Фолиант

Эпиграф

Из фолиантов в сумрачных аллеях,

Лишь свёрток развернув, я убежал.

Из свёртка же того под мрачным пением

Всё лез ко мне тот некто, что страдал.

Он руку протянул, и вылезла она,

Назад, вперёд шагнул –

И прочь я ринулся, дрожа

Куда-то я пришёл, уснул,..

Иль нет?..

\//\\/

Проезжая густые леса, я, теряясь в этих листьях и высоких, таких больших и почти сказочных, деревьях, умиротворённо и в то же время взволнованно глядел по сторонам. И вправду – было нечто такое, что не могло уловить моё сознание.

Не знаю, что это было за чувство – страх, отчаяние, может, просто тоска? Или снежные покровы горных пиков, это солнце, эти озёра и реки, медведи, что обитают в глубине чащ – всё это давало мне какую-то надежду?

Да и от чего я бежал?

Или, вернее, от кого?

Помню того чудака в Нью-Йорке, этом грязном Нью-Йорке! Как же уродливы его серые фабричные кварталы, эти промышленные зоны, где живут работяги с чёрными от тяжкого труда лицами, и как прекрасно здесь, в казалось бы, нетронутом месте.

А сколько там обездоленных грязных сирот, больных истощённых матерей – столько же, сколько банкиров, набивающих карманы серебром, столько же, сколько полицаев с дубинками, бьющих в морду каждому косо на них посмотревшему.

И этот человек – такой тощий, такой высокий, такой осунувшийся, а лицом благороднее графа – парадоксальная вещь!

Он схватил меня за руку, когда я уже окончательно решил покинуть убогий город и шёл к стоянке, где покоился мой потрёпанный ещё со времён Гардинга[1] автомобиль.

«Ты ведь знаешь».

«Знаю что?»

«Всё. Увы, это твоё бремя. Ты ведь уезжаешь в Аляску?»

«Я не думал об этом». – Изумился в тот миг я.

«А ты подумай – леса, горные пики, реки, золотая лихорадка».

«Ты отстал на пару десятков лет».

«А ты – от жизни».

Я уже хотел уйти – не нравился мне запах, что сквозил через этого человека, будто исходил не от его обношенного старого тряпья в виде пальто, брюк и дешёвого костюма, а от чего-то, стоящего за ним.

Словно он был сам не свой – вот что я рассудил в то мгновение, так и не отреагировав на его странную, причудливую, безумную и одновременно металлическую фразу.

«Ты отстал от жизни». – Повторил он.

«Что тебе нужно? Я итак говорю с тобой больше минуты! Уйди в сторону».

Только я его оттолкнул, как тощий человек, пахнущий мёртвыми крысами в смеси с канализацией, вцепился в меня хваткой такой крепкой, что, попробуй я вырваться, он наверняка сломал бы мне руку.

Безумец наклонился ко мне, в тот момент будто став ещё выше – спина его изогнулась дугой, такой неестественной и отвратной, что я чуть не свалился на мерзкий липкий бульвар.

И вот это подобие человека, ныне ставшее грязным животным, как бракованное яйцо, из которого не вылупился цыплёнок, а желток внутри остался желтком, сгнив и окрасившись в зелёно-лазурный цвет – этот высокий выродок из подворотней самого отвратительного города на Земле, наклонив своё лицо с высоким лбом и прямым носом ко мне, прошептал, улыбаясь белыми, слишком, чёрт подери, белыми зубами:

«Ты уедешь туда. И всё поймёшь. А пока – прощай».

И он пропал – как пропадают призраки, но не люди. Пальто превратилось в длинную чёрную мантию, а сам человек – он просто исчез. Лишь более чем в три метра шириной и длиной мантия, подхваченная порывом ветра, улетела – вернее, постаралась.

Эта тряпка взяла да зацепилась за фонарный столб. На неё тут же вылились нечистоты – некая женщина взяла да выбросила мусор прямо на тротуар.

Весь в ярости – не знаю, на кого, я прокричал:

«Сумасшедшая!»

Женщина, уже намеревавшаяся пройти обратно в дом, обернулась и, погрозив кулаком, неразборчиво прокричала ругательство.

А я, сев автомобиль, поехал на Запад, даже не думая об Аляске. И всё же сейчас, когда вспоминаю то, что частично побудило меня пересечь такие просторы страны, от Атлантики до совсем буйных вод Тихого океана, я понимаю, что, куда бы не поехал, я рано или поздно окажусь здесь.

И что меня манило к тому пику вдалеке, высочайшей из гор, что я видел когда-то? Да и существовала ли такая гора? Может, она была выше даже Эвереста? Не знаю.

Но в этот миг я видел её – она терялась, пик её был укрыт облаками, основание – в десять раз шире других хребтов, а серые склоны, лишённые растительности, навевали уныния.

[1] Уоррен Гамалиел Гардинг – 29-й президент США (1921-1923 гг.).

//\\/

Я взбирался на неё с мистером Джорджем Апероутом – жилистым скалолазом, что объяснил мне многое и с которым я познакомился в хостеле городка неподалёку от горы.

Но перед тем, как пройти к ней, мы остановились в том же месте, где я видел гору в первый раз. И там, меж двух пиков, ничего не было – просто расстилающийся во все стороны лес.

– Вы точно уверены?

– Да, Апероут.

– Называйте меня Джордж.

– Давайте без сантиментов, Апероут. Я видел её.

