожектора явыхватил из тьмы корпус корабля, борющегося с волнами! Состояние судна, было ужасно. Волны захлестывали палубу того, что раньше было шхуной горделивых обводов, и мне казалось что я видел фигурки людей, борющихся за свои жизни со стихией. На мгновение судно вынесло из пятна света, и стало очевидно: с кормы кто-то подает сигналы фонарем. Три длинных, три коротких, три длинных!

СПАСИТЕ НАШИ ДУШИ!

Значит, положение было критическим! Но что я мог сделать?

Там, рядом с причалом находились жилые помещения артели рыбаков – наемных работников, поставлявших на плавучий консервный завод сардины. Эти артельщики - отличные мореходы ипорядочные люди - не были местными, жили и работали тут вахтами, заезжая на сезон.

У меня в голове мелькнула здравая идея, и я, лихорадочно вращая маховики, направил мощный луч света прямо на бараки артельщиков. Свет врывался в окна, заставляя людей оставить свои дела и выйти на улицу, чтобы послать проклятья идиоту, которого допустили на маяк.

И они вышли! С десяток фигур я увидел на крыльце, и, удовлетворенный, перевел луч на терпящую бедствие шхуну. Сначала артельщики не поняли моих сигналов, но затем кто-то из них обратил внимание на бухту, и закипела работа – они вытаскивали свои шаланды, готовясь выйти в море и снять команду с корабля в случае необходимости.

Я стремглав помчался вниз по винтовой лестнице, столкнувшись по пути с Арчихом.

- Что вы за игрища устроили … - начал смотритель, но услышав мой ответ про терпящий бедствие корабль, тут же заткнулся и, сопя, засеменил вверх, чтобы взять на себя управление прожектором.

Огромными шагами устремившись по мощеным камнем улицам вниз, к пристани, я молился только о том, чтобы не упасть и не расшибить себе голову.

К пристани удалось добраться, когда первые моряки со шхуны уже ступили на берег. В горчичного цвета спасательных жилетах из пробкового дерева, намокшие и хмурые, матросы переговаривались, угощались рыбацкой махоркой и смотрели на море.

- Капитан на корабле остался… - услышал я голос одного из матросов.

- И не он один…

- Тьфу-тьфу-тьфу!

Рыбаки-артельщики виртуозно швартовались к причалу, рискуя разбить шаланды о сваи, переправляли на берег матросов и снова отправлялись к кораблю.

Последним доставили капитана. Крепкий мужчина в белой фуражке и темном кителе, он, отказавшись от помощи, мощным прыжком преодолел расстояние от шаланды до пирса, и зычным голосом созвал команду.

Матросы видимо привыкли ему повиноваться, потому что собрались вокруг, и капитан проговорил:

- «Красный конь», потерян, джентльмены! Мы сделали все что могли, но удача сегодня нам не улыбнулась.

Матросы загудели, но капитан властным жестом руки заставил их замолчать.

- Жалованье вам будет оплачено в полной мере, господа! Но! Кто видел заключенного в последний раз?

Матросы зашумели, и вперед выступил пожилой мореход со шрамом через всё лицо.

- Капитан Скраузен, мы не видели его с тех самых пор, как началась буря! Все были при деле, все работали как черти!

- Господин Ипкис, и вы, ребята. Оглянитесь вокруг и скажите мне – остальные все спаслись?

- Пац пропал, капитан! И судебный пристав! – сказал кто-то.

- Паца смыло в море, когда мы входили в бухту. Может быть, выплывет? Тут недалеко… А пристав все время был в трюме, с заключенным!

Капитан Скраузен нахмурился еще больше, его густые брови и бакенбарды зашевелились.

- Ладно ребята. Поблагодарите этих добрых людей за спасение, и, надеюсь, нам позволят здесь переждать шторм. «Красный конь» никуда не денется из этой бухты, и если морские дьяволы будут к нам благосклонны, его посадит на скалы, и мы вынесем оттуда все, что возможно.

Артельщики повели моряков в свою столовую. Деревенские, которых собралась здесь порядочная толпа, отнеслись с пониманием, нанесли всякой снеди и сухой одежды. Я подошел к капитану и представился:

- Меня зовут Гантрей. Это я был на маяке, и заметил вашу шхуну.

- Скраузен. Пелинск Скраузен, - от крепкого рукопожатия у меня заныла ладонь. – Вы спасли наши шкуры, господин Гантрей. Вы смотритель маяка?

- Нет, школьный учитель…

- Мне нужно найти представителя власти, господин Гантрей. Тут у нас чрезвычайная ситуация…

Представитель власти – урядник Отто Шпац, сейчас валялся вдребезги пьяный на моем диване. Тот случай с одержимой девочкой подкосил несгибаемого блюстителя закона, и вечерами он напивался и раз за разом рассказывал о своей дочке, умершей от перемежающейся лихорадки, которой она заболела по его, Шпаца, вине.

- Серьезная ситуация? Наш урядник сможет ей заняться не раньше завтрашнего утра…

Пелинск Скраузен достал из кармана курительную трубку и постучал ей по ладони:

- У нас, возможно, сбежал опасный психопат и убийца. Судебный пристав перевозил его на нашем судне, а тут этот проклятый шторм! Мы не видели ни пристава, ни заключенного…

Я развел руками – ну а что я мог сделать? Капитан принялся набивать трубку, как будто уже и забыв обо мне. На секунду отвлекшись от своего занятия, он глянул на меня из-под густых бровей и проговорил:

- Вы уж сообщите уряднику о ситуации, господин Гантрей.

***

Я изложил Шпацу ночные события при первой же возможности: с самого раннего утра принялся расталкивать Отто, который своим богатырским храпом заполнил всю комнату.

Урядник на попытки выдернуть его из мира грез не реагировал, повернулся на бок и захрапел с удвоенной силой. Это на моем-то диване!

Я набрал в лохань воды и, скрепя сердце, (дивана жалко!) устроил представителю власти холодный душ.

- … душу мотал, учитель!!! - он вскочил, потом сел на край дивана и стал тереть ладонями лицо. – Какого дьявола ты делаешь?

- В нашей бухте потерпела крушение шхуна «Красный конь», перевозившая какого-то опасного типа. Сопровождающий судебный пристав и сам опасный тип среди эвакуированных с судна не обнаружены… Требуется ваше непосредственное участие, господин урядник!

И тут где-то за окном раздался душераздирающий вопль.

…Мы бежали по улице вниз, туда, где надрывно голосили женщины.

Отто Шпац ногой вышиб дверь рыбацкой хибары, и остановился, замерев. Я выглянул из-за его плеча и меня замутило.

Внутри хижина напоминала скотобойню. Стены и потолок были в кровавых разводах, на грубом дубовом столе лежали какие-то куски плоти, скорее всего – внутренние органы. Хозяин хибары лежал на полу…

Отто шагнул внутрь и я рассмотрел всю кошмарную картину целиком: сердце, легкие, печень и скальп несчастного обнаружились на столе, в геометрическом порядке. То, что от него осталось – тело с развороченным животом и пробитой грудной клеткой – лежало на полу, приколоченное гвоздями за ладони и ступни.

Урядник наклонился и осмотрел несчастного:

- Ему перерезали горло. Скорее всего именно это привело к смерти. Всё остальное. – Отто обвел взглядом хибару. – Всё это делали уже с мертвым телом. Сходите за фельдшером, пусть напишет свидетельство о смерти…

Мягко говоря, мне было не по себе. Я еще раз посмотрел на окровавленные стены, потолок, на жертву чудовищного убийства и собирался уже выйти на улицу, как вдруг на внутренней стороне двери я увидел знак, похожий на след птицы, нанесенный на доски кровью.

Где-то я его видел, этот знак… Что-то из скандинавской мифологии…

Я вышел во двор, отдышался, оставив Отто проводить осмотр места преступления. Все-таки это его работа… И работа Яциса, который уже семенил к хибаре.

Фельдшер суетливо поздоровался со мной, и спросил:

- Что там?

- Убийство. Зрелище не для слабонервных…

Яцис всплеснул руками и пошел внутрь. Уже через минуту оттуда раздалось его нервное бормотание и раздраженный бас урядника Шпаца.

Я подошел к стоящим на другой стороне улицы женщинам и, поздоровавшись, спросил:

- Вы знали убитого?

- Так я ж соседка его, вот туточки живу! Авдей его звали, и был он человек пропащий и пьющий, хотя о мертвых плохо нельзя… Слышала я шум в его доме, да думала что опять напился и буянит… Но вообще ведь неплохой мужик, и руки золотые, и в церковь ходил, и помогал нам, когда не пил… - она явно противоречила сама себе.

Из хибары, в которой произошло убийство, появились Отто Шпац и Яцис.

- Нужно убрать там все и привести погибшего в нормальный вид… - сказал Отто и обвел глазами присутствующих.

Желающих не нашлось. Женщины вспомнили о домашних делах, мужики, проходившие мимо ускорили шаг.

- Гантрей, поможешь? – несчастным голосом спросил урядник.

Я обреченно кивнул и поплелся в хижину. Нужно было найти плоскогубцы или гвоздодер…

Мы накрыли несчастного простыней, Яцис достал из своей сумки щипцы для вырывания зубов, и я попытался выдернуть гвоздь, забитый через ладонь убитого в пол.

Отто Шпац в это время рылся в пошарпанном сундуке, пытаясь найти что-нибудь подходящее, чтобы сложить туда органы, а Яцис писал на бланке свидетельство о смерти.

