Феникс

I. Крыса

– Спи-засыпай, мой сыночек, пусть возьмёт тебя Боженька в гости, покажет тебе свой богатый дом, да и отпустит восвояси. И увидишь ты с неба свою кроватку и себя в ней, да и мать свою несчастную рядом, и заболит у тебя сердце от тоски, и ринешься ты вниз, и проснёшься от удара об землю.

«В жизни не слышал такой странной колыбельной… – думал слуга, притаившись за ширмой со срочным посланием. – Дело не ждёт, а она колыбельные распевает. Напророчит, того и гляди…»

Наконец, маленький Карл затих. Альбреда оторвалась от его постели и обратила внимание на слугу, стоявшего с переходящим в раздражение нетерпением на лице.

– Ну, что у тебя? Всё кончено?

– Передают, что худы наши дела. Дружина вашего мужа разбита, а сам он изрублен в куски. С силой злобной, свирепой столкнулся он, да и не сдюжил. – Слуга даже не пытался смягчить тяжесть известий. – И теперь, вероятно, наёмники сюда направляются, чтобы разграбить вашу вотчину и с этой заварушки дополнительный доход получить. Так что лучше не ждать милости божьей, а собрать самое необходимое и убраться отсюда, не мешкая. Мы уже заложили карету и собрали кое-какой провиант.

– Этим всё и должно было кончиться… Говорила ему, оставь эти рыцарские глупости, времена уже не те, нудные поэмы о чести поедаются крысами в чулане, а миром правит жажда – власти, денег, крови. Так нет, выдумал себе оскорбление, ввязался в эту усобицу, и вот, получил награду. А настоящая награда достанется этому сброду проклятого Леональда. Таков итог...

– Мужа вашего уж не вернуть, госпожа, – слуга начал нервничать, – а вот вам с Карлом нужно обязательно спастись.

– Нет, Освальд, мой дом здесь. Здесь и склеп соорудим, тихий, каменный. Отдам я убийцам всё, нам с младенцем много не надо. Ничего нам не грозит, на небесного заступника уповаем и вверяем ему наши жизни, хотя они и так уже в его власти. А ты езжай, езжай, а как опасность минует, вернёшься.

Слуга неодобрительно покачал головой, но долго убеждать себя не заставил, удалившись. И вот под каменным сводом спальни воссела на трон тишина, и даже плач был бесшумен, хотя жёг горечью нутро. Лишил её Бог опоры в этой жизни, хотя он всего лишь прибрал то, что и так готово было отдаться ему в руки: болтался муж между небом и землёй, ходил не твёрдо, словно жгла ему земля ноги, и всё на небо поглядывал, как отставший от своей армии солдат воинства небесного. Не жильцы такие, жаль только, что взросление сына не увидел.

Что там? Топот ног, тяжёлых ног, множества ног… Неужто явились? Как сидела Альбреда на постели, так и продолжала сидеть, глаза лишь закрыла. Вошёл сперва один, остальные ждали снаружи.

– Чего тебе? Золота, оружия, пищи? Бери всё и уходи, – сказала вдова, ещё сильнее зажмурив глаза.

– Я победил твоего мужа, – сказал предводитель солдат, – и теперь всё его добро принадлежит нам. А дух его я сотру с лика мира, чтобы и память о нём стёрлась.

Альбреда распахнула свои глаза и заглянула в его – выпученные глаза безумца, грязное заросшее лицо. Одним ударом повалил ширму, и колыбель заплакавшего от шума Карла оказалась прямо перед ним. Словно змея бросилась Альбреда на убийцу, метясь в горло, но сильный удар по лицу остановил её бросок. Она упала на пол, затем подхвачена сильными руками и положена на постель. Смердящий бандит могучей рукой прижал её к свежей простыне, а сам позвал кого-то из коридора.

– Принеси нашего маленького дружка, – сказал он, когда помощник явился. Через несколько минут тот занёс в комнату небольшую клетку, почти всё пространство которой занимала огромная крыса. Одно движение руки, и крыса брошена в колыбель.