Он посмотрел на меня медленно, тяжело сдвигая брови, словно каждое напряжение в лице, движение всякой мышцы отягощало его немыслимой болью:

– Вы выпивали вчера?

– Я не пью, Апероут.

– Я живу здесь десять лет, мистер Ролд, и в помине не видал никакого огромного пика высотой, судя по вашим описаниям, порядка двух миль[1]. Те горы вдалеке – низкие.

Чуждая, точно не моя, уверенность заиграла во мне, подхлынула волной и вынудила, без компромиссов и решений, просто идти вперёд. Я сошёл с дороги и, поправив громадную тяжёлую сумку, зашагал по поляне дальше, к лесу.

Позади раздались поспешные шаги – позже со мной поравнялся сам Апероут.

– Вы что, с ума сошли? Идти вперёд – десять миль! Это сутки в пути – вы же говорили, что они ближе, нет?

– Я мог заблуждаться.

– Нам надо повернуть назад, вернуться в город.

– Если хотите – возвращайтесь.

Он схватил меня за ручку сумки:

– У вас что, навязчивая идея? Почему вас так тянет туда?

– Потому что, мистер Апероут…

Потому что, – подумал я, – потому что я так возжелал. Более внятного объяснения я бы и не придумал – не рассказывать же о том безумце из Нью-Йорских трущоб!

– Ну! Почему же?

Только в это смутное время я отметил, что встал на месте да так и застыл, а взор мой всё это время был направлен к горе, которой и не было.

– Я покажу вам! Идёмте!

– За чем?

– За ответом. – Усмехнулся я: – Не знаю, Апероут. Не имею ни малейшего представления о том, что нас ждёт. Однако пойдёмте же!

И мы пошли – полдня мы шагали вперёд, вошли в лес, сквозь редкие опушки и просеки глядя на далёкие горы. И вот в какой-то миг, на третьей или четвёртой такой просеке, мы увидели её, ту гору.

Она вылезла словно из ниоткуда. Джордж Апероут сдержал крик, прикрывая рукой рот, и, пошатнувшись, повернулся ко мне со взглядом столь необычайным, словно я был не человеком.

– Откуда вы знали?

– Говорил же – видел вчера.

– Но это просто… Может, скрылась за лесами?

– Трёхкилометровая гора? За лесами? Скажите честно – вы безумец, Апероут?

Он судорожно сглотнул:

– Нет.

– Это чертовщина. Я не знаю, что здесь происходит. Да и выяснять не хочу.

В горле же моём встрял ком, руки – тряслись ли они? Нет, они дребезжали, а пальцы отплясывали какой-то ритм. Закатанная до локтей рубашка дала увидеть бегающие, волнующиеся и сокращающиеся на предплечьях вены.

Они шли от сгиба до запястья, извиваясь как змеи или черви – наверное, я просто устал – решил я и, закатав рукава, вновь поднял взор к горе.

– Она выше трёх миль.

– Вы же говорили о двух, Апероут.

– Я составил такой образ по высоте облаков – а тут они низкие, не более километра над землёй, если не меньше. Но здесь… Мне кажется, или облака слишком высокие?

Он вынул бинокль, а я же, пройдя немного вперёд, всего на полсотни метров, наткнулся на лиану, растущую… Здесь, на Аляске.

– Апероут!

Я поглядел вокруг:

– Апероут! Где вы?

Вконец недоумевая, я посмотрел по сторонам – кругом был тёмный, беспросветный лес – здесь-то, где царят ночи, что светлее дня! Никаких звуков и шумов я не услышал – и от того мне вспомнился тот Нью-Йорский безумец.

Я покрутился на месте – и вот через несколько таких поворотов, кружась, как в той карусели в Бостоне, когда ещё мог адекватно воспринимать вещи, я обнаружил, что стою возле ствола обычной пихты.

Вернее, та была высотой, по ощущениям, с десятиэтажный дом, и всё же она показалась мне такой родной после той мрачной, заросшей и дикой, даже по меркам девственных лесов, чащи.

Среди ветвей кто-то зашевелился. На секунду я перестал дышать, но, увидев, что то был скалолаз, выдохнул.

– Вы меня звали или мне показалось?

– Да, звал. Вы что-то говорили о новой высоте.

– Со мной произошло нечто странное, Ролд – я смотрел на эту гору, и чем дольше вглядывался, тем отчётливее понимал, насколько та огромна.

Любопытно – мистер Апероут всегда был таким бледным и со столь синими губами или я просто отвык от вида людей за те минуты, что провёл в неком наваждении?

Впрочем, я внимательно его слушал.

– Сначала я примерил по большому пальцу. – Продолжал он, жестикулируя так отчаянно яро, будто хотел сообщить нечто важное перед смертью: – Вышло три мили.

Потом прошла минута…

– Подождите! А сколько я отсутствовал?

– А вы разве не видите?

– Вижу что?

– Посмотрите на небо.

Я взглянул – несмотря на ночь, было чертовски светло.

– Сколько я отсутствовал?

– Пять часов.

– Сколько?

– Не беспокойтесь – меня не было 4,5 часа, хотя по ощущениям я замерял гору не более пятнадцати минут. Так что не вы один провалились во времени. – Он беспокойно усмехнулся: – Нас двое. И этот феномен… Он довольно странный. Но я хочу рассказать о пике.

А я стоял в том лесу меньше одной тридцатой часа, 1,5-2 минуты – размышлял я, кивая мистеру Апероуту.