Я почти справился с гвоздем, упираясь коленом в пол и ухватившись за щипцы обеими руками. И вдруг краем глаза я увидел какое-то движение, шевеление…

Дергался край простыни, прикрывающей труп! А потом дернулись пальцы той руки, из которой я пытался выдернуть гвоздь!

По спине побежали мурашки, я в какое-то мгновение подумал, что у меня просто шалят нервы, что мне кажется… Но вдруг тело убитого задергалось, простыня отлетела и нашим глазам предстал изуродованный труп, который извивался и дергался, пытаясь встать.

Я видел выпученные глаза Отто Шпаца, вспотевшую лысину Яциса, и в мельчайших подробностях рассмотрел скальпированную голову мертвеца, разевающего рот в немом крике. Он не мог двигаться! Не мог!

Отпрыгнув к стене, я щипцами показал на дергающееся тело и попытался сказать что-то, но вышло только:

- Эт-то… Эт-т-то…

Вдруг мертвец рывком освободил руки, оставив на шляпках вбитых в пол гвоздей кусочки плоти, встал на ноги и потянулся к Яцису скрюченными пальцами.

Яцис рванулся наружу, забыв саквояж и бланк со свидетельством о смерти.

Мертвец попытался сделать шаг, но рухнул на пол, хрустнув суставами голеностопа – вбитые в ступни гвозди мешали ему. Он рвался так, что затрещал дощатый пол.

Я приставными шагами вдоль стены пробирался к двери, Отто судорожно дергал кобуру, пытаясь достать револьвер. Я сам, вечером отобрал у него этот револьвер, и спрятал, когда понял, что урядник заявился ко мне домой пьяный. Чтобы он ненароком не застрелил кого-нибудь…

Надо отдать Шпацу должное – поняв, что оружия в кобуре нет, он схватил обеими руками стол и опрокинул столешницей вниз, прямо на пытающегося встать… У меня в голове не укладывалось происходящее, ужас парализовал мой разум и нервную систему, я не знал как назвать то существо, действия которого мы сейчас наблюдали…

Столешница не помогла. Мощным ударом она была разбита вдребезги, перелетев через всю хибару и ударившись о стену.

- Наружу!!! – вскричал Отто, и мы, столкнувшись в дверях, вывались на улицу.

Потом Отто сделал страшные глаза и мы кинулись обратно к двери – держать ее. Тот, изнутри, нанес страшной силы удар, от которого дверь содрогнулась. Я навалился на нее вместе с урядником, не представляя, что делать дальше.

Внутри слышались шаги – мертвец искал способ выбраться… Окна! Только бы ему не обратить внимание на окна!

Вдруг новый удар обрушился на дверь. Окровавленная рука пробила старые доски и зашарила, ища за что бы ухватиться. Нашарив ткань моей рубахи, скрюченные пальцы на секунду замерли, а потом рванулись к моему горлу, сжав их мертвой хваткой…

Я захрипел, пытаясь вырваться. В моих глазах темнело, холодная рука сжимала мою шею, и мне все тяжелее было дышать. Дернувшись, мне удалось обеими руками отвести от себя ладонь кадавра, но для этого пришлось отпустить дверь! Отто не удержал ее, петли не выдержали и дверь отлетела в сторону. В проеме показался кошмарный мертвец…

Люди на улице бросились врассыпную. И только одна фигура размеренным шагом приближалась к нам, спускаясь по мощеной камнем дороге.

Я издалека узнал его. Отец Марк, в одном только черном подряснике, полы которого развевались под порывами промозглого ветра, шел, говоря что-то нараспев. В руках у него были четки, в глазах – решимость и вера. После случая с девочкой я точно поверил в него, и теперь знал, твердо знал, что этот странный поп – наша единственная надежда.

- …се, даю вам власть наступать на змей и скорпионов и на всю силу вражью, и ничто не повредит вам! – проговорил отец Марк, приблизившись.

Когда он увидел, кто стоит в дверях, в его глазах мелькнул страх, я четко различил это. Но священник не отступил. Он шагнул вперед, и спросил:

- Это невинно убиенный?

- Д-да…

- Владыко Господи Вседержителю, Отче… - начал отец Марк.

Мертвец попятился обратно в дом, остановленный высшей силой. А священник говорил, все тверже и сильнее, наступая шаг за шагом:

- Ей, Человеколюбивый Господи, повели, да отпустится от уз плотских и греховных, и приими в мир душу раба Твоего сего…- Тут отец Марк вдруг запнулся, а мертвец шагнул вперед, и протянул свои пробитые гвоздями руки. Священник обернулся ко мне и чуть ли не крикнул: - Имя! Как его имя!

- Авдей! – выдохнул я, вспомнив.

- ..раба Твоего Авдея! и упокой его в вечных обителех… - окрепшим голосом продолжил отец Марк.

Постепенно мертвый Авдей слабел. Он как-то вяло лег на пол, и замер. Только пальцы мертвеца подрагивали. А когда священник произнес последнее «Аминь!», кадавр замер и больше не двигался.

Отец Марк утер пот со лба, перекрестился, сел вдруг на трехногий табурет у комода, на котором недавно сидел Яцис и заполнял бланк свидетельства о смерти, и спрятал лицо в ладонях. А Отто Шпац спросил:

- Отец Марк, а что это было?

Священник поднял покрасневшие глаза на урядника и сказал:

- Это была молитва на исход души.

***

Ужасное убийство всколыхнуло деревню. Народ собрался на площади, все требовали чтобы живодер был найден и повешен, вот здесь же, на этой самой липе, у деревенской управы.

Отто призывал к порядку и обещал что примет самые решительные меры. А потом все как-то сразу обратили внимание на моряков с «Красного коня», которые сгрудились вокруг своего капитана и перешептывались.

До того, как их вытащили с корабля, тут и убийств-то не было никаких. Только повесился спьяну проигравшийся в карты дед года четыре назад, а это как бы и не в счет.

Капитан «Красного коня» попросил слова и, дождавшись тишины, выдал вот такую речь:

- Уважаемые дамы и господа! Я говорил представителям вашего общества о ситуации с заключенным, которого перевозили на борту моего корабля, в сопровождении судебного пристава. Этого человека не нашли ни живым, ни мертвым. Пока! И у нас есть все основания предполагать, что он является опасным преступником, хотя толком ничего я не знаю. Не будь я капитан Скраузен, если убийство и отсутствие арестанта не связаны!

Все зашумели, загомонили, и уряднику пришлось выстрелить в воздух из револьвера, чтобы заставить всех замолчать.

- Мы вводим после наступления темноты комендантский час в деревне. Это раз, - решительным голосом начал Шпац. – Прошу всех прошедших службу в армии явится к управе до шести часов для получения инструкции и оружия. Организуем патрули – это два. И кроме того, только что мне стало известно, что корпус шхуны «Красный конь» вынесло на берег в полутора верстах отсюда. Попрошу капитана, команду и, если не будет возражений, господина Гантрея отправиться на место для подробного осмотра. Это три! Всё, собрание окончено.

Эдак он лихо снова меня в это дело впутал! Осенние каникулы у учеников еще не кончились, так что никаких серьезных отговорокне нашлось, и пришлось отправиться к остову корабля вместе с урядником.

Отто Шпац дождался меня и пошел рядом.

- Я послал телеграмму в уезд, должны прислать подкрепление. Слишком много странных событий за последнее время… А пока – ты назначаешься помощником урядника. Оплата почасовая, полномочия носить оружие и применять его по необходимости, задерживать, досматривать и доставлять в управу подозреваемых – прилагаются, - заявил он.

- Потрясающая новость, - констатировал я.

Шхуну мы увидели довольно скоро. Я совсем не разбираюсь в таких вещах, но по-моему она не очень-то пострадала. Корпус на вид был крепким, каких-то серьезных пробоин на первый взгляд мы не заметили. Оснастка здорово пострадала, и одна из мачт была сломана – наверное, команда не успела убрать паруса и древесина не выдержала под порывами ветра.

Корабль с сильным креном на бок располагался на самой линии прибоя. Матросы с «Красного коня» тут же побежали к шхуне, хрупая галькой и гомоня. Капитан Скраузен спокойно достал из кармана трубку и принялся ее раскуривать.

- Я думаю на ремонт уйдет дня три, не больше… Теперь мы сможем заплатить за все материалы и помощь из корабельной кассы, джентльмены.

Я не выдержал и спросил:

- А почему вы подавали сигнал бедствия? Корабль в сносном состоянии, я не профессионал, но вижу это. Если он не пошел ко дну без команды, то…

Мне показалось что Пелинск Скраузен смешался. Его лицо слегка покраснело и он перебил меня:

- Вы не моряк, так что оставьте свое мнение при себе! В трюме образовалась небольшая, но очень опасная течь, вот мы и вынуждены были… Гм! Пройдемте на борт, господин урядник осмотрит каюту, в которой содержали заключенного…

Матросы вскарабкались раньше нас, спустили веревочную лестницу и мы взобрались без особых проблем. На палубе, по которой нас провели к люку в трюм, царил беспорядок. Лестница была скрипучей, внутри царила тьма, и капитан Скраузен зажег керосиновый фонарь.

Дверь в нужную каюту, сколоченная из толстых досок с железными скобами скрипела петлями, приоткрывшись из-за крена корпуса судна. У самой двери растеклось по полу темное пятно. Я, кажется сразу догадался, что это…

Отто Шпац распахнул дверь. На полу лежал труп, одетый в форму судебных приставов. Голова его была разбита чем-то тяжелым. Капитан Скраузен заглянул через плечо урядника и громко, по-морскому выругался.

- Этот мерзавец его укокошил, господин урядник! Укокошил пристава! Вот тем вон рундучком! – после нецензурной тирады заявил Пелинск Скраузен.

