Фонарь ведëт сквозь туман. Наследие.

Глава 1

Я приехала в Москву на три дня. Одна, без плана, просто чтобы сменить обстановку. Купила билет на пешую экскурсию, захотелось походить, полюбоваться городом.

На следующий день гид с ярким закрытым оранжевым зонтом, похожим на трость, ждал нас уже у памятника Александру Блоку в сквере. Вся группа потихоньку подтягивалась, и в конечном итоге нас собралось десять человек.

Погода выдалась тёплая. Сквер напоминал левитановскую «Золотую осень» - тот же мягкий свет, те же яркие листья на деревьях, те же длинные тени на дорожке, тот же прозрачный воздух. Казалось, ещё мгновение - и из-за поворота выйдет дама в длинном платье с зонтиком, и всё это окажется не XXI-м веком, а концом XIX-го. Но перед нами стоял экскурсовод и орудовал своим зонтом, как указкой, показывая направление нашей пешей прогулки.

Мы медленно шли за ним, он рассказывал про переулки, про доходные дома, про купцов, которые строили здесь свои усадьбы.

Вдруг он остановился и обвёл нас взглядом:

- Все здесь? Никто не отстал?

Он пересчитал нас глазами, кивнул и продолжил:

- Хорошо. Тогда идём дальше. Вот мы с вами выходим на Спиридоновку. С этого момента начинается наша прогулка по ней.

Он сделал паузу, давая нам осмотреться.

Я огляделась.

Улица как улица - дома, машины, редкие прохожие. Но что-то в ней было не так. Может, воздух, может, тени какие-то слишком длинные для этого времени года. Я поёжилась.

Экскурсовод между тем рассказывал:

- Улица названа в честь церкви Святого Спиридония на Козьем болоте. Когда-то здесь водились дикие козы, а Спиридоний был пастухом. Затем стал считаться покровителем пастухов и скота. Со временем вокруг ручья построились дома, потом особняки. Церковь снесли, улицу переименовали в Алексея Толстого, но в 1993 году ей вернули прежнее название.

Время от времени он вскидывал свой оранжевый зонтик, указывая на очередной фасад, на лепнину, на балкон. Я слушала вполуха. Мне казалось, что все эти дома, вся эта архитектура смотрят на меня тяжёлым взглядом.

По пути попадались уличные фонари, стилизованные под старину. Они горели ровным тёплым светом. И у каждого фонаря клубился туман. Что удивительно - только у фонарей и нигде больше. Он стелился у самой земли, не поднимаясь выше щиколоток, обвивал столбы, пряча их основания. А в промежутках между фонарями воздух был чист и прозрачен. Это было странно. Туман изредка тянулся к моим ногам, как будто пробовал меня на ощупь и тут же отстранялся, словно передумывал. Я шла, а по спине пробегал лёгкий холодок, хотя вечер был тёплый. Я тряхнула головой, списав всё это на усталость, и пошла дальше за группой.

- Слева, - гид вскинул зонт, - Палаты Гранатного двора. Памятник московской допетровской архитектуры XVII века. Кто из вас, интересно, успел подумать про фрукт? - Он обвёл нас насмешливым взглядом. - Признавайтесь. Нет? Ну и правильно. Гранаты здесь не ели. Гранаты здесь хранили. Разрывные снаряды. В старой Москве был Пушечный двор, а рядом вот этот - Гранатный. Да, вот такие были времена. На одном пушки лили, на другом гранаты начиняли. Вот вам и фрукты. - Он постоял молча, смотря на эти здания. - Так ладно, хватит о плохом. Пройдёмте дальше.

Слушая гида, я искоса поглядывала на этот туман от фонарей: он то оплетал мои ноги, то возвращался на своё место.

Не могла понять, мне это мерещится? Я опять повернула голову в сторону нашего сопровождающего, он продолжал рассказывать.

- А вот теперь мы подходим к одному из самых интересных особняков Москвы, - говорил он. - Спиридоновка, 17. Особняк Зинаиды Григорьевны Морозовой. Построен архитектором Шехтелем в стиле английской неоготики.