– Итак… Сначала – 3, перед тем, как мы расстались здесь, а потом – ещё раз 3, но уже после того, как вы ушли. А затем началось… 5, 10, 15 и, когда гора стала совсем огромной, словно хотела упасть на меня, будто её притяжения стало больше земного и в момент, как у меня закружилась голова, я отмерил 35 миль…

– 35?!

– 35.

– А сейчас?

Апероут ненадолго обернулся к горе и, повозившись с пальцами, произнёс:

– 2 мили.

– Это…

– Бред, мистер Ролд? Я тоже так думаю. А это не учитывая провала во времени!

– Я видел лианы.

– Что? Лианы тут, на Аляске?

– Я видел это, пожалуй, так же отчётливо, как вы видели свою гору высотой в 35 миль, пусть я даже не могут представить себе масштаб. Каков в высоту Эверест?

– Примерно 5,5 миль.

Я замолчал – более разговаривать я не хотел.

[1] Около 3,2 км.

//\\

Разведя костёр, мы вынули банку канадских консервов.

– У доминионов мясо куда лучше, чем у Штатов или проклятой Англии.

– Думаете, Апероут?

– Знаю. – Ножом ковыряя тушёнку и подкладывая на язык кусок ароматной говядины, промычал он.

Разложив палатку, мы отошли спать.

А в тех грёзах мне виделся каскад сновидений – и одно неспешно сменяло другое, но в любом из снов появлялся тот пахнущих дохлыми грызунами горбун – и именно после той ночи я его решил так прозвать.

Горбун был в зеркале, когда я вставал с кровати и шёл умываться. Он был в отражении витрины, куда я смотрел, поправляя галстук. Горбатый безумец являлся везде – на поезде, на вершине какой-то высокой горы, что была где-то на севере Земли, в автомобиле, на уже упомянуто грязных проспектах Нью-Йорка, ухоженных Елисейских полей, на часах Биг-Бена, под водой, в море.

Я прожил те сновидения, что длились, кажется, годы. Даже десятилетия скитаний. Словно я за одну ночь обошёл вдоль и поперёк весь земной шар и, не найдя ничего иного, взобрался на уже упомянутую гору, где стоял ОН, и, побежав к нему, вместе с ним сбросился вниз.

И лишь перед тем, как разбиться о скалы, я проснулся.

В поту? – Нет, пота не было. Я проснулся таким иссушённым, будто провёл ночь в пустыне.

Апероута рядом не было.

Его палатка, разорванная на несколько частей, оставила на себе следы когтей, из-за чего сразу можно было понять, остался ли кто-то там или нет.

Приподнявшись, я пробормотал:

– Чёрт подери, Джордж Апероут. Чёрт подери…

И, собрав вещи, решил прождать ровно два с половиной часа.

***

Никого за то время, что я отмерил себе, не появилось. Оставив разодранную палатку скалолаза, не став её ни убирать, ни делать с ней что-либо ещё, я, перед тем, как выдвинуться дальше, взглянул наверх.

Гора была просто огромной. Находившаяся всё ещё далеко от нас, она будто резала небо своим пиком и по виду была раз в пять выше, чем перед отходом ко сну.

Когда же я шёл дальше, то не было уже больше ни лиан, ни того густого леса, в котором я очутился ещё накануне. Обычная чаща, секвойя, пихта, бесчисленные ветви и листва.

Дойду ли я один?

Через часы в пути я наткнулся на здоровую бурую тушу. Тушу гризли, чёрт его. Вначале я отшатнулся, а после, поняв, что медведь мёртв, наклонился к нему.

Никаких ран на животном не было – от туши смердило тем же или нечто похожим на то, что исходило от Горбуна.

Я оглядел одну из лап – её одной хватило бы, чтобы убить с десяток охотников, решившихся взять в трофей гризли.

Лапа гнила, причём очень давно. В ней завелись какие-то личинки или черви. Отвратительные, извивающиеся личинки… Наскоро я побрёл дальше. И отыскал, вернее, споткнулся об заваленное жёлтыми листьями тело. Само тело что-то пробормотало.

Кинувшись руками раскапывать найденного Апероута и убедившись, что это действительно он, я помог тому подняться:

– Что произошло? Откуда здесь жёлтые листья?

– Он накинулся на меня ночью… Он волок меня, изодрал мои ноги…

– Но ваши ноги целы, Апероут!

– Разве? – Он остолбенело посмотрел на руки и ноги – даже одежда не порвалась ни в едином месте.

Схватив себя за волосы, выдирая пучок, он вскричал:

– Сколько прошло времени?

– Одна ночь.

Он резко поднялся с земли, поглядел на меня, на жёлто-оранжевую листву под ногами:

– То есть до сих пор лето?

– Да.

– Бред! Безумие! Я отбился от него, бежал… А потом… Я скитался по лесам недели… Я как-то, не помню, как, залечил ноги. Настала осень. Я провёл три месяца в лесах, питаясь ягодами или вылавливая рыбу из водоёмов!

Похлопав его по плечу, я горько вздохнул:

– Всё может быть. И на что вы ловили рыбу?

– Вот на… Вот на… – Апероут бегло озирнулся по сторонам: – Знаете, такое копьё… Я нашёл острый камень (верёвки же были при мне), какую-то палку, и… И стоял в озёрах, глядя на эту прозрачную воду, на косяки мелких рыб, что плавали под ногами.