Всем весом навалился главарь на Альбреду. Юбки задраны на лицо, а под ними разгорается пламя. Жжёт оно, но не от телесной боли крик, это сердце надрывается в муках, а глотка помогает хозяйке не сойти с ума от вопля страдающего. Как он там, в борьбе со зверем, столь же неравной, как та, в которой бьётся его мать? Кровожаден зверь, холоден к мольбам и молитвам, равнодушен к чужой боли и знает только одну боль – своего голодного чрева. Что могут слабые ручки против когтей и зубов, что может незрелый ум против инстинкта, заточенного под одну цель? И кажется мука вечной, словно ад уже здесь, вокруг Альбреды и её сына, сгустился серными испарениями и пролился красным дождём.

Но вот дёрнулся наёмник и затих, и тишина, скинутая с трона, на мгновение вернулась. А затем встал убийца, оглянулся плотоядно вокруг себя и вышел. Стихли шаги толпы, но как заглянуть в молчащую колыбель? Нет там живого, окровавлено, разорено и недвижно.

Вдруг забилось что-то внутри, зашевелилось, зашуршало… Жив ли? – клинком взрезала мысль, и через мгновение Альбреда уже рядом. Смотрит туда, а там крыса бьётся о бортики, испуганная и растерянная, прыгает по растерзанному тельцу и царапает когтями, и теребит волосы хвостом, как недавно весенний ветер теребил и её рука. Но теперь её рука жестка. Душит она крысу, бьёт головой о стены, а хвост наглый зубами рвёт. А после минуты горя ушло всё из сердца, и нечему прийти на смену, и нет теперь во всём мире того, к чему сердцу приклониться, чёрен он и безотраден, всё равно что ад.

Бог показал Карлу землю сверху, и дом свой показал, и уговорил, значит, остаться. Если так, пусть тебе там будет лучше, мой сын, в чертогах света и радости, вместе с отцом, ты паж, а он рыцарь, отныне всегда вместе в свите владыки царства духа чистого и бесплотного, благого и справедливого. А мой дом здесь; нора в земле плодящей – мой замок; плоть творящая – моя вотчина; прах земной – моё царство.

II. Козёл

Последний крестьянин спешит покинуть эти места, ведь солнце уходит, а значит, и ему здесь делать нечего. Он бредёт вниз по склону, торопится в свою деревню у подножия горы, в знакомой с детства ложбине, скрывающей его от бурь огромного незнакомого мира. Я смотрю на него из леска у дороги, меня скрывают ветви, кусты и густая трава; тёмно-зелёное платье растворяется на фоне этого буйного моря, и я растворяюсь в звуках и запахах леса. Свои шумные беседы ведут духи, шёпот слышен из каждой кроны, сверху, снизу, из мягкого дёрна, из сухого пня. Я здесь почти своя, и у меня нет страха.

Выхожу из леса, бреду по дороге, петляющей, но ведущей вверх. Там, на вершине, меня ждёт триумф, миг победы над смертью, ярость великой страсти и торжество великой любви. Я иду к Нему и знаю, что Он явится мне, чтобы разделить ложе из холодной травы. Моя Вифлеемская звезда, помогающая не сбиться с пути, – огромный костёр, разожжённый на вершине. Его далёкий, но уже тёплый свет зажигает огонь и во мне, он обращает в пепел все прежние чувства, боль и радость, привязанности мирской жизни, надежды пусть на счастливое, но такое обычное будущее. Этот костёр из прошлого и не случившегося будущего будет полыхать во мне всю ночь, и из костра, словно Феникс, выйду новая я.

Вот я уже совсем близко. Ступаю по лысине горы, а звук шагов глохнет во мхе. Вижу женщин, таких же, как я, они дрожат в нетерпении, до меня доносятся их истеричные крики, их вопли предвкушения грядущего наслаждения, их упования на момент близости с Ним, подлинным творцом и властелином этого мира. Ведь великая власть – страсть не одних только мужчин.