Я подняла глаза.

Особняк стоял в глубине участка, а не по красной линии улицы, как многие дома. Сначала ограда, затем двор, и только потом был виден сам особняк, похожий на замок.

Входная группа была невероятно красивая: два фонаря по бокам от входа, высокие, с матовыми стеклянными плафонами в кованой клетке, с острыми шпилями наверху. Свет в них горел ровно и тепло, и от этого вход казался не просто дверью, а как будто порталом. Я смотрела на один из этих фонарей и видела, как туман окутывает его, спускаясь к подножию, а затем тянется ко мне, обвивая мои ноги. Хотелось шагнуть назад, отстраниться, но тело не слушалось, оно как будто замерло. Свет в фонарях дрогнул. Я зажмурилась.

Голос гида звучал, как будто из-под воды, слишком глухо:

- Зинаида Григорьевна была известна не только красотой, но и умом. В 1890-х её дом стал одним из главных салонов Москвы.

Голова закружилась, монотонный голос экскурсовода как будто погружал меня в сон, веки тяжелели, а его голос эхом раздавался в моей голове:

- Здесь бывали Чехов, Левитан, Бенуа. Сам Шаляпин пел. И даже Великая княгиня Елизавета Фёдоровна приезжала. - Голос гида стал елейным, обволакивая моё сознание. - Представьте, - говорил он, - свечи, музыка, разговоры о литературе и искусстве. Вы слышите смех, звуки фортепиано.

Я пошатнулась.

В эту секунду резко в голове посветлело, и я открыла глаза.

- Милочка, ну что вы, голова закружилась, да? - раздался чей-то голос рядом.

Я стояла на том же месте у ворот особняка. Но вместо асфальта под ногами была брусчатка. Глаза скользнули по одежде, и я увидела на себе длинное пальто тёмно-синего сукна, сшитое по фигуре, с бархатным воротником. Из-под него выглядывало платье, которого я никогда не носила. На ногах - высокие ботинки на шнуровке. Ни джинсов, ни кроссовок, ни куртки. Телефона в руках не было. Я подняла взгляд и обернулась. Рядом стоял человек, похожий на дворецкого или на лакея из фильмов.

- У вас голова, видно, закружилась. Пройдёмте, барышня, я вас провожу в особняк.

«Что ещё за барышня?» - пронеслось в моей голове. Хотелось зашуметь: «Что тут происходит?» - но вымолвить ничего не получалось. Мои ноги сами несли меня за этим человеком.

Ворота были открыты. Хотя я знала, что это здание теперь Дом приёмов МИД, закрытый для посторонних. Сюда не водят экскурсии. Сюда не попадают случайные прохожие. Экскурсоводы рассказывали о нём только стоя напротив ограды. И вот ворота открыты. Иду прямо к парадному входу и не могу остановиться.

Я всматриваюсь в особняк. Теперь, вблизи, он казался ещё огромнее. Башня-донжон уходит в серое небо, стрельчатые окна тускло светятся изнутри.

«Да, первый год обучения на архитектора не зря прошёл, - подумала я. - Если я смогла вспомнить такие названия».

В это время, подняв голову, я увидела, что горгульи на водосточных трубах смотрят вниз прямо на меня. Львы на решётке ограды провожают взглядом. Я остановилась, разглядывая эту красоту.

- Барышня, но что вы опять замерли, вас ждут.

Мои ноги опять понесли меня вперёд.

Дверь открылась, и меня повели через холл. Мы шли, а в моей голове вдруг зазвучал тот же елейный голос экскурсовода.

Он рассказывал про эклектику, про то, как в этом холле переплелись готика, классицизм, барокко и ампир. Про то, что Шехтель создал здесь цельное пространство, где архитектура, скульптура и живопись сливаются в единый ансамбль. В моей голове словно аудиоэкскурсия проходила. Меня, как девушку, попавшую в нелепую ситуацию, всё это пугало. А как будущего архитектора - завораживало. Я шла, смотрела и восхищалась, и боялась одновременно.