А потом я метал…

– Я понял, Апероут.

– Что происходит? Почему вы так спокойны?! Вчера провал времени составил более 4 часов, сегодня – 90 дней!

– Однако…

– Что «однако», Ролд? Это ли не доказательство?! – Он взмахнул рукой, дрожащим пальцем, извивающимся, как те личинки в трупе гризли, указал на пожухшую листву: – Откуда здесь жёлтые листья?! Вокруг – зелень! Это ли не…

– А я и не говорю, что не верю вам, Апероут. Разумеется, то, что случилось с вами, правда.

– Что?!

– Я не знаю, как это произошло, но понимаю, что вероятность этого в том месте, где мы очутились, составляет все 100%, чёрт вас подери. Мне интересно не это. Успокойтесь. Гора… Её высота была как минимум раз в пять больше, чем вечером, то есть примерно 10 миль… 16 километров.

– Зачем вы переводите в километры?

Я кивнул, ничего не ответив – всегда меня раздражали мили. Они плотно связались в моём сознании с футами, ярдами и прочими мерами длины, коими пользовались ателье и мастера по шитью костюмов в Нью-Йорке.

Волосы, уложенные маслом или бальзамом назад, угодливое учтивое лицо и дорогая одежда, сшитая по прихоти местных банкиров, что никогда и не были аристократами, но хотели выглядеть, как они.

Словно мухи, всю жизнь летающие возле отходов, вдруг попробовали дыню и решили заселиться в ней, не зная правил, но за счёт хотя бы того, что они уже переселились к сладкому фрукту, имеющие власть.

Ну а кто возразит этим мухам?

– Мистер Ролд!

– Да?

– Что с вами? – Где вы?

Я поглядел по сторонам – за время нахлынувших воспоминаний я отошёл в чащу – звук доносился откуда-то справа – и я пошёл туда.

Через пять минут я вышел к Апероуту.

– Я отвернулся, а вы просто ушли!

– Да?

– Что «да», Ролд?! Я не собираюсь больше кидаться напролом в эти безумные леса! Знаете, чего я вам не сказал, а, мистер Ролд?

Молча я помотал головой.

– Даже леса нет на картах и местности! Те деньги, что вы мне дали, не стоят моей жизни! А эти два горных пика меж той иллюзорной меняющей размеры горы, изучены мной вдоль и поперёк!

– То есть вы бывали тут?

– А как бы я стал скалолазом? Это ближайшие к городу возвышенности.

– Но почему вы не сказали?

– Не хотел вас пугать. Я ходил здесь десятки раз – не было лесов, были поляны – списал это на то, что давненько здесь не бывал, и лес мог отрасти, хотя, конечно, я несу бред – этим высоким пихтам и секвойям больше сотни лет, судя по их высоте!

А та гора… Проклятый пик! Ни разу, ни разу, слышите? – Ни разу я не видел её.

И почему-то лишь с вами, мистер Ролд, я наткнулся на неё, на эту гору! Кто вы? Зачем приехали сюда?

– Я – человек из Нью-Йорка.

– Ни один человек не будет уточнять, что он человек! – Апероут вынул нож: – Я не знаю, кто вы. Уйдите!

– Нам предстоит взобраться на неё, хотите вы того или нет. Хотите знать, почему я человек? Отлично – вот вам сведения.

Мои сбережения сгорели в 29-м от краха треклятых акций. Я остался почти нищим. Раньше я жил в Бостоне и любил захаживать в местный парк развлечений, где располагалась карусель.

Всякий раз я брал хот-дог в находившемся рядом фургончике и, съедая его наполовину, садился в карусель. И кружился на ней.

Знаете, в те недолгие минуты я ощущал счастье. Настоящее, не притворное, чёрт вас раздери, счастье.

Джордж Апероут замялся. Медленно он засунул нож обратно. А я продолжил:

– Если хотите, могу заплакать вам в плечо и рассказать, какой я несчастный больной человек. Только вот боюсь, что слёзы не помогут. Потому хватит страдать по пустякам, мистер Апероут. Доллары уплачены. Ваше дело – довести меня до пика.

А там можете решать, взбираться туда или нет.

– Почему… Как вас сюда угораздило попасть?

– Не имеет значения.

– Вам так омерзителен Нью-Йорк?

– Я хотел сжечь его, как Гай Фокс – Лондон. Он ужаснее, чем Рим в последние дни перед крахом.

Апероут усмехнулся:

– В этом есть доля правды. Не знаю, человек ли вы, Ролд, но очевидно, что вы точно американец.

– Увы, другим я просто быть и не мог. Пойдёмте. Сколько миль нам осталось?

– Ещё половина пути – пять-шесть, не больше.

Мы выдвинулись дальше.

/\\

На первых порах второй половины этого непонятного, никому не нужного похода, я ничего не отмечал.

Не было ни Горбуна из моих видений – существовал ли он вообще? – ни провалов во времени. Однако нечто подсказывало, что и он был игрой моего воображения.

Кто «он?» – Спросил у меня мой же разум.

Ответом послужил силуэт Апероута, что, наступая на очередную ветвь, продвигался вперёд. Медленно я покачал головой, нырнул в заросли слева (в противоположную от скалолаза сторону) и очутился в пустыне.

Я огляделся – позади меня был оазис, совсем крохотный. Журчание ручейка едва слышно доносилось из-за пальм. А вокруг были пески – просто неисчислимые пески.

Неужели я отстал от Апероута?