Они замечают меня, берут за руки и, не задавая вопросов, вовлекают в свой дикий хоровод. Мы кружимся, всё быстрее и быстрее, ноги заплетаются, но упасть не дают крепкие руки, поддерживающие с обеих сторон. Кожа готова оплавиться, влага несётся потоком по телу, словно желая покинуть меня, иссушив до предела, края одежды тлеют и уносятся ветром. Нас всё больше, хоровод всё шире, мы как лучи, исходящие из пылающего солнца во тьму. И каждая из нас что-то говорит, или кричит, или шепчет, о чём-то просит и на что-то уповает, или просто растворяется в незамутнённой радости момента.

– Великий творец, искусный демиург сущего, услышь меня, ту, которая выбрала своим уделом служить земле рождающей, плоти производящей, крови, наполняющей пустые сосуды. Возьми меня в свои слуги, дай право выполнять твой извечный труд в этом мире, следить за чертогом твоим, пребывающем в чистоте и порядке. Не знаю я господина твоего, далека я от него и не слышен мне его голос, как и ему в своё время не был слышен мой. Посему лишь Тебя признаю господином, лишь Тебя жаждет знать плоть моя, лишь Тебе вверяю я жизненные силы свои. Твори свои дела через моё посредство, и преврати меня в инструмент мастерства Твоего.

Так молила я Его, того, в чьи руки решила вверить свою жизнь на этом и грядущем свете. И вдруг резкий крик прервал наши камлания, вводящие в забытье, и от неожиданности распался круг и повалились мы на землю. Лишь одна осталась стоять, та, которая кричала; она показывала рукой в темноту и не считала нужным что-либо говорить. Я повернула голову и увидела Его, моего господина, принявшего привычный нам вид чёрного козла, чтобы не ослепить нас сиянием своей подлинной красоты, превосходящей силу наших глаз. Но отблеск этого могучего света сверкал в глазах козла, и дурно становилось нам от их сияния. Мы лежали и боялись шевелиться, и лишь треск костра нарушал молчание ночи. Но каждая из нас молилась про себя, чтобы Люцифер выбрал её и стал ей мужем, ведь выберет он всего одну, а остальным придётся ждать год.

И вот двинулся он к нам, и потянули мы к нему руки, и сорвали с себя одежды, чтобы соблазнить царя всякого греха и показать ему, что достойны стать сосудом его силы. Грязь смешивалась с потом и ночной росой, заставляя обнажённую плоть блестеть смутным пламенем костра.

Он близко, Он уже совсем рядом, я чувствую его резкий пьянящий запах, он заползает глубоко внутрь, лишает разума и воли. Я поворачиваюсь на спину и вижу, как его брюхо нависает надо мной, и вот уже перед моим лицом его могучий ствол, и он ищет мой рот, а значит, он выбрал меня! Я готовлю его к соитию, а затем выскальзываю из-под него и встаю в удобную ему позу. Он надо мной, горячий фаллос мечется между бёдрами и входит внутрь толчком. От наслаждения я хочу улететь высоко в небо и парить рядом со звёздами, но небо теперь для меня закрыто, моя вотчина – плоть, а царство моё – прах земной. И я зарываю в землю руки, целую её, щекочу языком, с каждой проходящей через меня волной всё ближе к ней.

И вот последняя, самая мощная волна. Тело едва выдерживает, чтобы не взорваться от влитой в меня силы, той силы, которой поделился со мной Он. Я снова поворачиваюсь на спину и с благодарностью глажу опустевший сосуд, обтираю его губами, боясь потерять хоть каплю сладчайшего на свете напитка. Он смотрит на меня последний раз, медленно разворачивается и уходит в темноту. А те, кто всё это время катались вокруг по земле, лаская друг друга в желании урвать хотя бы частицу нашего огня, стали трогать меня, благоговейно поглаживать, как его избранницу и как сосуд его благодати. Ласки и нежности продолжались до утра, а когда ночь подошла к своей границе, костёр начал тухнуть и утренний холод туманом застлался по земле, словно укрывая место схождения огня от посторонних, чтобы сохранить глубоко под собой его тепло.