Улавливала каждую мелочь, каждую деталь. Стены были отделаны резными и расписными деревянными панелями. Голубой фон, золотые линии. Эмблемы, похожие на раскрывшиеся коробочки хлопка. Геральдические лилии. Голос гида в моей голове звучал монотоннно: - панели изготовили на мебельной фабрике Павла Александровича Шмита той, которая была поставщиком императорского двора.

Я провела рукой по дереву. Прохладное, гладкое.

Мы подошли к лестнице. Перила - кованые, тёмные, с завитками. Я посмотрела внимательнее. Змеи. Фантастические существа. Голос в голове сказал, что их изготовили на той же фабрике. Я держалась за них рукой, стараясь уловить эту эпоху.

Обернулась. Над входом в холл, за порталом с тремя стрельчатыми арками, в нише светился витраж. Фигура в доспехах, с мечом и щитом. Подсветка изнутри делала его живым.

Опять зазвучал голос, назвав имя Врубеля. Сказал, что он создал и рисунок для витража, который назвал «Рыцарь», и саму нишу с подсветкой, чтобы изображение эффектно смотрелось в любое время суток. Подняв взгляд к потолку, увидела люстру ручной работы с цветными стёклами. Голос гида что-то говорил про неё. А я смотрела и не могла оторвать взгляд.

- Барышня, но в самом-то деле, мы так с вами и не дойдём.

Я поспешила за этим незнакомым мне человеком, который уже отошёл на приличное расстояние.

Спеша за ним, мы подошли к двери, которая была чуть приоткрыта, и оттуда были слышны голоса и смех.

Я замедлила шаг, невольно прислушиваясь.

- Фёдор, дорогой, исполни нам что-нибудь… - донёсся женский голос, мягкий и чуть капризный.

- Сегодня не могу, - ответил низкий, раскатистый бас. - Голос сегодня не тот. Дорогая, может, завтра и исполню, сегодня поберегу связки.

Кто-то засмеялся. Кто-то сказал: «Ах, Фёдор Иванович, всегда вы так».

Я замерла на мгновение. Фёдор. Иванович. Боже, это же Шаляпин. Это был его голос. Помню, на уроках музыки нам включали пластинки. Его голос я узнала бы где угодно.

Хотелось ворваться в гостиную и своими глазами увидеть легенду мировой оперы.

- Барышня, барышня, - вывел меня из оцепенения мой сопровождающий. - Проходите, вас ждут. - И он распахнул передо мной дверь.

Я шагнула в гостиную.

Она была огромная. Высокие потолки, лепнина, паркет, натёртый до блеска. Вдоль стен стояли диваны и кресла, обитые бархатом. Играл рояль, звуки которого разносились по всему помещению. Везде стояли люди: кто с бокалом, кто с книгой, кто просто смотрел в окно.

Женщина, стоявшая у камина, обернулась. Высокая, статная, в тёмно-бордовом платье, с жемчужным ожерельем на шее. Я видела её на фотографиях в интернете. Это была она. Хозяйка особняка. Зинаида Григорьевна Морозова. Волосы уложены высоко, взгляд острый, внимательный.

«Что же делать, она же умерла давным-давно, как и все эти люди. Что я делаю среди них? Я что, умерла?» - меня охватила паника, но тело не слушалось. Я неподвижно стояла перед ней.

- А, вот и вы, Анна Сергеевна, - сказала она. - Мы вас заждались.

Анна Сергеевна. Она назвала меня Анной Сергеевной. Моё сердце замерло. Она назвала моё настоящее имя. Настоящее. Меня охватил ужас. Хотелось бежать, но ноги не слушались.

- Ну что же вы, голубушка, испугались? Не бойтесь. Проходите. Мы уже думали, вы не придëте.

Я шагнула вперёд. Ноги двигались сами. Я хотела спросить, откуда она меня знает, но вместо этого сказала:

- Простите, я задержалась. У фонарей. - Зачем я это сказала?