Он свернул вправо, чёрт тебя подери. Ролд, не веди себя, как безумец.

Пески вскружили в вихрь – дюны встретили порыв ветров, сняли со своих волн часть песчинок и отдали их на растерзание природы. Впереди, вместо ясного горизонта и разреженного солнца, я увидел сплошную красно-бурую стену.

Тут же я ринулся назад, к оазису, и, на удивление, только забравшись под пальмы, оказался в лесу. На Аляске. Хотя пару минут назад, уверен, я был в Сахаре – где ещё так красивы пустыни?

– Мистер Ролд!

– Апероут! – Отозвался я, вынимая нож и разрезая листья.

Через четверть часа окриков мы повстречались.

– Это убогое место.

– Разве?

– Да, Ролд! – Вы что, не понимаете? Мы ходили час вокруг да около – да между нами расстояние было не больше 30 ярдов!

– Пятнадцать минут.

– Что?

– Для меня прошло четверть часа. – Я показал наручные часы.

– Проклятье.

– Почему нельзя сказать в метрах? И, как по мне, между нами было, если переводить на ваши ненавистные ярды, не меньше сотни таких ярдов.

Джордж Апероут странно уставился вперёд, куда-то позади меня:

– Вы видели её?

– Кого?

– Тайгу. Я лишь слышал о ней. Мой отец бывал там. Сибирская тайга.

– Нет.

– Я… Как-то я оказался там, на какой-то реке, на её берегу строили город. Какой-то сибирский город. Солнце было залито заревом. Я шёл по полю – сотни трупов. И дошёл до крепости. Монголы…

– Монголы?

– Да, мистер Ролд. Монголы. Или ещё более древние времена. Какая-то крепость… Я провёл месяц там, а потом вышел к вам. По какой-то случайности я знал их язык. Главный из них называл себя ханом. Я преклонил перед ним колени.

– Вы сходите с ума, Апероут.

– Я?! Я, Ролд, схожу с ума? – Это место само по себе безумно! Я даже понятия не имею, тут ли мы находимся, в каком веке, каком году, какой стране!

– Я видел пустыню.

– Пустыню?

– Вы пошли вправо, я – налево. И я очутился в Сахаре.

– Почему вы так уверены, что это Сахара?

– Почему вы так уверены, что это Сибирь?

Апероут замолк. И мы пошли дальше.

Через двадцать минут я нежданно спросил:

– Вы сказали «как-то».

– Что?

– «Как-то я оказался там», будто вы не сегодня там были.

– Потому что я понятия не имею, где я по-настоящему живу.

– Вы же выживали три месяца здесь, помните?

– И вы верите в мой бред?

– Потому что сам видел нечто похожее.

– Однако это место к вам благосклоннее. Оно не швыряет вас на месяцы непонятно куда.

– Можете воздать гнев Богу или Дьяволу. Я не знаю, чёрт вас побери, что здесь происходит. И даже не надейтесь, что я могу иметь к этому отношение.

Скалолаз замолчал – вынув из сумки (разве её не разорвал медведь?) бутылку джина, он незадачливо рухнул на землю, спиной опираясь на ствол секвойи.

Я посмотрел наверх – секвойя уводила вверх. Не на сотню метров даже. Я отошёл в сторону – в проплешине леса открылся вид на гору. Та была миль 10. Секвойя же… Она росла в облака, почти до самого пика.

– Сколько она метров?

Апероут не потрудился ответить на мой вопрос – лишь, каким-то чудом оценив мою логику, отпив с горла, произнёс:

– Если вы об этом спрашиваете – значит, речь идёт о километрах.

Я улыбнулся:

– Как вы достали бутылку джина?

– Захотел и достал, Ролд.

– Но…

– Итак знаю. Купил, что называется, у бутлегера[1]. Если вам любопытно – бутылку я сохранил ещё с давних времён, и перелил туда дешёвое пойло.

– Не боитесь отравиться?

– Мне эта чаща дала забыть о страхе смерти, пусть ненадолго. Так почему я должен бояться отравления?

Я дрогнул – передо мной проплыла гора и её пик, облака, что стелились внизу, и высокий горбатый человек. Он говорил мне нечто, похожее на слова алхимиков из стародавних веков.

Эти слова словно были покрыты плесенью, смердели вонью тысячелетней давности. Через пару минут я очнулся.

Стоял я на том же самом месте – Апероут уже спал в обнимку с бутылкой. А в моих руках находилась потрёпанная, пожелтевшая и трухлявая книга.

– Фолиант… – Пробормотал я будто не своим голосом.

Подойдя к скалолазу, я, сняв сумку, вынул палатку и, наскоро её поставив, затащил туда Апероута. Отчего-то я потянулся к бутылке и, отпив ужасной бодяги, рассаднившей мне горло, облокотился на ту же в несколько километров высотой секвойю, где лежал мой пьяный спутник.

Было светло – сквозь кромки деревьев пробивался странный, сумрачный и бело-жёлтый свет. Я развернул фолиант. И от него самого отразился свет – он слепил тысячей огней, и один из них – зелёный, пробирающий – был самым ярким.

И я принялся читать. Я вдруг понял, что понимаю этот язык, пусть он был далёк от латинского. И я читал, и чем дольше погружался в дебри этого текста, тем меньше понимал.

Там были описаны какие-то обряды, средневековые пытки Инквизиции были намешаны с казнями Рима и Египта, Греции и Вавилона.