Его толстый, узловатый палец указывал вглубь комнаты, на лежащий у углу небольшой деревянный ящичек.

Отто хмыкнул и шагнул внутрь. Я – следом за ним. Пока урядник и капитан переворачивали труп и осматривали место происшествия, мне в глаза бросилось то, что стена рядом с дверью была сплошь покрыта какими-то надписями. Я принялся читать, и все внутри у меня похолодело: то были слова, которые произносил устами одержимой девочки некто, вселившийся в нее!

«Придут четверо, подобные всадникам, со знаками их и силой их, и ночь будет длиннее дня и не будет сил, способных разогнать тьму!»

А рядом, у самой двери – четыре рисунка: лук со стрелами, меч, весы и коса. И сверху – тот самый знак, похожий на птичий след, и - на скандинавскую руну.

Я почувствовал, что меня начал бить озноб. Откуда? Откуда тут могли быть эти слова? Как всё это связано?

- Капитан! Капитан! – крикнул кто-то из матросов. – Из кают-компании кое-что пропало!

- Что? – крикнул в ответ капитан Скраузен.

Матрос заглянул в дверь и сказал:

- Ваш фамильный глади… - договорить он не успел.

Я увидел, как изменилось лицо Пелинска Скраузена: глаза налились кровью, брови нахмурились, страшная гримаса изменила все его черты. Мощным ударом в челюсть этот недавно спокойный человек отбросил матроса вглубь коридора и, изрыгая проклятья, помчался куда-то, сшибая всё на своем пути.

Отто Шпац рванул за ним, бросив труп пристава в самом неприглядном состоянии, торопясь вразумить капитана.

Я вышел в коридор и помог встать пострадавшему матросу. Тот помял лицо рукой, сплюнул кровью, и собрался было уже уйти, как я его спросил:

- А что пропало из кают-компании?

Он странно посмотрел на меня и буркнул:

- Что пропало? Ничего не пропало…

Но я ведь четко слышал – «фамильный глади…» Что такое этот «глади..»?

Вернувшись в каюту с мертвецом, я тщательно переписал и зарисовал всё увиденное. Я был уверен, что всё это еще пригодиться. И знал человека, который поможет мне понять, как увязать концы с концами. Мне нужен был отец Марк.

***

Отец Марк очень внимательно выслушал меня, время от времени хмурясь.

- Мне нужно полистать кое-какие книги, не хочу делать поспешных выводов… Ты прав, Гантрей – все названные тобой события не случайны, и тьма сгущается над этим местом. Укрепляй душу молитвой, и… - священник задумался на секудну, а потом договорил: - И не выходи из дома без револьвера. Крест и оружие в крепкой руке сделают вместе гораздо больше чем просто оружие… Или просто крест…

За такие крамольные слова его, наверное, и перевели в нашу глушь.

Я вышел от отца Марка приободрившись: у меня есть надежный союзник, и в час грядущих неприятностей я не буду одинок.

Спускаясь по улице к своему дому, я видел в сумерках огни факелов – патрули из деревенских и матросов с «Красного коня» ходили по улицам. Где-то там рыскал и Отто Шпац, пытаясь найти следы неизвестного убийцы.

Дома я достал из ящика стола револьвер, шомпол, масло и ветошь. Оружие нужно было привести в порядок…

Пришлось зажечь керосинку – из-за туч на небе стемнело рано. По стенам бегали тени, за окном снова завывал ветер. Я чистил револьвер и думал, думал, думал…

Честно говоря, я даже не удивился, когда в окно кто-то громко постучал. Крикнул:

- Открыто! – и щелкнул револьвером, вставляя барабан с тускло поблескивающими патронами на место.

Это был урядник. Массивная фигура его тут же создала ощущение тесноты, а возбужденный голос резал уши:

- - Мы начинаем облаву, Гантрей! Ты мне нужен! Капитан Скраузен с командой пошли вдоль берега, они обыщут там все, а мы должны осмотреть выходы к горным тропам. Есть несколько добровольцев, они нам помогут!

Я недоверчиво посмотрел на него:

- А с чего ты решил, что Пелинск Скраузен отправился именно на облаву?

- Ну а куда еще? Все толпой, с оружием и факелами…

- Отто! Ты телеграфировал в уезд о происходящем?

- Да-да, еще с утра… Обещали завтра прислать отделение солдат.

- Может тогда дождемся завтрашнего дня?

- А он еще кого-нибудь убьет? Ну уж нет. Определяйся, Гантрей. Ты идешь?

Я вздохнул:

- Ну, а как же? Должен же кто-то присматривать за тобой…

Сунув в карман пальто револьвер, я снял с гвоздя фонарь – «летучую мышь», долил керосина и шагнул за порог.

Добровольцами оказались с дюжину мужиков – в основном молодые и неженатые. Присутствовали тут и персонажи совсем другого типа: Хоней, усатый и коренастый, с пронзительным прищуром хитрых глаз, и Жбан – необъятный, с круглой коротко стриженой башкой и пудовыми кулаками. Хоней держал в руках двустволку, а Жбан – крепкую узловатую палку.

- Ну что, пошли?

Мужики согласно загудели и мы зашагали к перевалу – оттуда начинались все дороги: на станцию, к хутору Мыш и к консервному заводу.

- Первым делом к Мышу пойдем. Если Валентин не в запое, расспросим его…

Я шел по гравийной дороге в гору и все пытался понять – какая муха укусила урядника Отто Шпаца, что он решил попереть в горы ночью? Почему нельзя было все это отложить хотя бы на утро? Я глянул в сторону моря и даже остановился: на побережье, как раз рядом с выброшенным на берег «Красным конем» что-то происходило: огоньки перемещались по берегу, и непохоже было, что они ведут организованные поиски.

До перевала мы дошли за четверть часа. Тут стояла навес, под которым обычно дожидались дилижанса, несколько лавочек и указатель с тремя стрелками: «Станция – пять верст», «Завод – три версты», «Хутор – полверсты».

- Валентин нас медком накормит, - сказал кто-то из парней.

- Дерьмо он, а не человек! – вдруг буркнул Жбан. – Алкаш.

Никто со Жбаном спорить не стал. Хутор Мыш славился своим дурацким названием и пасеками со злющими пчелами, которые, однако, приносили хорошую прибыль своему хозяину – долговязому малахольному Валентину, человеку пьющему, но с интеллигентскими замашками.

Мы свернули к хутору, и под шум раскидистых лип добрались до плетня, которым была огорожена земля Валентина.

- Глянь, свет у него горит!

- Точно запил… Толку-то с него теперь… - сказал Жбан.

Отто распахнул калитку и прошел к двери.

- Именем закона, откройте! – рявкнул он. – Валентин, это Отто Шпац, урядник!

Я нащупал в кармане револьвер. Нехорошее предчувствие, закравшееся в мою душу при виде мечущихся на берегу огней снова дало о себе знать.

- Отто… Давай-ка осторожнее, ладно?

Он посмотрел на меня удивленно, но потом поймал мой взгляд и, видимо, понял.

- Я открою дверь, а ты загляни внутрь, так? – спросил он. – Мужики, осмотрите тут все, чтоб потом без неожиданностей.

Ханей кивнул и принялся раздавать поручения. Мы с урядником приготовились открыть дверь, а Жбан встал рядом, перехватив поудобнее палку.

Отто дернул за ручку, а я, чувствуя себя слегка идиотом, выставил вперед револьвер и шагнул внутрь.

И даже не испугался. Потому что где-то в глубине души я уже точно знал, ЧТО увижу.

***

Изляпанные кровью стены, письмена и рисунки, похожие на бред сумасшедшего и тело… Прибитое гвоздями к полу, изувеченное и страшное… Отто заглянул через плечо и издал какой-то странный горловой звук.

Я шагнул назад и проговорил, ни к кому собственно не обращаясь:

- Или бежать за отцом Марком, или сжечь тут все к чертовой матери…

Отто справился с собой и сказал:

- Сжечь всегда успеем. Давайте тут осмотримся.

- Осматриваться было бы удобнее утром, господин урядник. Нужно вопрос решать с этим… Внутри… А ну как он вырвется, понимаешь? Встанет, и пойдет…

Мужики смотрели на меня непонимающими глазами, а потом принялись заглядывать в окна. Видимо, не все были в курсе обстоятельств смерти несчастного Авдея, и поэтому увиденное было настоящим шоком для них.

За соей спиной послышался шум, на который я обернулся, и увидел Жбана, тащившего в руках огромную копну сена. Он растолкал всех, швырнул ее на крыльцо, а потом вставил свою узловатую палку в ручку двери.

- Пущай теперь попробует! – прогудел он, и, не долго думая, достал из кармана широких штанов кремень и огниво и щелкнул ими несколько раз.

В ночной темноте, разгоняемой только неровным светом факелов особенно четко были видны искры, высеченные Жбаном.

Сено заполыхало мгновенно, мне показалось что запахло паленым волосом, а лицо обожгло.

- Жбан, чтоб тебя! Какого ты… - начал кто-то из парней, но наткнувшись на холодный взгляд из-под густых бровей тут же заткнулся.

Мы кинулись от дома в стороны, а огонь все разгорался, облизывая столбики крыльца, оконные рамы… Отбежав на достаточное расстояние, мы смотрели как полыхает дом Валентина.

Отто закурил и сказал, прервавшись для того, чтобы выдохнуть дым:

- Вот и конец пришел Мышу. Вряд ли кто-то захочет здесь жить после всего этого…

В этот момент что-то громыхнуло внутри дома, раздался дикий рёв, обугленная дверь вылетела наружу и во двор выбежала кошмарная горящая долговязая фигура. Размахивая руками и издавая душераздирающие вопли, она носилась по двору, пока не выбежала за ворота и не скрылась в ночной темноте.

