Философия в саркофаге

Глава 1

Разноцветно-волосатую молодёжь в кожаных одеждах долго гоняли тяжёлой бронетехникой по Китай-городу, однако, хулиганам, сорвавшим своим неумеренным весельем фестиваль московского хумуса, удалось, загадочным образом минуя антибезбилетниковые турели, проникнуть в метро и уехать в сторону Зюзино. Посреди этого микрорайона пролегала единственная тропа, ведущая, по зюзинской традиции, на местное кладбище, куда юнцы дошли и где расположились. Употребили напитки из перебродивших ягод, достали гитары, заиграли-запели ни в склад ни в лад. Что-то там про ослепшего старого мага, который мало того, что предосудительно бродил ночью по лесу (несмотря на то, что по мудрой программе «Московское долголетие» должен был вышивать крестиком или там частушки в кругу ровесников петь), так ещё и разлил на кладбище некий «волшебный» эликсир. Поступок, по всей видимости, экстремистский и запрещенный везде и всюду, вплоть до Пояса Койпера. Вот до чего эта ваша магия доводит. Недаром её запретили — вплоть до вышеизложенного пояса и даже ниже оного пояса. Такого деда, по хорошему, отправить бы на Соловки, да только там дальше в песне мертвецы из земли полезли, не до того стало.

И молодёжи тоже внезапно стало, чем заняться: земля рядом с покосившимся надгробием (с неразборчивой по темноте фамилией и полустёртой эпитафией: «Спи, милый прах, до радостного утра!») вздыбилась, из неё показались фаланги пальцев, слабо замерцал на выпроставшейся желтой кости лунный свет, скелет опёрся об оградку, выпрыгнул на поверхность и встряхнулся, будто бы только что вылез из воды. В стороны полетели комья земли, пластиковые цветы, заплесневелые конфеты «Раковая радость», а нарушители мертвецкого спокойствия (даром, что датые были) бросились врассыпную, роняя гитары. Затем, таким же манером, из-под камня с велеречивым стихотворением

(«Читатель, мерными шагами

И я бродил между гробами,

Читая надписи вокруг,

Как ты мою теперь читаешь.

Намёк ты, верно, понимаешь?

Так до свидания, мой друг!»)

выбрался сосед покойного. Скелеты со щелчком вправили разболтавшиеся за время долгого сна челюсти и завыли в унисон. Как они это сделали без голосовых связок — загадка. К ним вскоре присоединились и остальные разной степени сохранности обитатели погоста. Построились в колонны, снесли ворота (украшенные транспарантом «Зюзинское муниципальное кладбище сердечно поздравляет будущих клиентов с днём московской тыквы!»), куда-то целеустремлённо зашагали.

Вспомнили одно уютное местечко, каковое часто посещали при жизни.

— Ты пойми, Леопольд Сизифыч, Витгенштейн про это вот чё говорил, ик: «Смерть не событие жизни. Смерть не переживается.

Если под вечностью понимают не бесконечную временную длительность, а безвременность, то вечно живет тот, кто живет в настоящем.

Наша жизнь так же бесконечна, как наше поле зрения безгранично.» То иссть, ик, если мы возьмём…

— Ты мне, Пендрагон Аполлинарьевич, своим, ёпт, В-ик-генштейном засратым мозги не компостируй, я те лучше напомню одну мыслишку Бертрана Рассела: «Мы могли бы сказать что-либо о мире в целом, только если бы могли выбраться из мира, то есть если бы он перестал быть для нас целым миром…»

Собеседник Леопольда Сизифовича посмотрел на своего визави мутным расфокусированным взглядом и затем изрёк известную философскую максиму, Витгенштейну не принадлежащую:

— Ты кого на… послал?

Вероятно, это был афоризм досократиков.

Философы (а это были именно они) шумно выдохнули, вцепились друг другу в клочковатые бороды, опрокинули стоявший меж ними столик на шаткой ножке и стали яростно тузить друг друга.

Через несколько мгновений потасовка в зюзинской рюмочной приняла всеобъемлющий характер: идеалисты накинулись на материалистов, эпикурейцы на стоиков, неомарксисты на экзистенциалистов, одни только солипсист Агафон Хризостомович Бородавкин не участвовал в общей свалке: сидел в тёмном уголке распивочной и сам себе подзатыльники отвешивал.

Короче, «хвалили все ответ замысловатый.»

Никто и не заметил, как зловеще скрипнула дверь злополучной рюмочной и с улицы пахнуло холодом склепа и затхлостью могилы…

В здании, выстроенном в виде исполинской яранги, всю ночь горел свет. Заполошно бегали секретари в кухлянках, чадили фитили в каменных плошках с тюленьим жиром, метались по стенам тени ответственных работников, заунывно тренькал варган, ему ритмично вторил бубен, тревожно хоркали и звенели бубенцами в стойле олени, удушливо пахло ворванью и чем-то терпко-приторным — наподобие дамских духов «Пуазон».