В этом фолианте описали Французскую революцию как игру. Но всё это была история – мутная, странная, жуткая, но история. Не было здесь места ни описанию чёртовой горы, ни тому лесу, на кой мы наткнулись.

Или наткнулся лишь я?

Оторвавшись от тома, я поглядел на палатку в стороне.

Существует ли Апероут?

И вновь я погрузился в чтение.

Примерно к середине текста я обнаружил, что тот стал плыть, роды существительных мешались с глаголами, наречия были поставлены невпопад. Наконец я наткнулся на внятный абзац.

«ПИК, он же гора Олимп.

В честь бога одного так названа планета.

Иль нет?

Миров иных оттуда россыпь света.

Иль ложь?

Он высотою мириады вёрст, а может быть, как локоть. Он сложен, в то же время прост.

И никому из нас, писал кто это, не удалось забраться на его вершину. Но вот придёт когда-то человек, исполнит он желания многих – и цезари пытались сюда забраться, ведь знали, существует иная земля за Большой Водой, как называли её индейцы.

И Македонский не зачах от судорог в Индостане, а отправился сюда. И Александр I, разгромивший Наполеона не силой, а хитростью и просторами своего государства, и барон Байрон, и Карл Великий, объединитель франков, и Клеопатра, и царь иудейский, и Давид, победивший Голиафа – никто не смог.

Кто же сможет?»

Я закрыл глаза и перечитал тот же самый отрывок:

«ПИК, он же гора Времени.

В честь бога одного так названо всё время.

Иль нет?

Времён иных несёт гора та бремя.

Иль истина?

В 1492-м году Христофор Колумб открыл Америку. Но никто не писал, что, ступив туда, он ровно на одну сотую времени, которое проходит Земля вокруг своей оси, провалился в тот лес, очутившись у подножия ПИК’а.

И Колумб взобрался на его вершину. Он покорил гору. И больше не говорил об этом. Один из немногих, кто смог.

Кто же ещё сможет?»

Я захлопнул проклятый фолиант. И вместе с тем я закрыл глаза, проваливаясь в причудливые и страшные сновидения. Я не хотел размышлять. Больше никогда в своей жизни.

[1] Незаконный торговец алкоголем в США во времена Сухого закона.

/\

Проснулся я в лесу, возле секвойи. Что мне привиделось в грёзах?

Мрачный и омерзительный город, не Берлин и не Лондон, даже не Нью-Йорк. Я был в месте похуже – Вавилон. Я ходил по висячим садам Семирамиды и, пожалуй, был в тот момент единственным из ныне живущих, кто мог запечатлеть их так ясно.

И я повстречал там Навуходоносора – а я и забыл его имя, не помнил истории – но он представился мне именно так. Он поклонился мне, а я – ему. И мы пошли по ярусам, этажам, аллеям этого сада.

Как современный круиз, если таковой есть, как потонувший Титаник, слепил он своими «палубами». Деревья его будто были свезены со всех уголков земли.

И царь рассказывал мне о них.

Мы проходили мимо раскатистых пальм, и Навуходоносор называл их финиковыми. Мы шли возле листьев, напоминавших огромный клевер, с растущими на ветвях плодами, и царь называл их инжиром.

Наконец он сказал, проходя мимо фонтанов, ничем не хуже версальских или «водопадов» Петергофа:

«Ты здесь не просто так. Бери своего друга и иди на гору».

«Зачем?»

«Так надо».

«Но я не хочу».

«Тебе придётся, как пришлось однажды мне. Не буду ведать о том, каким оборотом всё это случилось. Просто иди. Прощай».

«Не мог…»

Вот тогда я и очнулся – медленно, с каким-то надрывом во всём теле, словно истоптал ночью сотни километров.

Чёрт подери, да что здесь происходит?

Тут же я глянул на палатку Апероута – она стояла на месте. Пройдя внутрь и обнаружив там бормотавшего что-то скалолаза, я толкнул его:

– Вставайте.

Он открыл красные, слишком красные и уставшие, глаза. Судорожно он уставился на меня:

– Где мы?

– Там же, где и вчера.

– В лесу?

– Да.

– Я хочу уйти, Ролд. Отпусти меня.

– Я тебя не держу.

– Я тебе не верю. Почему… почему она к тебе так благосклонна?

– Кто – она?

– Немезида… И положи перо, легче ли душа твоя пера или ты согрешил?

Он явно бредил. А может, говорил правду? Как отличить ложь от истины, надежду от отчаяния, страх – от ужаса?

Я толкнул Апероута. Тот, неровно задышав, осторожно поднялся. Протянув к нему руку, я поднял его.

Когда я свернул палатку, а скалолаз позавтракал тушёнкой, мы отправились дальше. Случилось это через десять минут после пробуждения – однако Апероут заметил, что для него прошло полчаса:

– Оно играет со мной. Я прожил в этой чаще дольше тебя. Оно постоянно замедляет время для меня или, наоборот, сокращает его – для тебя. Может, это ты создал гору? Ввёл в мой организм некое вещество, туманящее разум?

– Оно, если это оно, а не он или она – играет и со мной тоже. Мы почти дошли до горы.

– Как нам её называть?

– Хронос или Олимп? – Что тебе нравится больше?

– Хронос?

– Я… – Тут я содрогнулся, только в тот момент вспоминая, что, когда проснулся, рядом со мной уже не было никакого фолианта.

Настала пауза, что нарушил спутник:

– Что «вы»?