Я выпученными глазами следил за всем этим, и в голове моей крутился вопрос: «Он что, был все еще жив?!». Мужики, остолбенев, застыли тут же, рядом, а сигарета урядника Отто Шпаца истлела до середины, и пепел никак не хотел падать.

А потом все разом заговорили, много и возбужденно, и из общего гомона я различил только одну фразу, сказанную кем-то из рыбаков:

- Завтра же беру Агнешку и детей и уезжаю к тестю в Гра…

Все как-то сразу поняли, что облава на сегодня окончена, и гурьбой пошли в сторону нашей деревни. Страх заставлял их жаться друг к другу, даже огромный Жбан и хитрец Хоней не отходили далеко…

Еще бы… Где-то там, в ночи, бежит сквозь тьму горящий человек…

Я смотрел на них, уходящих, и не мог заставить себя сдвинуться с места. Что-то держало меня здесь, я должен был найти ответы на мучившие меня вопросы. Слишком уж невероятным и жутким было происходящее, и слишком сильно я в это вляпался.

- Ты идешь? – спросил Отто. – Завтра прибудут солдаты, мы примемся за дело всерьез…

- Ты правда думаешь, что солдаты тут что-нибудь решат, Отто?

Урядник развел руками:

- А что я могу? Сидеть и ждать, пока святой отец выберется из своей кельи? Мы ведь ни черта не понимаем в том, что тут творится… Или у тебя есть дельные предложения? – он обреченно махнул рукой и спросил снова: - Ты идешь?

- Я тут еще побуду… Должен же кто-то проследить чтобы не загорелось все остальное… - как-то неуверенно проговорил я.

Отто странно посмотрел на меня, пожал плечами и, хрупая сапогами по дорожным камням, побежал догонять мужиков.

Я некоторое время смотрел им вслед, а когда Отто Шпац и деревенские скрылись за поворотом, всем телом и душой ощутил накатывающее отчаяние. Такое бывало в детстве. Знаете, когда ругаются родители, по непонятному тебе, маленькому мальчику, поводу, ругаются громкими, взрослыми голосами, и ты ничего не можешь с этим поделать. Хочется просто чтобы все это прекратилось, чтобы перестали звучать эти звенящие голоса, и чтобы мама с папой опять просто сидели и пили чай...

Так и теперь – я ощущал, что где-то над моей головой борются высшие силы, недоступные моему пониманию, и борьба эта почему-то должна разрешиться здесь, в этом захолустье, и все эти люди – Отто, Яцис, даже Хоней со Жбаном, и отец Марк – все тут неслучайно, и для каждого заготовлена своя роль…

Я побрел вокруг дома, к пасеке. Огонь гудел и трещал, пожирая остатки валентиновой усадьбы, отбрасывая красные тени на стволы деревьев, ульи, хозяйственные постройки.

У меня был фонарь – «летучая мышь» и револьвер, так что я не чувствовал себя совсем уж беззащитным. Подкрутив фитиль фонаря, я пошел по двору, осматривая постройки, чтобы вовремя заметить отлетевший от горящего дома уголек.

Обходя какой-то почерневший от времени сарай, я вдруг зацепился ногой за какую-то мягкую штуковину, и чуть не упал.

Чертыхнувшись, я посветил фонарем и с каким-то нездоровым флегматизмом подумал о том, что слишком часто последнее время сталкиваюсь с трупами. Многовато их в последнее время. А потом подумал, что, по крайней мере, этот никуда бежать не собирается, и выглядит вполне обычно, если не считать того, что он совсем мертвый.

Я поднял фонарь повыше, чтобы разглядеть его лучше. Когда-то считавшаяся белой рубаха, штаны с лампасами и худое лицо с давней щетиной. Дядька и дядька, ничего особенного… Вдруг в траве, рядом, что-то тускло блеснуло.

Нагнувшись, я протянул руку и взял… Это был меч. Таким мечом пользовались легионеры Римской Империи, он сужался от рукояти к острию.

На лезвии была надпись на латыни, и, присмотревшись, я прочел знакомое: «Si vis pacem, para Bellum». Хочешь мира – готовься к войне. Война – было написано с большой буквы.

***

Всё это было слишком для меня. Все эти оживающие трупы, одержимые, мистические письмена и таинственные предсказания. Я – учитель, а не детектив. И не экзорцист… Я в этом не разбираюсь

Но связать два простых эпизода – Пелинск Скраузен, разбивший в кровь лицо матросу за то, что потерялся какой-то «глади…» и вот этот меч, с надписью по латыни - было довольно просто. Мечи римских легионеров назывались гладиусами, и я не я буду, если это не тот самые гладиус, который послужил причиной ярости капитана.

Тогда, по всему выходило, что этот тип, во дворе у Валентина – тот самый сбежавший заключенный. Значит, всё закончилось? Значит, убийств больше не будет? Я не собирался осматривать тело в темноте и проводить судмедэкспертизу. На это есть Яцис, он у нас фельдшер.

Порывшись в в сарае я нашел там какую-то мешковину, которой и накрыл мертвеца. С утра сюда нужно будет вернуться, разыскать убежавшего… Хм! В голове все это не укладывалось… Убежавшего мертвого Валентина! Не живут с такими травмами, это точно…

Я побыл на хуторе еще немного, увидел, как обрушилась крыша горящего дома, затоптал несколько вылетевших из огня углей.

А потом почувствовал, как что-то мокрое и холодное упало мне на макушку…. Секунда, другая – косые струи воды хлестали по земле, постройкам, по моей голове и плечам, по старинному клинку, который я зачем-то держал в руках… Горящий дом шипел и дымил, огонь постепенно угасал под напором горного ливня.

Буйство стихии вогнало меня в состояние какой-то глухой апатии. Только дождя тут и не хватало, для полного счастья… Смоет он все следы, и даже самый опытный детектив вряд ли что-то сможет рассказать… А с другой стороны – теперь можно было не следить за пожаром.

Я поднял воротник пальто, и, ежась, когда капли попадали мне за шиворот, побрел в сторону деревни. Потоки грязной воды струились по дороге, перекатывая камешки и комья земли. Холодная рукоять меча, казалось, отнимала у моей ладони последние крохи тепла, фонарь совсем погас и я шел впотьмах, не замечая ничего на расстоянии вытянутой руки.

Путь я помнил, и скоро, до нитки вымокший, оказался у околицы деревни. Я не стал заходить домой, точно зная, куда должен пойти, и кому должен показать этот клинок.

В его домике свет не горел, что неудивительно – было уже далеко заполночь. А окна церкви светились неярким желтым светом – так бывает, когда горят свечи. И это показалось довольно странным…

Я подошел к церковным дверям и неловко постучал рукояткой меча. Больше было нечем – руки заняты.

- Во имя Отца и Сына и Святого Духа… - произнес я.

- Аминь! – раздался голос отца Марка.

Я поставил фонарь у порога, отворил дверь и вошел. С меня лились потоки воды, на полу остались здоровенные грязные следы. Стало даже как-то неловко – в дом Божий, в таком виде...

А отец Марк уже спешил мне навстречу – собранный, бодрый, с ясным взглядом голубых глаз.

- С какими новостями? Что тебя привело в такой поздний час?

Я протянул ему меч, он нахмурился и проговорил:

- Сказано – «пути Господни неисповедимы»! - а потом отошел чуть в сторону и кивком головы указал мне на еще одного человека, который присутствовал здесь, в цекрви.

Немудрено, что я сразу его не заметил. Он стоял перед большим деревянным распятием на коленях, согнувшись и закрыв лицо руками. Видно было, что этот мужчина пережил большое потрясение.

- Это кто? – шепотом спросил я.

- Человек с «Красного коня», - ответил отец Марк.

Я тут же узнал его. Это был тот самый матрос, которого ударил капитан Скраузен за потерю меча. Того самого меча, который сейчас держал в руке отец Марк!

Я ошарашенно перекрестился и вопросительно уставился на отца Марка. Священник отнес меч в алтарь и спрятал его где-то, а потом вышел, и поманил меня за собой. Мы поднялись на хоры по узкой винтовой лестнице, и отец Марк усадил меня на длинную скамью, которая стояла у стены, и сел рядом сам.

- Ему стоит побыть там, одному, - сказал он о том человеке перед распятием.- Расскажи, что случилось.

И я рассказал – о сгоревшем хуторе Мыш, о том, что случилось с Валентином, о мертвеце и мече. А отец Марк, внимательно выслушав меня, кивнул и проговорил:

- Только тот, который сбежал с «Красного коня», не убивал никого. Совсем даже наоборот… Все гораздо страшнее, Гантрей. Гораздо страшнее. Оставайся тут. Отдохни, поспи, если сможешь. Завтра будет очень тяжелый день.

- Отец Марк, ну объясните мне хоть что-нибудь! Это ведь какой-то кошмар, отец Марк! – нервы у меня совсем сдавали, голос срывался.

- Завтра, Гантрей. Все станет ясно завтра.

***

Ближе к утру тот моряк проснулся. Он расхаживал по храму и громко молился, призывая Бога и всех святых. Сквозь сон мне подумалось, что он называет каждого, кого видит на иконах.

Я встал с лавки и размял затекшее тело. Оставшись по настоянию отца Марка , я уснул прямо на хорах, так что теперь просто подошел к перилам и глянул вниз. Действительно, этот матрос с «Красного коня» останавливался перед каждой иконой, произносил положенные слова и переходил к следующему святому.