Зинаида Григорьевна улыбнулась и взяла меня под руку.

- Знаем, знаем. Фонари. Эти фонари всегда завораживают своим светом. Вы можете присесть. Антон Павлович, уступите место даме.

Я не села. Осталась стоять. И поняла, что теперь моё тело меня слушается.

Тот, чьи рассказы я в захлёб читаю сидя в транспорте, поглядел на меня и улыбнулся.

В ту же секунду все двери с грохотом захлопнулись, преграждая мне путь.

Я заметила, что все в комнате разом повернули головы в мою сторону. Их глаза не выражали ничего, только пустоту. Они смотрели прямо на меня.

Дамы в длинных платьях, мужчины в сюртуках. Они стояли и смотрели. И никто из них не улыбался. Хотя секунду назад я слышала смех. Отчётливый, живой смех.

Теперь было тихо. Только рояль играл одну и ту же строчку. Снова и снова. Я посмотрела в его сторону: клавиши сами исполняли эту мелодию.

- Вы… - прошептала я. - Почему вы на меня смотрите?

Зинаида Григорьевна наклонилась ко мне. От неё пахло духами и чем-то ещё. Чем-то сладковатым, тяжёлым. Как воск.

- Мы ждали вас, Анна Сергеевна, - сказала она тихо. - Очень ждали. Долго. Вы проводник, и вы проводите нас.

- Вы не можете уйти на небеса? - спросила я.

Она засмеялась, её лицо исказилось гримасой.

Я посмотрела на неё. На её гладкое, слишком гладкое лицо.

- Вы застряли здесь? Но почему? - я вопросительно смотрела на неё.

- О, милочка, мы и правда застряли. Давно. Но мы не хотим уходить. Мы хотим вернуться. Мы хотим в ваш мир. Мы столько всего сделали, но нам так было мало отведено времени. Сколько ещё всего мы можем подарить этому миру! Посмотри: нас девять. - Она прищурилась. - И вас осталось на той стороне забора девять. - Она приподняла одну бровь.

- Но вас десять - испуганно прошептала я.

- Это не важно, один останется с тобой. А ты, - она указала пальцем на меня, - ты дашь согласие и проводишь наши души в их тела.

Я замерла. Что она такое говорит? Она хочет вселиться в тех, кто был со мной на экскурсии? Меня охватывал ужас. Страх сковал всё тело. Мысли заметались. Так нельзя. Но зачем им я? Зачем они ждали меня? Я проводник. Стоп, они хотят моё согласие. Нет, я им его не дам, нельзя лишать жизни невинных. Нельзя. Я подняла голову:

- Вы прожили свою жизнь. Вы её прожили. Ярко, талантливо, громко. О вас помнят. О вас пишут книги. Ваши картины висят в музеях. Ваши пьесы ставят в театрах. Ваши голоса записаны на пластинки. Вы - история. Вы - культура. Вы - эпоха. - Я говорила, а из моих глаз текли слёзы.

Я посмотрела на Чехова.

- Вы умерли. И мир вас не забыл. А эти девять человек, которые сейчас идут по улице, - они ещё ничего не сделали. У них ещё всё впереди. Может, кто-то из них станет врачом и спасёт сотни жизней. Может, кто-то напишет книгу. Может, просто родит детей и вырастит их хорошими людьми. Вы не знаете. И не имеете права решать за них.

Я перевела взгляд на Шаляпина.

- Вы пели так, что плакали камни. Но это было ваше. Ваше время. Ваш голос. А у них - свои голоса. Свои песни. Пусть даже не такие громкие. Пусть даже никто не запишет. Это их жизнь. Не ваша.

Я обернулась к Зинаиде Григорьевне.

- Вы говорите, что не успели. А кто успевает? Кто успевает всё? - Я уже кричала, и мой голос эхом раздавался по особняку. - Никто. Слышите меня, никто. Жизнь всегда обрывается на полуслове. У всех. Но это не даёт права отнимать чужую. Вы хотите дожить - но не свою жизнь. Чужую. Вы хотите украсть. Прикрываясь талантом. Прикрываясь культурой. Прикрываясь тем, что вы - эпоха. Но это не оправдание. Это просто жадность. Жадность до жизни. До времени. До тел.