III. Змей

Альбреда несколько раз ударила дверным молотом, выполненным в виде головы змеи, и стала ждать. Через минуту дверь распахнулась, словно сама собой – первый взгляд уловил лишь богатое внутреннее убранство гостиной, привратника же Альбреда не заметила. Однако посмотрев вниз, она увидела его – маленькое существо, человеческая голова которого венчала широкое туловище, передвигавшееся по полу на десяти паучьих лапах.

– Баэль, – до приторности учтиво представился привратник и дружелюбно улыбнулся. – Господин Гуго готов принять тебя.

– Благодарю, – ответила Альбреда демону-прислужнику, с трудом скрывая отвращение за столь же вежливым обхождением.

Ловко перебирая лапками, Баэль повёл гостью в кабинет старого Гуго. Сидеть за столом у того не было сил, и он лежал на постели, обложенный подушками. Альбреде указали на обитый бархатом стул и подали горячее вино.

– Спасибо, что согласился принять меня.

– У меня не было ни одной причины отказать столь уважаемой в наших краях ведунье. Полагаю, твоё дело большой важности и сложности, если ты не смогла справиться с ним сама и обратилась ко мне.

– Верно. Я хочу вернуть своего умершего много лет назад сына, – сказала Альбреда твёрдо и без обиняков. Но затем сочла нужным продолжить. – Он был всё равно, что ангел, по ошибке залетевший на безотрадную землю. Никого я не любила так, как его. Но забрали Карла, и я осталась одна, и выбрала свой путь, и шла по нему долгие годы. Да его забыть не могу, а другого мне не было дано: не всегда мы можем уразуметь иронию властителя нашего.

– Я не занимаюсь воскрешением мертвецов, тем более умерших так давно, – удивился Гуго.

– Этого не требуется. Я хочу, чтобы ты помог ему родиться вновь. Чтобы его душа, самая чистая и светлая из всех, что сходили вниз, воплотилась в этом мире вновь.

– Ты же знаешь, что она и сама воплотится, без всякой помощи, а может, уже сделала это.

– Знаю, но не могу знать, где и когда. И потом, Карл не будет помнить своё предыдущее воплощение, тем более, что прожил так мало. Поэтому я хочу, чтобы новое воплощение случилось в известную мне женщину, чтобы я смогла забрать ребёнка себе и воспитать как своего сына.

Старый Гуго молчал, пожёвывая губами и теребя кончик бороды.

– Ты надеешься, что я скоро умру и смогу в том мире найти душу твоего сына?

– Кроме тебя, этого не сможет сделать никто, – вопрос о скорой смерти мага Альбреда деликатно обошла.

– Что мы будем делать с душой ребёнка выбранной тобой женщины? Ты ведь знаешь, что без части божественной субстанции ни одно живое существо появиться на свет не может.

– Эту проблему решить не так уж сложно. Я убью ребёнка этой женщины прямо в её чреве, его душа отделится от тела, и ты заполнишь пустоту душой моего сына. Женщина не заметит, что плоть вновь ожила. А когда придёт срок, я извлеку младенца.

Маг смотрел на Альбреду с тенью недоверчивости на измождённом лице.

– Мне нужно посоветоваться с моим слугой, – сказал он, наконец. Альбреда встала и направилась к двери, которую в то же мгновение открыл снаружи услужливый Баэль. Выпустив гостью, он засеменил к постели Гуго.

– Ты всё слышал? Что думаешь?