Я спустился по винтовой лестнице, и только ступил на выложенный плиткой пол, как дверь отворилась, и бесшумно зашел отец Марк:

- Благословение Господне на вас, во имя Отца, и Сына, и Святого духа… Ну, Ходженс, расскажи нам еще раз то, что ты рассказывал мне вечером, и мы пойдем разбираться с последствиями.

Матрос, которого звали Ходженсом, кивнул и начал рассказывать. Знаете, иногда говорят «всё перевернулось с ног на голову»? В этом случае, похоже, все стало с головы на ноги. Всё прояснилось, но легче от этого не стало.

Ходженс и еще пять матросов завербовались на «Красного коня» в Гель-Гью. Масса слухов витала вокруг этой шхуны и ее капитана, кто-то говорил, что они занимаются контрабандой, кто-то – о незаконном китобойном промысле. Ходженса и других матросов это не смущало – главное, чтобы заработок был стабильный и с матросами обращались по-людски. И все сходились на том, что капитан удачлив, как черт, а команда отчаянная, дружная и умелая. Вместе с Ходженсом на корабль поступил Рапек, немножко съехавший парень, замороченный и нудный. Он все время что-то приговаривал и часто молился.

Ходженс рассказал, что команда «Красного коня», а тем более капитан и старпом, не доверяли новым матросам, поселили их в отдельном кубрике и нагружали самой тяжелой и грязной работой. Несколько раз перевозили контрабанду, занимались и китобойным промыслом и еще – чем придется. Этот парень, Рапек, постоянно твердил о том, что нужно увольняться с корабля, что капитан тут – дьявол, а команда – звери лютые. Он выбирался ночью из кубрика, и следил за членами команды, подслушивал разговоры капитана и старпома, и потихоньку сходил с ума, по всей видимости.

А потом они наткнулись на пассажирский прогулочный катер, который шел вдоль берега на всех парах. Это было судно высшего класса – панели красного дерева, каюты-люкс, кругом золото, хрусталь, пышные юбки и накрахмаленные воротнички. «Капитан-то стоял за штурвалом, когда увидел этот катер. И у него глаза загорелись адским пламенем, я-то сам это видел!» - сказал Ходженс. Тут-то всё и раскрылось. В руках матросов мигом появились абордажные сабли и револьверы, на носу шхуны расчехлили скорострельное казеннозарядное орудие, а на мачту подняли черное полотнище. Ветер был попутный, так что тихоходный паровой катер не имел никаких шансов.

Новых матросов затолкали в кубрик и закрыли за ними засов. Что там происходило дальше, Ходженс не знал, но стрельба продолжалась недолго, вскоре ее сменили крики ужаса и мольбы о пощаде. Рапек, сидя на корточках у стены все твердил о том, что капитан – дьявол. Только дьявол – это одно, это законом не наказуемо, хотя и страшновато, а пират – это совсем другое. Это или пожизненное на каторге, или пеньковый галстук на шею.

А потом матросов вывели на палубу, и Ходженс увидел, что перед ними на коленях стоят шестеро – мужчины и женщины, разного возраста. Капитан заявил, что теперь каждый из них, из новеньких, должен решить – он в команде или нет. Выбор был простой – или ты стреляешь в голову человеку, который стоит перед тобой на коленях, или стреляют в голову тебе.

Ходженсу предстояло убить взрослого мужчину, ухоженного и с дорогими золотыми запонками. Пахло от него шикарным парфюмом и страхом. И Ходженс выстрелил. Он ведь не был святым, этот Ходженс. Своя жизнь была дороже жизни холеного богатея. И все остальные выстрелили тоже. Все, кроме Рапека. Ему предстояло убить лысого старика, худого и с дергающимся кадыком. Рапек тянул до последнего, а потом старик упал на палубу и умер - сам, без посторонней помощи. Скорее всего – сердечный приступ. Это вызвало бурю негодования у пиратов, новичков загнали обратно в кубрик, и что творилось на палубе дальше, они уже не знали. А Рапек уверял, что все они прокляты теперь, и что сам Бог не дал ему совершить убийство, а капитан наверняка служит черную мессу на юте, и приносит человеческие жертвы.

Кошмарное плаванье продолжалось больше месяца, они еще два раза нападали на богатые суда, и теперь были вынуждены участвовать в грабежах и насилии. Не то чтобы никому это не понравилось, но все-таки их запирали на ночь после захвата судна в кубрике. Рапек однажды сумел выбраться, а потом весь день бормотал о каком-то мече и о руках, которые по локоть в крови. Тогда-то он и начал малевать и царапать на стенах всякие знаки. Вообще-то капитан тоже оставлял на захваченных и ограбленных кораблях свой знак – руну Тотен, означающую разрушение и смерть, и похожую на отпечаток вороньей лапы… По всей видимости он хотел чтобы его узнавали и боялись.

Ходженс, по его собственным словам, был единственным, кто еще терпел сумасшедшего Рапека и слушал его бредни. Однажды, Рапек, запинаясь и путаясь, рассказал о том, что капитана очень интересует некая часовня на вершине горы, и что их, Рапека с Ходженсом, задача – не пустить его туда, иначе обрекут они свои бессмертные души на вечные муки. Это было уже слишком, и Ходженс просто попросил его заткнуться.

Это Рапек сломал руль у шхуны, лишив ее маневренности во время того, как она заходила в бухту. Капитан давно точил на него зуб, а когда увидел такое – избил его и запер в кубрике, а остальным пришлось бороться со стихией... До тех пор, пока кто-то на маяке их не заметил...

- Рапек-то рассчитывал, что мы разобьемся о скалы, и капитан не доберется до своей цели… - закончил Ходженс. – А судебный пристав – это вовсе никакой не пристав. Это старпом, он сторожил Рапека, чтоб тот не сбежал во время бури…

То есть всё, что говорил капитан Пелинск Скраузен – это сплошная ложь? И причем тут меч? Я ошалело смотрел то на отца Марка, то на Ходженса, пытаясь осознать услышанное.

- А почему этот твой Рапек принялся убивать людей? И какого… М-м-м, почему они оживали?! – срываясь на крик стал спрашивать я.

- То-то и оно, то-то и оно! – красными от бессонной ночи глазами матрос взглянул на меня. – О том-то я и толкую! Рапек никого так и не убил за время плавания. И после плавания – тоже. Это всё капитан! Ей-Богу, это капитан. Он искал Рапека, и убивал тех, у кого он находил убежище. Я так думаю. Мы с ребятами – я и еще двое новеньких, которым не по душе были убийства, мы-то решили сбежать, раз такой случай подвернулся… Я-то сбежал! А они… Они-то нет! Он разделался с ними так же, как и с теми, кто прятал Рапека, вот что я вам говорю!

Ходженс вдруг разрыдался.

***

А наутро, когда прибыли солдаты, мы пошли на берег. Туда, где ночью были видны огни,ровно там же, где выбросило на берег «Красного коня».

Впереди шагал Отто. Ему было неловко за то, что он ушел тогда, ночью. Ведь это он тут – урядник, и он должен был найти труп Рапека и меч. Поэтому на сей раз доблестный слуга закона был полон рвения. Он хотел арестовать капитана Скраузена собственноручно, и хрупал сапогами по гальке очень решительно.

Следом за ним цепью шагали солдаты с унтер-офицером во главе, а последними – я и отец Марк. Священник был во всеоружии - поверх черного подрясника была надета епитрахиль, на запястьях – наручи, в левой руке – саквояж, в правой – крест. Что-то он такое знал, к чему-то готовился…

Издалека мы увидели дым, стелющийся по земле. После вчерашней непогоды установился почти полный штиль, и поэтому все совсем уж невероятным казалось отсутствие на берегу шхуны!

Отто остановился на секунду, оторопело покрутил головой, громко выматерился и побежал, как будто надеялся догнать убывшее судно.

Я подумал о том, что починить руль, наверное, не так уж сложно, и что «Красный конь» мог бы уйти и раньше, если бы капитан не был таким больным ублюдком.

А потом я обратил внимание на источник дыма. Это было что-то странное – три столба, вкопанных в гальку. Под каждым из них был сложен костер…

Колючей проволокой к каждому столбу было прикручено тело. Это, по всей видимости, были те несчастные, о которых говорил Ходженс. Вообще-то тут был и четвертый, свободный столб – для самого Ходженса…

Пока солдаты бестолково топтались на берегу, а Отто материл Пелинска Скраузена, отец Марк осмотрел каждый из столбов, поставил саквояж на землю и сказал:

- Чего вы стоите как истуканы? Снимите их немедленно!

Я заметил, что все жертвы были скальпированы… И я очень хорошо помнил, ЧТО происходило с теми, кого убили подобным образом.

Однако, уверенность отца Марка передалась и мне, и я бросился раскручивать колючую проволоку. Голыми руками это было сделать тяжело, и я несколько раз поранился. Потом мне кинулись помогать солдаты, и через несколько минут три обгорелых тела лежали на камнях.

- Молитвами святых отец наших… - начал отец Марк литию за усопших.

Вообще-то мне было страшно так сильно, что зубы у меня стучали, буто выбивая телеграфный код. Но я, по крайней мере, был готов к тому, что увидел. А солдаты-то наблюдали такое впервые!

Сначала дернулась нога у одного из мертвецов. Я услышал как охнул один из солдат и показал пальцем второму. Тот недоуменно глянул туда, отмахнулся, а потом… потом другой мертвец сел! Унтер-офицер побледнел, кто-то из солдат попытался сбежать, но был остановлен зазвеневшим голосом отца Марка:

- Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих…. Идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная… - священник пел тихо, но пространство вибрировало от его голоса.