– Просто решил так назвать её за шутки со временем.

– Шутки? Для вас это – шутки?! – На миг остановился скалолаз.

– Хорошо, чёрт дери, не шутки, а…

– Издевательство.

– Да-да, Апероут, я понял. Пойдёмте. – Замявшись, я вдруг заговорил тем же голосом, каким наедине с собой пробормотал слово «фолиант»: – Вы ведь понимаете, что пути обратно нет?

– Почему?

– Не знаю, мне так кажется. Вы видите позади себя хоть что-то?

Он обернулся, подошёл к лесу позади меня и отшатнулся.

– Что там, Апероут?

– Ролд! Ролд, потрогайте!

Повернувшись к деревьям позади, я оказался возле скалолаза и дотронулся до зарослей. Вернее, постарался.

Замест деревьев я нащупал абсолютно плоскую поверхность – будто позади нас поставили стену с нарисованной на ней лесом. Замахнувшись, я ударил по этой «стене» – кулак прошёл внутрь, увяз и оттолкнулся обратно.

– Она гибкая, но…

– Но всё равно это стена, Ролд!

Внезапно я кое-что заключил и проговорил:

– Отсюда есть выход, Апероут.

– Для чего вы это сказали?

– Потрогайте.

И он тронул, а я – следом за ним. Никакой стены больше не было. Обычные деревья. Скалолаз посмотрел на меня с примесью безумных искр в глазах, с выражением смешанного страха, отчаяния, надежды, горя и многих других вещей:

– Кто вы?

– Джонсон Ролд, бывший банкир из Бостона. Что вам ещё нужно знать? Я не знаю, как это работает. Я просто предположил…

– А оно по чистому стечению обстоятельств оказалось правдой! Ваши слова имеют вес! В буквальном смысле! Вы посмотрите! Отсюда же нет выхода!

И, когда это сказал Апероут, стена вновь стала стеной.

– Проклятье. – Проворчал он: – Проклятье. – Продолжал он, ощупывая стену: – Выход есть.

И снова – просто заросли.

– Хватит, Апероут. Пойдём.

– Куда?

– К горе. Нам пора.

И мы выдвинулись к пику.

\

Я взбирался на неё с мистером Джорджем Апероутом – жилистым скалолазом, что объяснил мне многое и с которым я познакомился в хостеле городка неподалёку от горы.

Вынув из сумок ледорубы и тросы, мы всё сцепили и полезли наверх. Прошло несколько часов. Обливаясь потом и одновременно дрожа от холода (пусть мы и укутались в куртки, что взяли с собой), мы взбирались всё выше.

Восхождение было долгим. Вот-вот казалось, что мы достигнем вершины, но в тот же момент гора становилась ещё выше. Воздух стал разреженным, и я стал думать, что не доберусь.

Но нечто, а может, некто, двигал или управлял мной. И не только мной. Апероут не сказал ни слова. Мы просто вдалбливали ледоруб в породу, и каждое напряжение в руке отдавало дрожью по всему телу.

В один момент ледоруб сорвался со скалы, и я повис на левой руке. Находившийся выше меня Апероут дрогнул от натяжения троса. Я чуть не выронил инструмент, но тут же вонзил клюв[1] в породу.

Перехватившись, я продвинулся вперёд.

– Всё в порядке?

– Да. – Ответил я, хотя в порядке ничего из того, что мы пережили, не было.

Через сорок минут (я даже не хотел спрашивать, сколько времени прошло по ощущениям скалолаза) мы вскарабкались на выступ, и, подтянувшись и перекатившись, встали на ноги.

На удивление, здесь росли деревья и журчал ручей. Я снял повязку и очки. Апероут проделал то же самое:

– Откуда…

– Неважно. На какой мы высоте?

– Примерно 4 мили.

От злобы я закатил глаза:

– 6,4 километра, чёрт подери! Говорите в километрах!

– Хорошо.

– За сколько мы проделали такой путь?

– Долго. Очень долго. Мы преодолевали разные места, то шли по пологим участка склона, то по совсем отвесным, с помощью ледорубов. Примерно 56 часов.

Стоило ли говорить, что для меня прошло не более четверти суток, то есть около 5-6 часов?

– Только не говорите, что для вас, мистер Ролд, прошло куда меньше.

– Нет, совсем нет. – Соврал я: – Разумеется, нет.

– Ну и отлично. Такими темпами, если этот пик правда высотой в 35 миль, мы будем взбираться на него ещё 400-500 часов. А еда почти закончилась.

– Есть способ более приятный.

– Какой же?

– Остановиться и пожить некоторое время здесь… Как же тут тепло!

– Да… Это что, пальмы? – Ошеломлённо Апероут огляделся: – Это что, пальмы?!

Я же не обращал на его слова никакого внимания – лишь вдыхал чистый влажный воздух. Он опьянял своей свежестью.

Скалолаз говорил ещё что-то – я же, раздевшись, нырнул в ручей. Вода была как парное молоко. Вдоволь накупавшись, я выбрался – не было уже рядом ни Апероута, ни пальм, ни прочих деревьев.

Да и самого ручья не было – я стоял, раздетый, абсолютно голый, на выступе шириной в два и длиной в четыре метра, а на меня дул, пробирая до костей, суровый ветер.

Снег падал в лицо. В секунду я продрог и, упав от сковавшего меня приступа, затрясся на земле, вернее, стоял я не на тёплой влажной траве, а по колено в сугробе.