Начальственное лицо в роскошном капюшоне из росомахи гневно выговаривало подчинённому в ненецкой малице:

— И что у тебя опять в этом Зюзино стряслось? Вы, что там все — ягелем объелись? Если мне день московского сельдерея испортите своими выходками — можете в собачьей упряжке на следующий день себе работу искать! Совсем охренели, то сбежавшие из питомника гамадрилы у вас какую-то пакость на машинке напечатают, как её там, — «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон», то водоросли какие-то расплодятся, я уже не говорю об инопланетянах какой-то кретинской планеты, которые день московского майонеза сорвали. Добро бы ещё с Марса или там с Нибиру были инопланетяне эти, так с какой-то занюханной планеты Руперт, даже тут вы, зюзинцы, отличились! Что за рюмочная? Какая такая рюмочная?

Подчинённый, потупив очи долу, пролепетал, что никакой это был не звездолёт, а всего-навсего звездолётные обломки, что же касается злокозненных обезьян, то они уже массово трудятся в Заполярье — мастерят брезентовые рукавицы и на каждой собственнолапно вышивают строфы из поэмы «О природе вещей» и рукавицы сии пользуются даже некоторым спросом, затем завёл всегдашнюю шарманку про ретроградный Меркурий, влияние супер Эль-Ниньо на посевы подмосковной брюквы и какой-то там чилийский вирус, попавший на зюзинское кладбище с партией венесуэльской брусчатки, а насчёт водорослей он ничего не знает. Зато знает про каких-то там баранов в двойных тулупах, которые под оными тулупами вплавь перевозили с Хоккайдо на Сахалин нижнее бельё фирмы «Фуникло» и почему-то ещё французскую парфюмерию, а про водоросли всякие он и слыхом не слыхивал.

Начальственное лицо пошло пятнами и заявило, что знать не знает ни о каком парфюмерном белье, а за непотребные слухи о брусчатке можно присоединиться к гиббонам и тоже вышивать на рукавицах всякое эдакое — цитаты из Цицерона и прочего Апулея, например. Затем высокое лицо указало на оленью шкуру с искусно исполненным портретом седовласого Верховного Москвича, каковой москвич, в кухлянке от кутюр, держал в руке бордюрный камень, на коем золотыми буквами был выведен девиз: «С этим и для этого!» Свернувшая было не туда дискуссия закончилась и стали говорить уже по делу: выяснилось, что на зюзинском погосте завелась какая-то нежить, пробралась в близлежащую распивочную, в которой преподаватели философского факультета Зюзинской Академии Литературоведения и Утилитарно-Прикладной Архитектоники (сокращённо мы это писать не будем) обмывали успешную защиту докторской диссертации некоего Амфибрахия Поликсеновича Каракалло на тему «Рецепция неоплатонизма в творчестве Венички Ерофеева». Проголодавшиеся зомби попросту сожрали без соли и перца эту любомудрствующую шайку-лейку и, вкусив плодов учёности, оккупировали питейное заведение — сидят там теперь, философствуют, а покидать помещение отказываются. После недолгого обсуждения решено было нанести по зловещим мертвецам двойной удар: послать к рюмочной специальный антифилософский отряд и заодно вызвать известного учёного, который, по слухам, изобрёл лекарство против чилийского вируса.

Отряд выдвинулся к распивочной, окружив её полукольцом: вперед вышел коренастый офицер с мегафоном и обратился к бывшим москвичам (именно так следует называть зомби в официальных документах) с пламенной речью:

— Эй вы, как вас там, Канты подгнившие! Ща мы вам пропишем подсолнечное масло! Будете нравственным законом наружу ходить! Выползайте по одному с поднятыми костями, не то дадим такого фельдфебеля в Вольтеры, что Ницше не горюй! А не выйдете — тогда пеняйте на себя: узнаете, как вольно без вас будет дышаться в возрожденном Арка… то есть Зюзино!

Дальше произошла неприятность: на крыльцо распивочной вышел изъеденный червями парламентёр, произнёс некую (наверняка экстремистскую) цитату из Марка Аврелия и с отрядом начали происходить странные вещи.

Наблюдавшие из центра управления начальствующие лица натурально схватились за лица:

— Это как он их всех так? И что теперь с этим делать? Почему они такие круглые?

— В футбол ими будете играть, вашу мать! — гаркнуло самое начальственное лицо из всех присутствующих, — Торопите этого учёного кретинского, а то эта тухлятина нам устроит день не туда вставленного московского баклажана!

И тоскливо подумало это лицо, что по уму — лучше окопать это Зюзино рвом со всеми его вольнодумствующими приматами, гигантскими водорослями, космолётами, людьми, внезапно превращающимися в баскетбольные мячи и прочими обитающими в канализации трехголовыми хомяками-переростками — окопать и забыть, как страшный сон. И колючей проволокой по периметру окружить.