Третий мертвец поднял голову и клацнул зубами. Отец Марк взмахнул кадилом, невесть как оказавшимся в его руке, и клубы ароматного дыма поплыли в воздухе.

- Пойте! – сказал он. – Молитесь!

Я несмело подхватил:

- Ве-е-ечная па-а-амять!

А следом за мной – солдаты, унтер и Отто Шпац, нещадно фальшивя, дрожащими голосами стали выводить «Вечную память».

Не знаю, в чем там дело, но зубами больше никто не клацал.

- Души их во благих водворятся, и память их в род и род! - закончил отец Марк.

И все как-то сразу изменилось. Больше не было страшно – просто жалко и грустно.

- После того, как закончится расследование, обратитесь ко мне, - устало проговорил отец Марк. – Я прослежу, чтобы их похоронили по-христиански.

А потом священник отозвал меня в сторону и тихо спросил:

- Ты все записываешь?

Получив утвердительный кивок, он как-то странно посмотрел на меня и сказал непонятное:

- Если я все правильно понимаю, то с Божьей помощью мы пережили первого… Еще три…

История третья. БАЛАГАН

- Какие субсидии? Какая экскурсия? – председатель уездного попечительского совета отмахивался от меня как от назойливой мухи. – Вы ведь взрослый человек, должны же понимать, как сейчас обстоит дело с финансированием, а лезете со своим вздором…

Мне хотелось перегнуться через стол и шваркнуть его мордой о мореный дуб столешницы. Щекастый чиновник кудахтал и пыхтел, доказывая, что запланированная Департаментом Образования экскурсия для учащихся старшего школьного возраста никак не входит в круг его обязанностей.

- Указ №784 Департамента, общедоступный, утверждает что это не вздор, и обязует вас, как представителя местной власти и председателя попечительского совета выделить средства на билеты в обе стороны для… - я положил перед ним список с фамилиями. – Для двадцати двух детей. А я этим же указом обязуюсь предоставить вам эти билеты как доказательство целевого расходования средств.

Вообще-то средства должны были выделить еще и на проживание, и на питание. Но тут выход был – тормозок с провиантом в дорогу собрать не проблема, а переночевать можно и в поезде, благо имеются два ночных маршрута, как раз – туда и обратно.

Экскурсия в столицу для старшеклассников была обязательной. Мол, подрастающее поколение должно проникнуться мощью и величием любимой родины. В нашем-то захолустье проникаться особо нечем. Разве что – рыбным запахом и промозглым горным ветром.

- Поработайте с родителями, соберите средства собственными силами…

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Собственными силами, значит?!!

- Довожу до вашего сведения, что цена билета на поезд до столицы, с отдельным местом, даже третьего класса, составляет около половины месячного заработка большинства семей, из которых происходят мои ученики… И тем не менее, все налоги и сборы, в том числе школьный сбор исправно платиться и поступает в уездную казну - из управы нашего поселка. И поскольку указ Департамента обязывает вас…

В этот момент председатель закуривал длинную тонкую сигарету золоченым портсигаром. При слове «обязывает» его лицо перекосилось, сигарета выпала изо рта прямо на штаны, и, наверное, ошпарила что-то, потому как он вскочил и дурным голосом заорал:

- Вон отсюда! Вон, чтоб я вас не видел!!!

В распахнутую дверь заглядывали канцеляристы, я стоял перед ним как оплеванный, совершенно не представляя, что еще могу сделать. А потом мне все стало предельно ясно. Я понял, ЧТО могу сделать.

Я вдохнул, четко увидел его разверстый в крике рот, желтый зубы, серебряную цепочку от карманных часов на брюхе и от души врезал кулаком прямо над цепочкой, в солнечное сплетение… Врезал хорошо, хлестко, как учили – на выдохе, с разворотом корпуса…

Председатель рухнул на пол, опрокинув задницей высокое кресло с ажурной спинкой, и, широко открывая рот, пытался вдохнуть.

Сложив вчетверо листик со списком фамилий, я сунул его в карман и вышел из кабинета, краем глаза увидев канцеляриста, который лихорадочно крутил ручку телефонного аппарата… Да и черт с ним! Место учителя - не то место, которое можно бояться потерять. Что у меня, рук нет? Могу копать, могу не копать. Я, елки-палки, автомобиль водить умею - уеду в город, извозом займусь...

Два пожилых урядника уже бежали по мою душу, придерживая руками портупеи и грохоча сапогами.

Я поставил на землю портфель и протянул им руки:

- Задерживайте, чего уж там.

Они были несколько смущены таким оборотом дела, и один из стражей порядка, усатый и, по всей видимости, главный, проговорил:

- Тогда пройдемте… Составим протокол… А ты, Змитер, опроси свидетелей…

Его фамилия была Патошек, и вел себя он корректно и вежливо. В участке меня усадили на стул, урядник хмурился и записывал с моих слов показания и чистосердечное признание.

- Скорее всего – трое суток ареста. Или штраф, - сочувственно посмотрел на меня усач.

Я невесело улыбнулся:

- Тогда уж лучше арест…

- Что, в карманах не густо? А одет вроде прилично… И ранее не привлекался?

- Не привлекался. Учитель я.

Сочувствия в глазах господина Патошека прибавилось. А после того, как он узнал, где именно я вынужден работать, так и вовсе – проникся ко мне жалостью.

- Господин Гантрей, я вот что вам скажу… Через пару дней в ваши дебри идет дилижанс почтовый, я договорюсь с охраной - вас подвезут. А по поводу приговора – так я сейчас к мировому судье сбегаю, раз признание есть – он мигом трое суток утвердит. А послезавтра с утречка я вас уже и отпущу…

Удивительно, какие хорошие люди на свете попадаются!

Он отвел меня в полуподвал, погремел замком и со скрипом отодвинул решетку.

- Я вас в одноместную помещу, чтоб всякое отребье жить не мешало.

- Премного благодарен, господин Патошек - раскланялся я.

Лязгнул замок, скрипнула решетка, простучали по лестнице каблуки урядника, и я осмотрелся. Коридор был не очень длинным - всего на четыре камеры. В самой дальней какой-то тип сидел на корточках, прямо на полу и плевал себе под ноги.

В моем распоряжении оказалась широкая лавка, умывальник, вполне приличный клозет и толстая пачка старой прессы. Я устроился с комфортом – положил газеты под голову, укрылся пальто, смежил веки и не заметил, как задремал. Сон был тяжелым, я постоянно просыпался, и в полудреме не мог понять, где нахожусь и почему у меня под головой газеты?

Пробуждение пришло внезапно, и я открыл глаза, резко сев на лавке. Голова гудела, все тело было липким и потным, хотелось пить. Я встал и покрутил вентиль над умывальником. Водопровод издал мерзкий стон и выдал порцию ржавчины, потом хрюкнул, фыркнул, и полилась чистая холодная вода. Напившись и умыв лицо, я распрямился и попытался потянуться, разводя руки в стороны, да так и застыл в нелепой позе: мое внимание привлекла дальняя камера!

Там, на веревке, которая была закреплена на самой верхней перекладине решетки, болтался человек, хрипя и дергая ногами. Руки у него были совершенно свободны, он запросто мог ухватиться за решетку и подтянуться, чтобы не погибнуть от удушья! Вдруг он всхрапнул, обмяк и по ногам у него что-то потекло, разливаясь по полу зловонной лужей..

- Э-э-эй!!! Кто-нибудь!!! – заорал я.

***

Если вздумаете покончить жизнь самоубийством – не вешайтесь! Придумайте что-нибудь более гигиеничное. Урядник Патошек и урядник Змитер сыпали проклятьями и почем свет стоит костерили свою судьбу, когда вынимали покойника из петли. Даже в моем углу воняло немилосердно, а каково было им - я даже представить боюсь.

Урядники решили вопрос по-свойски: пригнали откуда-то парочку унылых мужиков в полосатых робах, всучили им ведра и тряпки и стали в сторонке – курить и наблюдать за работой. Патошек подошел ко мне и спросил:

- Господин Гантрей, так все-таки, чего это с ним приключилось?

- Да не знаю я! Спал, проснулся… Смотрю – вешается… А веревка у него откуда?

- Хлястик от пальто, зараза… - урядник посмотрел на меня подозрительно, и на мое пальто тоже. – Вы-то вешаться не собираетесь?

- Не-не-не, увольте…

- А то тут какая-то новая мода пошла… Числа эдак с… - он крепко задумался. – С седьмого, точно! На следующий день после того как балаган приехал! Человек пять уже того… Повесились. Цудечкис – на мосту, госпожа Баренбаум – на потолочной балке… Всех уже и не упомню! Нервов на них не хватает!

- Чем больше самоубийц, тем меньше самоубийц, - проговорил я, невесело усмехнувшись.

- Что, простите?

- Рекурсия… Нет, нет, ничего. Так что там с балаганом?

- Иллюзион и балаган, хозяин – Хон Кубилан! – продекламировал Патошек. А потом скривился: - Тьфу! Срамота и тлетворное влияние Заморья!

Тут я с ним не мог не согласится. Заморье я и сам недолюбивал.

- Кстати, мировой судья тебе дал пятнадцать суток ареста… - увидев мои выпученные глаза, он поспешил меня успокоить: - Условно, условно! Уезд не покидать, по месту жительства каждый вечер являться к уряднику, а он после отошлет нам отчет о вашем поведении… Так что сегодня же можете быть свободны… Условно, условно свободны, конечно же!

Я облегченно выдохнул. Еще бы! С урядником Шпацем мы как-нибудь договоримся!