– Думаю, это просто подарок судьбы, – зашептал Баэль. – Не может простая ведьма, даже такая сильная, осуществить подобный план в одиночку, без поддержки нашего Господина тут явно не обошлось. А если так, то замена души действительно возможна, ведь хотя мы и имеем здесь дело с частью божественной субстанции, но она уже поймана в силки материи, а значит, на неё распространяется власть Господина. Так что лучшего способа вернуться поскорей на землю у тебя не будет, да ещё не у каких-нибудь крестьян, где тебе придётся полжизни гнуть спину на полях, а у ведьмы. Уж явно сын ей нужен не для того, чтобы сделать его добрым хлебопашцем.

– Это верно. Наверняка Альбреда и не заметит, что в ребёнке душа не её сына, а моя.

– Она сказала, что душа её Карла светла и чиста, а твоя… – Баэль многозначительно замолчал и рассмеялся. – Но в новой жизни может быть всё по-другому, и ты тоже вырастешь добрым человеком. Проблема лишь в том, чтобы поскорее вспомнить знания и опыт, накопленные в предыдущих воплощениях, но сам ты сможешь сделать это только в зрелости, когда заново овладеешь необходимыми магическими средствами. Уж Альбреде подобное делать незачем, ведь её сын был совсем мал, и единственное, что он может вспомнить, это свою смерть.

– В общем, нужно соглашаться. Дело интересное.

Альбреду снова пригласили в комнату, где Гуго объявил о своём положительном решении.

– Правда, не надейся, что я скоро умру. Сил во мне ещё достаточно.

– Спасибо, Гуго, – молвила ведьма. – Но прошу тебя, найди душу моего сына в той первосубстанции, где всё едино и нераздельно. Не ошибись.

– Будь спокойна, дорогая Альбреда. При поддержке нашего Господина я справлюсь с этим поручением. Услужить любимице Сатаны – честь для меня!

Учтиво улыбнувшись и поклонившись, просительница направилась к двери, снова предусмотрительно распахнутой Баэлем, но вдруг остановилась и повернулась к Гуго.

– Скажи, а почему ты выбрал в качестве своего символа змея? Ведь не только из-за его мудрости?

– О нет, не только! – добродушно отозвался маг, откинувшись на подушки. – Дело в том, что лишь змей способен менять кожу, оставаясь самим собой.

IV. Инкубата

Улица то сужалась, то расширялась, но идти по ней всё равно было тяжело: ноги вязли в зловонной жиже из грязи и помоев. Содержимое ночных ведёр выливалось на улицу как раз в то время, когда я шла на рынок, и летнее солнце, наконец выглянувшее после трёх дней мелкой мороси, создавало завесу из бьющих в нос и кружащих голову испарений. Выбора не было, приходилось идти сквозь неё, ведь на другой улице, тоже ведущей к рынку, уже наверняка грел свои прогнившие кости старый Бруно, вечно восседавший возле лавчонки и хватающий прохожих за всё, к чему успевал дотянуться. Выносить алчные прикосновения, которыми он норовил наградить мимошедших, я не могла.

Подступы к базарной площади были забиты народом. Поиздержавшиеся за дни дождей горожане явились за пополнением запасов еды, и в образовавшейся толпе нужно было глядеть в оба: все воры были сегодня здесь, чуя богатый улов. Весь местный сброд тоже явился сюда, кто просить милостыню, кто развлекать публику своими искусствами, кто распускать руки, а кто и просто глазеть. Я закрыла лицо платком, ведь было легко заразиться какой-нибудь болезнью, а этого мне приходилось избегать всеми силами: казалось, ребёночек удерживается внутри меня только на тоненькой ниточке да на молитве Господу. Любая хворь могла оборвать эту нить, единственное, что скрепляет его со мной и с жизнью.