Дела Сигизмунда Фомича в последнее время пошли в гору: после успешных полевых испытаний на латиноамериканских умертвиях формула антизомбической сыворотки была одобрена и вскоре должен был начаться её массовый выпуск. До этого момента ампулы хранились в строго засекреченном месте: в поддоне холодильника, завёрнутые в старые носки. Управление по делам повторно живущих москвичей связалось с маститым учёным и велело ему немедля выдвигаться в зюзинскую рюмочную, дабы спасти отчизну от философической заразы.

Но вот незадача: навигаторы зависли, а как добраться до рюмочной он не знал. Причём навигаторы эти вырубились надолго — после тяжелого трудового дня они зависали в зюзинских термах имени почетного гражданина Москвы хана Тохтамыша и достать их оттуда не представлялось никакой возможности. Таксисты ехать отказывались, а дорогу он показать им не мог. Лишь чудом ученому удалось найти какие-то неуместные для октября расхристанные сани, влекомые малыми лошадьми.

— А до рюмочной эти сани доедут?

— А чего им не доехать-то — там пятьсот метров всэго, — важно ответил солидный смуглолицый возница с мормолоновыми пластинами на висках и окладистой сенсорной бородой.

Делать нечего, пришлось ехать. Полозья, высекая искры, заскрежетали по брусчатке из китайского живородящего пластика, лошади взяли с места в карьер да так лихо, что за минуту проехали метра два.

— Вы понимаете, что мне надо срочно попасть в рюмочную, с чилийским вирусом шутки плохи! — обратился Сигизмунд Фомич к флегматичному кучеру. Тот лишь пожал широкими плечами, вяло хлестнул борболидовым кнутиком лошадок, и полуобернувшись к пассажиру весомо вымолвил:

— Слюшай, благородный ван, сверни свои ковёр нетерпения и положи его в сундук ожидания. И всё будет тип-тирип по трейсу.

Посчитав диалог законченным, бородач тряхнул вожжами и затянул заунывную песнь из тех, что обычно поют в пути: то ли «Little China Girl», то ли «Imagine», учёный не слушал, стал смотреть в сторону тротуара, по которому шла изящная платиновая блондинка с двумя миниатюрно-треугольными пучками на голове в форме кошачьих ушек. Одета она была в жёлтый дождевик из живородящего шёлка, L-гармоничные потёртые джинсы и худи с подвижным принтом летящего на птеродактиле Циолковского, в руках несла большую подарочную коробку и букет цветов. Дождевик ртутно блестел в свете фонарей.

«Вот, вероятно, у человека праздник, тут обычная спокойная жизнь, а в пятистах метрах отсюда настоящее царство смерти, — погрузился в меланхоличные думы Сигизмунд Фомич. — И никто про это не знает. По крайней мере, пока… Рипс-нимада-табень! Что это за тучи на горизонте?»

— И как это понимать? — взъярилось начальственное лицо. — Где этот проклятый учёный? Его что — черти с квасом схлебали? Тут от его дома ползком пять минут! Вторые сутки уже ждём, зомби эти своим неотомизмом весь район до мигрени довели!

Начальству доложили, что доктор зомбоведческих наук сначала спутался с какой-то мельничихой, потом застрял в некой подозрительной юрте, а после попал в метель и заплутал в потёмках. Его ищут, однако, безуспешно. Поисковая группа попала под оползень в районе Воробьёвых гор. Теперь откапывается.

— Какая, так-перетак, метель в октябре месяце?! Причём тут Воробьёвы горы, они вообще в другом районе!

Вопросы, разумеется, остались без ответа…

Странная вообще вышла история — какие-то чукотские кухлянки, ненецкие малицы, одни сани эти чего стоят. Зомби, Марки Аврелии, космолёты… Кто вообще так пишет Чем хоть там всё закончилось с этими бывшими москвичами? Тоже непонятно: одни говорят, что поскольку они сожрали всех зюзинских философов, мертвяков пришлось на кафедру устраивать, чтобы они там лекции читали, другие утверждают, мол, видели этих философских зомби в телескоп — на орбите Юпитера в обнимку с фарфоровыми чайниками, дескать, дофилософствовались. Мы же ничего утверждать не будем, а кто хочет подробности узнать, пусть у Бородавкина спросят, солипсиста этого нечёсаного, его вон даже нежить жрать не стала. Только попозже спросите — там, когда стали разбираться, кто эту кашу в рюмочной заварил, его первого и замели, надо же было на кого-то свалить. Легко, кстати, отделался — всего-навсего впаяли пятнадцать суток за несогласованный одиночнвй пикет без намордника. Он, когда выйдет, вам всё расскажет.

Или не расскажет: противный народ эти солипсисты — это любой объективный идеалист знает.