- Скажу по секрету, мировой судья здорово продулся господину председателю в преферанс на прошлой неделе, и теперь точит на него зуб, так что такой вот приговор для вас не кажется мне удивительным…

Подписав все бумаги, которые требовались от меня как от свидетеля по делу о самоубийстве, ну и как от отбывающего наказание – тоже, попрощался с урядниками Змитером и Патошеком и вышел и участка. Оранжевый свет восходящего солнца ударил мне прямо в глаза, я жмурился и думал о том, что неплохо сэкономил на гостинице, переночевав на нарах.

Только вот выспался я хреново, и собственными глазами наблюдал процесс самоубийства…

Уже трясясь в поезде, в вагоне третьего класса, бок о бок с жирной сонно сопящей теткой, компанией железнодорожных рабочих и облезлого вида псиной, я смотрел в окно и думал о том, что поездка моя была насквозь бесполезной, и всё из-за чертовых бюрократов, и председателя попечительского совета особенно!

Вдруг среди унылых пейзажей предгорий мелькнуло что-то яркое, красочное, совершенно не соответствующее обстановке. Из-за поворота показались несколько фургонов, запряженных лошадьми и волами. Тенты из яркого шелка и бархата, у лошадей – золоченая сбруя и пышные султанчики, возницы разнаряжены в пух и прах. И на головном фургоне надпись, огромными затейливыми буквицами: «ИЛЛЮЗИОН И БАЛАГАН». И внизу, поменьше: «Хозяин – Хон Кубилан».

Это куда они направляются? Тут одна дорога – к побережью. А потом – или в Кёль, чтобы сесть на пароход и убыть в Заморье, или… Но что им делать в глухой рыбацкой деревушке?

Я отмахнулся от глупых мыслей: только балагана у нас не хватало!

Тетка под боком всхрапнула и дернула ногой, пнув при этом шелудивого пса, который взвизгнул и шерстяной молнией промчался по вагону, сея суету и разрушение. На секунду вокруг меня воцарился хаос : люди вопили, еда, напитки, газеты и какая-то мелочь летали по вагону, какой-то мужчина упал на спину прямо посреди прохода, сбитый с ног мечущейся под сиденьями. Ситуация разрешилась с помощью сурового проводника, котрый цепко вцепился в загривок устроившей бедлам животине, размахнулся и вышвырнул бедную псину из поезда.

- Прекратите панику! Ничего страшного не случилось, причина беспорядка устранена!

Я глянул в окно, пытаясь высмотреть яркие фургоны и вывески балагана, но увидел только мелькающие в ритме стука колес перелески, каменистые опушки и овраги предгорий.

Тетка еще долго квохтала и возмущалась, и достала до такой степени, что я вышел в тамбур и простоял там до самой станции.

***

В деревушке меня полностью поглотили будни. Неделя была сложной, конец четверти – а это всегда прорва бумажной работы. Да и детишки в предчувствии близких каникул как с цепи сорвались, творили черт знает что. Благо, прозрачный намек на общение с родителями делал шелковыми даже самых резвых. Деревенские отлично понимали, что без образования нынче в люди не выбьешься, и заставляли своих непутевых чад грызть гранит науки всеми доступными средствами.

Прошло дней семь после моего визита в уезд, и все эти дни я не вылезал из заколдованного треугольника дом-школа-бакалейная лавка. Два раза ко мне наведывался Отто Шпац, но быстро уходил по каким-то своим урядницким делам.

А потом, в последний день, перед самыми каникулами, Тая, из третьего класса, спросила:

- Господин учитель, а мы пойдем в балаган?

- Куда-а? – не сразу понял я, пытаясь отвлечься от итоговой табели, где я подсчитывал отметки.

И тут зашумели-заговорили все разом. Из всего этого галдежа я сумел понять, что на хуторе Мыш, где покойный Валентин раньше обитал, теперь расположился балаган, и там такое показывают, что все просто с ума сходят и только и мечтают чтобы второй раз сходить и посмотреть. И что есть представления отдельно – детские, отдельно – взрослые.

Я мигом составил в голове все детали: это именно тот балаган, который был в уезде!

- Вот что, друзья мои, - сказал я детям. – Завтра родительское собрание, и там мы всё обсудим…

Упоминание о родительском собрании тут же вызвало приглушенный угрюмый вой на одной ноте. Особенно грустными выглядели старшеклассники с задних парт…

***

В общем, все шло своим чередом, до тех пор, пока ко мне не заявился Отто Шпац.

- Гантрей, я сейчас тебе такое расскажу… - с ходу начал он.

Лицо у него было возбужденное, а в глазах мелькало такое странное выражение, какое бывает у людей сильно удивленных или ошарашенных.

- Сегодня утром жена Жбана из петли вынула! – выдохнул Отто.

- Что-о? Ну-ка еще раз и поподробнее! – вытаращился я.

Отто прошел в дом, налил из графина себе стакан воды, залпом выпил и, потеребив пальцами подбородок, заговорил:

- Просыпается, значит, госпожа Жбаниха на рассвете, и видит – господин Жбан через потолочную балку веревку ладит, а сам на табуреточке стоит. И бубнит себе что-то под нос. Жбаниха за ним одним глазком посматривает и думает – что это он такое затеял? Не вешаться же, в самом деле! Ан нет. Сунул башку в петлю, на шее потуже затянул, ногой табуретку оттолкнул – и давай в петле дергаться. Жбаниха тут вскочила, схватила его за ноги и приподняла. И давай орать во всю глотку. А глотка у нее ого-го! Ну, ты знаешь…

Я знал. Жбаниха приходила как-то скандалить ко мне в школу по поводу своих непутевых сынков, и орала так, что у меня бы потекла кровь из ушей, ежели бы сам Жбан ее не увел.

- Так что, спасли Жбана-то? – спросил я.

- Спасли. Сейчас водкой отпаивают.

- А чего он вешаться решил?

Отто сделал удивленное лицо и развел руками в стороны:

- Понятия не имею… Так ладно бы на этом всё кончилось!

- А еще что?

- А я вот буквально полчаса назад еще одного висельника нашел! Яцис судмедэкспертизу делает. Но вроде как – со вчерашнего дня висит!

Я как-то совсем выпал в осадок. Присел на краешек стола, потер лицо ладонями, постарался привести мысли в порядок. Все эти странные события последних недель толкали в пучину паранойи и депрессии, и никак не добавляли оптимизма. Висельники? Да в нашей глуши народ за жизнь держался зубами и когтями, вырывая у суровых обстоятельств каждый лишний год, месяц, день! Ежедневная борьба с морской стихией, отвесными скалами, промозглым ветром - это заставляет ценить каждую мелочь: от животворящего огня в камине до новых чистых портянок! Самоубийцы - здесь? Не бывало такого с начала времен.

- И что я должен в связи с этим предпринять? - глянул я на Шпаца.

- Как - что? Пошли поглядим на место преступления, на покойника, опять же...

- Я?

- Ну да, сходишь со мной, осмотримся...

- А ты со мной потом уроки проведешь?

- Какие уроки?

- Арифметика, естествознание, грамматика и заморский язык.

- Это почему это?

- Ну я же свое личное время на тебя тратить должен...

- А-а-а-а! - наконец урядник понял.

Он достал из кармана уже знакомую мне бляху и сказал:

- Назначаешься помощником урядника, с соответствующим жалованием и на довольствие я тебя тоже поставлю... Так что с меня - ужин и самовар.

- Вот, это уже звучит лучше.

Я представил себе старый шпацевский самовар с до блеска начищенным медным боком и ароматным чаем внутри, и на душе потеплело. На улицу выходить не было никакого желания - морось и порывы ветра лупили в окно с удвоенной силой. Надев на голову шляпу и напялив пальто я спохватился: револьвер!

- Думаешь - понадобиться? - с сомнением проговорил Отто.

- Лучше перебдеть, чем недобдеть... - буркнул я. - Пошли?

Урядник отворил дверь и скорчил рожу - ветер зашвырнул в дом порцию влаги и дико взвыл в трубе.

- Пошли... - обреченно согласился Отто Шпац.

***

Яцис уже укрывал простыней тело висельника, когда мы с Отто пришли на место трагедии.

- Суицид, - сказал фельдшер. - Полей, а?

- Это же духи! - удивился урядник.

- А я дурак - медицинский спирт на мытье рук расходовать? Вот, безвременно почивший - он был изрядным франтом, у него я сие снадобье и позаимствовал... Лей-лей.

Отто Шпац с сомнением посмотрел на вещдок в своей лапище, а потом открутил крышечку и вылил ароматную жидкость в подставленные ладони Яциса. Тот хорошенько протер свои бледные, безволосые руки с аккуратно подстриженными ногтями и принюхался.

- Фиалка, - сказал он. - Вроде как женский аромат, да?

- Так! - выражение лица урядника приняло серьезное выражение. - Ищем даму?

- И какие дамы у нас вот этим вот пользуются? - с сомнением протянул Яцис.

Ну да, тут всё больше щелок, деготь да хозяйственное мыло. А духи - это в город. В город!

- Слушайте, это не местная вещичка. Кто-то из приезжих... Этот бедолага-то местный? - сказал я.

Желания заглядывать под простынь не было совершенно.

- Сахарок, слесарь из лодочной мастерской, - откликнулся фельдшер.

Сахарка я знал, - он как раз при мне едва четыре класса окончил, и пошел отцу помогать. Такой красивый, толстый парень - самоуверенный и громогласный. И на кой черт ему было вешаться? Но - духами он явно не пользовался. Сахарок-то и мылся реже, чем потребно.

- А кто у нас из приезжих в поселке нынче? - глянул я на урядника - он у нас был тут представителем власти.