Теперь же я полностью скрылся под снегом.

***

Откопал меня мистер Джордж Апероут, этот проклятый мистер Джордж Апероут. Я же оказался полностью одет. Схватившись за руку проводника (или я здесь был проводником?), я поднялся.

Мы стояли на самом пике. На вершине горы.

– Что случилось?

– Мы взбирались ввысь. Ровно 70 часов, 5 миль. Вы поднялись наверх, закричали что-то о пальмах и ручье, и, став раздеваться, нырнули в снег. Я вас подобрал, одел и зарыл в сугроб, чтобы вы не замёрзли. Вам лучше?

– Да… Спасибо, Апероут. Так гора не 35 миль?

– 35.

– Но…

– Мы взобрались на 5 миль, но поглядите вниз! Только мы оказались на вершине, она выросла!

– Да… Выросла. – Усмехнулся я.

И я, обходя Джорджа Апероута, пошёл дальше, к отвесной части пика, где уже стоял, сгорбившись, некий силуэт. Позади я услышал:

– Вы тоже его видите?

Осторожно, словно обращался с хрупким материалом, коим было моё тело, я повернулся:

– Да. И увидел его там, в Нью-Йорке.

– Зачем?

– Что?!

– Зачем вы его увидели?

– А я что, мог его не видеть?

– Не знаю. Наверное, могли.

– Пора перевернуть шахматную доску.

– Доску? Что даёт эта гора? Почему вы на неё забрались? Почему я на неё забрался?

– Вы жадны до денег, мистер Апероут.

– Вы жадны до ощущений, мистер Ролд.

– Убирайтесь к чёрту. Уходите отсюда. Здесь нет ответов.

– Почему?

– Откуда я знаю?

Он замолк и, упав на колени, сняв повязку, выдрал себе волосы. Тихо заплакав – впрочем, я различил его всхлипы чрез порывы жуткого ветра, что сбивал с ног – скалолаз окончательно рухнул в снег и, задрожав всем телом, так и остался в нём.

Медленно я подошёл к Горбуну. Точнее не так. Я шёл к нему, а он всё отдалялся. Вот нас разделяло пару шагов, а в следующую секунду – километры, метры и вновь – пару шагов.

В конце концов я подошёл к фигуре, склонившейся над миром, как коршун завис над мертвецом в предвкушении отведать тухлой плоти. И Горбун посмотрел на меня:

– Ты уже знаешь, что тебе нужно сделать?

– Да. Тот сон. И гора, и сновидения, Навуходоносор и Колумб.

– Все шли сюда. Но Христофор отвернулся от меня. Он не слушал моих советов.

– Почему я? Такая ответственная роль.

– Роль? Почему не предназначение?

– Потому что нет на свете ни избранных, ни просветлённых. Есть лишь глупцы и идиоты. И одни отличаются от других тем, что не пытаются из себя что-то строить.

– Так отпусти бремя. И фолиант, и время. Они воздвигли это. Они сдерживали меня. Но я оказал тебе и ему. – Взгляд его, такой чистый и благородный в контрасте с будто гниющим заживо телом, метнулся к затихшему в снегах Апероуту: – Услугу. Одну услугу.

– Знаю.

– Это хорошо. Так что, вперёд?

– Да.

И, понимая всё и ничего при этом, я кинулся на Горбуна и вместе с ним полетел вниз, в бездну, что отделяла меня от земли. А там, снизу, стелились города и страны, леса и реки, горы и облака.

– Видишь их? – Кричал он, перебивая шум вихря, нас захватившего.

– Да.

– А сможешь развидеть?

– А ты?

Он замолчал.

Мы падали бесконечно долго, а он лишь только усмехался. Он парил рядом со мной, и, закрывая медленно глаза, перед самым столкновением, перед самой гибелью, произнёс:

– Наконец-то. Долгожданная смерть.

Всё померкло.

[1] Рабочая часть ледоруба, с помощью которой он зарубается в лёд, грунт или горную породу.

/\\//\

Нехотя я раскрыл глаза – гора, шатаясь, уходила вниз, лес обращался в поляну, небо становилось обычным, ветер стихал, на смену зимы наступало лето.

Ну конечно – рассудил я – не было никакого Апероута. И никогда не было. Был только я.

В небе надо мною, гора, становящаяся всё ниже, издала хрип – это обрушались её породы. Какой-то мерзкий зелёный свет извергнулся из самой уходящей в небытие вершины, разрывая невидимый купол.

Жажда… Какая жажда манила меня сюда?

Да и кто победил – я или он?

А может, победителя и вовсе не было? Да и какой порочный круг я разорвал? Возможно ли, что именно в этот момент человечество забыло старых богов и создало себе новых?

Год? 1932-й.

Я? Как ни в чём не бывало, я запрыгнул в автомобиль – дошёл я до него за 5 часов. Как я выжил? Сугроб или нечто, меня спасшее?

Кем он был?

Я прекрасно знал.

Он был мной. Будущим, прошлым и настоящим мной. Но он умер. Он наконец освободил меня.

Был лишь единственный выход. И всё, что он породил, исчезло вместе с ним. И вместе с ним исчезла сила древних богов и видений.

Только вот стало ли от этого свободнее земля?

Я не буду возвращаться в Нью-Йорк.

И я поехал в Канаду.

Что ждёт меня там? – Вряд ли простая жизнь.

Прощай, Хронос, бог времени. Последний старый бог.