Я замолчала. В гостиной стало тихо.

Я вытерла слёзы и прошептала:

- Я не буду вашим проводником.

Потом сжала кулаки и резко подняла голову. Стоящие передо мной люди улыбались, их лица были наполнены радостью и умиротворением.

Зинаида Григорьевна смотрела на меня дольше всех.

- Мы не ошиблись, - она нежно улыбнулась.

- Я не буду проводником, - опять прошептала я.

- Конечно, будешь. Только проводником наших талантов. Ты передашь наследие. Наследие от нас - вам, нашим потомкам.

Повисла тишина. Потом Чехов сказал еле слышно:

- Там, в вашей группе, девочка. У неё великолепно получаются рассказы. - Он улыбнулся. - С чувством юмора у неё отлично. Передай ей, что она неповторима.

Шаляпин, стоящий у камина, подмигнул мне.

- И толстячку передай, что голос надо тренировать. И тогда большая сцена будет его.

Ко мне подошёл человек, слегка надменный, с бородкой и шикарными усами. Я уже знала, кто он. Шехтель. Он посмотрел на меня внимательно. Долго. Будто читал.

- Я тот десятый, тот кто построил этот дом, кто вложил в него душу. Вы Анна Сергеевна поступили на архитектора и я вижу в вас потенциал, это радует. Своё наследие я уже передал вам, пока вы сюда шли. Не переживайте, у вас всё получится.

- Так всё, время на исходе, ей надо возвращаться, - сказала Морозова. - Анна, поспеши. Тебе надо покинуть особняк и выйти за ворота. И спасибо тебе. Теперь мы спокойно можем уйти. Беги.

И тела стали растворяться. Но я уже не смотрела. Я бежала через гостиную, холл - двери сами собой передо мной открывались. Змеи на перилах словно ожили и издавали шипящие звуки. Я выбежала на улицу. Горгульи провожали меня своим взглядом. Я рванула к воротам. Тем самым. С двумя фонарями. Они светились ярче, чем прежде, синеватым, дрожащим светом. А ворота окутывал туман.

Меня словно что-то вытолкнуло, и я упала на асфальт. Туман рассеялся, и я увидела, что надо мной склонились девять человек. Моя группа. Они все обеспокоенно смотрели на меня. Я видела, как от меня отлетели маленькие, почти невидимые огоньки, похожие на светлячков, и растворились в их телах. Мне стало легко.

- Девушка, придите в себя, - маленькая темноволосая девчонка била меня по щекам. - О, слава Богу, вы пришли в себя. Экскурсия закончилась, гид уже ушёл, а вы взяли и потеряли сознание. Может, скорую?

- Нет, не надо, просто переутомилась, - я смотрела на неё и улыбалась. - У вас прекрасные рассказы, вы знаете об этом?

- Что? Вы что, читали мои рассказы? Но как?

- Слушайте, пойдёмте в кафе, так есть хочется.

Я перевела взгляд и увидела его, того самого толстячка, будущего оперного певца.

- Пойдёмте. С удовольствием со всеми вами познакомлюсь, - сказала я.

Мы знакомились, протягивали друг другу руки. Затем развернулись и направились в сторону ближайшего кафе.

Я обернулась. Особняк так же величественно и невозмутимо стоял на своём месте. Башни уходили в серое небо, стрельчатые окна тускло поблёскивали. Горгульи на водосточных трубах застыли, как и прежде. Львы на решётке ограды смотрели вдаль. Ничего не изменилось. Только ворота были закрыты - плотно, наглухо. Туман исчез, как будто его и не было.

Я постояла секунду, глядя на фонари. Они горели обычным жёлтым светом. Тёплым, уличным, ничем не примечательным. Просто фонари. Просто осень. Просто Москва.