- Да кроме балагана этого на пасеке - вроде и никого. У меня никто не регистрировался, только этот Хрен Кобылян заходяил... - наморщил лоб Отто.

- Хон Кубилан, - поправил его Яцис. - Я, кстати, собрался на представление сегодня, развеяться. Может и вы со мной? А то скука тут смертная, сил никаких нет больше смотреть на вот это вот всё...

Он обвел жестом серые скалы, дождевые тучи, облетевшие ветви деревьев и труп на стылой земле. А меня осенило, и я стоял как громом пораженный.

- Ты чего застыл-то, Гантрей? - ткнул меня кулаком в плечо Отто.

- А билетика у него в кармане не было? - спросил я.

- Какого билетика? - удивился Яцис. - Были какие-то бумажки, я не трогал - это вот дело урядника, одежду осматривать и опись делать.

Значит, духи он трогал, а бумажки - не трогал?.. Шпац странно глянул на нас обоих и полез обыскивать мертвого Сахарка. Посиневшее лицо покойного было кошмарно-спокойным, его абсолютно не волновало, что урядник роется в карманах изгаженных брюк и парусинового пиджака.

- Вот, нашел только буклетик! "Иллюзион и балаган..." Так что, Гантрей, вечером идем на представление?

Я вынужденно кивнул:

- Если что, официально заявляю, господа - вешаться я не собираюсь ни под каким предлогом!

- Что? - вытаращился на меня Яцис.

- Что?

***

Балаган сверкал и переливался многоцветьем огней. Входящие в моду электрические лампочки придавали пестрому шелковому шатру фантасмагорический вид, вывеска над аркой входа манила и притягивала взгляды. Контраст с окружающей серостью был пронзительным! Народ пытался спрятаться в воротники как можно глубже, натягивал картузы и шапки на уши, и стремился попасть внутрь.

Я предпочел остановиться под старой лиственницей и осмотреться, сделав над собой усилие и не пристраиваясь в конец очереди. Вообще-то это выглядело странно: взрослые люди, которые толкают друг друга и пялятся на вывески и огоньки, как будто детки, впервые лизнувшие петушка на палочке.

Сунув руки в карманы я дождался, пока прозвучат два звонка и толпа распределится внутри балагана, и только после этого в три шага подошел к кассе и сунул в окошечко руку с монетами.

- Осталось только около выхода место, оттуда хуже видно, - раздался источающие дружелюбие бархатный голос. - Может быть вам лучше подождать следующего представления?

- Нет-нет, давайте на это, меня всё устраивает.

Оно даже как-то спокойнее было, когда ближе к выходу.

Когда я шел к арке входа, какое-то внутреннее чутье заставило меня обернуться. То ли сила рзыгравшегося воображения, то ли причудливые блики электрических ламп на ветвях деревьях были тому виной - показалось, что под той самой лиственницей на коленях стоит согбенная фигура в темном облачении. Вздрогнув, я шагнул в царство музыки, яркого света, громких аплодисментов и всеобщего экстаза.

Рыбаки, пастухи и горняки пялились на сцену с открытыми ртами и выпученными глазами, разве что слюна не капала - кордебалет фигуристых девочек в откровенных костюмах из перьев лихо отплясывал в свете софитов.

Сорвав настоящую овацию, они удалились и из-за кулис вышел Хон Кубилан - невысокий седобородый дедушка в наряде восточного мага. В одной руке он держал весы, чаши которых колебались, другой - совершал замысловатые жесты руками провозгласил:

- И-и-и-и вашему вниманию мы представляем уникальную программу - "Другая жизнь!" Вы пришли сюда именно для этого - верно? Долой пресные будни, долой однообразный быт! Да здравствует волшебство!

Публика загрохотала аплодисментами, и одна из чаш весов стремительно пошла вниз...

И волшебство наступило! Факиры в экстравагантных костюмах изрыгали пламя, фокусники распиливали человека на части акробаты выгибались самым невероятным манером и перемещались по отвесным стенам и летали под куполом шатра... Музыка, огни, запахи, образы - я провалился в этот калейдоскоп впечатлений, потерял связь с реальностью...

И вдруг мне захотелось по малой нужде. Это был такое натуральное ощущение, такое обыденно-скучное, что я даже выматерился от досады. Но сидеть с мокрыми брюками - это совсем никуда не годилось, и потому я ринулся к выходу, мечтая поскорее вернуться внутрь и снова окунуться в этот волшебный каскад красок и эмоций.

Я мочился прямо на ствол той самой лиственницы, а когда обернулся - передо мной стоял отец Марк.

Это что - он тут был всё это время? Мне стало неловко, и торопливо застегивая пуговицы на ширинке я спросил:

- А вы здесь - как?

- Здесь моя паства, искушаемая лукавым... - проговорил он

Ну какие искушения? Какой лукавый? Балаган. Представление. Фокусы. Танцы.

- Что ты видел? - спокойным голосом спросил отец Марк.

Я? А что я и вправду видел? Фокусы, танцы?

- Боже Вечный, избавивый род человеческий от пленения диавольскаго, избави чадо Твоего Гантрея от всякаго действа духов нечистых... - таким же ровным голосом проговорил отец Марк и меня вдруг отпустило.

Господи Боже, я что - реально ЭТО видел?

Человека распиливали прямо у меня на глазах? Девушки, у которых из тел росли перья, танцевали на сцене? По потолку и стенам ползали люди, похожие на бесноватых? Настоящие демоны изрыгали пламя? Я пытался сопоставить реальные картины, которые всплывали в моей памяти, и то, какое впечатление они производили - и не мог понять, как это так получилось?

Отец Марк прочел всё у меня на лице.

- Что было у НЕГО в руках? - раздался вопрос.

В руках... В руках?

- Весы!

Священник закрыл лицо руками.

- Как же... - сказал он. - "Иди и смотри", конечно... Мне нужна твоя помощь, Гантрей!

- Всё, что угодно, отец Марк, ради Бога!

- Именно - ради Него... Слушай внимательно!

***

Динамо-машина, приводимая в действие паровым двигателем, гудела неподалеку, под навесом. Покойный Валентин тут хранил дрова, и теперь они нашли свое применение, служа питанием для всей системы электрического освещения балагана.

Я крался в тени деревьев, пытаясь не привлечь к себе внимания. Изнутри балагана раздавались высокие, на грани истерики ноты голоса Хон Кубилана, объявлявшего очередной номер, ликующие вопли толпы и аплодисменты, море аплодисментов.

Толстый арап в кожаном переднике - наверное, механик - почесал задницу, подрбросил дров и пошел куда-то в сторону загонов с лошадьми.

"Отключи рубильник, а я пока помолюсь" - вот что сказал отец Марк. Интересно, кому из нас придется тяжелее? Я полз на карачках по мокрой хвое, и иголки и камешки впивались в ладони и колени. Арап не появлялся, так что добраться до паровой машины я добрался без проблем.

Морось шипела и испарялась, коснувшись раскаленной поверхности котла, механизм пыхтел вовсю, гудел генератор... Рубильник, рубильник... Да Бог его знает, где этот рубильник! Передвигаться на четвереньках было крайне неудобно, и, желая наконец найти выключатель я встал во весь рост - чтобы оказаться лицом к лицу с арапом.

- Э-э-э! - прогудел он, и оскалился, обнажая острые зубы.

Я сунул дрожащую руку в карман, размахнулся и врезал ему револьвером по голове.

Для меня самого это было большая неожиданность - внезапно бить человека по макушке. А для арапа - тем более. Он кулем свалился на землю, и за его спиной обнаружился проклятый рубильник!

Перешагнув через стонущего арапа, я потянул за рукоятку вниз и раз-два-три - с характерным щелчками начали гаснуть лампочки. Крики "браво!" из-под полога шатра сменились на недовольные и разочарованные возгласы, потом - кто-то завизжал, зазвучали ругательства, проклятья и вопли ужаса. Толпа рванулась прочь из балагана.

Повинуясь неведомому порыву, я шагнул в сторону паровой машины, высыпал на ладонь патроны из револьверного барабана, обжигаясь, открыл заслонку и швырнул их в топку. А потом - не оборачиваясь побежал прочь.

- В храм, в храм дети мои! - раздался глубокий голос отца Марка, выступившего из тени.

И, как овцы за пастырем, поселяне устремились за священником.

***

- Знаешь, почему они вешались? - спросил Отто, носком сапога поддевая обломок взорвавшегося парового двигателя.

- Знаю, - кивнул я. - Но ты всё равно скажи.

- Потому что по сравнению с тем, что показывали там... - он ткнул большим пальцем себе за спину, на место, где еще вчера стоял балаган, а потом обвел взглядом окружающую действительность. - То, что мы видем здесь - яйца выеденного не стоит.

- Но... - начал я.

- Да я знаю что всё это обман и чертовщина. Яцис говорит - галлюциногены и гипноз. Отец Марк... А что говорит отец Марк?

- Погоди с отцом Марком... Ты что скажешь-то?

- Они реально распилили того парня в ящике. Тело нашли в кустах. Я объявил Хон Кубилана и его труппу в розыск, посмотрим, что из этого выйдет... Понять не могу - свет клином сошелся на нашем поселке, что ли? Что за хрень тут творится в последнее время?

Мимо нас по мощеной булыжником горной дороге протрусил ишак, запряженный в арбу. Одна из семей покидала поселок. Таких беглецов было нынче много...

- Так что наш святой отец? Он ведь как-то оказался там, когда представление прервалось, и организовал людей... Кстати, а почему свет вырубился?

Я отвел глаза и ответил только на первый вопрос:

- "И этого пережили" - вот что он сказал.

Конец третьей истории