Я шла, и никто не обращал на меня внимание. Разглядывая рассыпанные в изобилии товары, я искала самые яркие, наполненные солнечным светом, посылающим с неба здоровье и силу. То, что даст мне крепости. Мне и моему будущему сыну. Долго разглядывала я каждый овощ, стоя чуть поодаль, прежде чем приблизиться и положить на него руку, ощупать, словно биение крови на запястье. Так подошла я к одной груде, стала трогать, разглядывая прожилки, как вдруг рядом опустилась старая сморщенная рука. Не смея поднять глаза, я сжала пальцы и чуть потянула на себя предмет, однако рука с синюшными венами сделала тоже самое, легко заставив побелеть свои костяшки. Увидев обёрнутый вокруг запястья крысиный хвост, я замерла: нет сомнения, кому могла принадлежать рука. Взор проделал медленный путь вверх и в мои глаза заглянули её глаза, страшные, пустые, бесчувственные. Это она, самая могущественная ведьма наших краёв. Я смотрела и теряла почву под ногами, но не могла оторваться, словно весь существующий мир сжался до размеров её зрачков.

– Ты носишь в себе мертвеца! – вдруг прошипела ведьма.

Мои глаза закрылись и я потеряла сознание.

– Якоб, милый Якоб, где рука твоя, дающая и поддерживающая, где слово, восстанавливающее мир и лад, нет тебя, нет солнца, и я одна в темноте, мёрзну, теряю тропинку, тону в эфире завтрашней пустоты... Покров сорван, в дыру задул ветер, занеслась пыль дорог, семена трав, пепел большого пожара. Сто тысяч грязных слов уличной черни слились в стрелу, разорвали ветошь тела, что-то вошло и что-то вышло.

– Ну, чего развалилась у моего лотка? – торговец тряс меня, смотря досадливо и зло, – не подойдёшь, даже если и захочешь покупать подле больной.

– Я не больна, просто лишилась чувств на минуту. Устала, душно.

– А бормотала чего? Никак своего господина Вельзевула вызывала, советовалась с козлом-любовником!

Это уже слишком. Прочь отсюда, скорей попасть домой, выпить травяной отвар, прилечь. А там, может, и Якоб пораньше придёт, как всегда без сил, но с монетой. Да, вот и его кудри, уже так близко, лёгкий запах хмеля, и когда только успел? Кладёт руку туда же, где моя, но там ничего, сосредоточенная безмятежность, накопление сил, немой подбор слов перед великой речью. Немой, совсем немой. Две руки, а под ними комок из плоти и крови ждёт своего часа.

Я тоже жду, но до него ещё долго, и ожидание не может избавить меня от повседневной работы. День за днём обычный хозяйственный круговорот, который казался бы бессмысленным из-за своей повторяемости, если бы не был так необходим. Якоб старается беречь меня, не позволяя делать самые тяжёлые вещи, но он не всегда дома, а кроме него помочь некому. Каждый раз, поднимая что-то или передвигая, я прикладываю руку к животу, словно стараясь успокоить негодующего от встряски малыша, но на самом деле никто не негодует. Не слышно совсем ничего, ни движенья, ни шевеления. Хотя, как говорят более опытные женщины, уже пора бы. Дай мне знать, что всё хорошо, прошу я маленького, и я знаю, что он меня слышит, только, наверное, не различает слов.

Так идут дни. Случай с ведьмой почти забылся, только иногда напоминает о себе обрывками страшных снов, в которых мелькает ведьмино лицо, тут же вытесняемое чем-то иным, не таким болезненным для меня. Саму её я с тех пор, слава Богу, не видела, и поход на рынок перестал отзываться во мне глухим беспокойством, как первое время. Мой маленький сын, ещё не начавший как следует жить, мертвец? Боже, такого просто не может быть, наоборот, жизненные соки текут в него каждый миг, каждый день, делая больше и крепче.

Только я почему-то никак не могу увидеть эти изменения. Живот выделился у меня уже давно, и я ожидала постоянного прибавления в размерах, но только его всё нет и нет. Может, мне просто кажется, но он будто замер в нынешних размерах и не растёт больше. Нет, не думать об этом, наоборот, надо думать о другом, о новой прекрасной жизни, начало которой положено во мне могучим животворным семенем моего Якоба. И так очередной день в этих мыслях о новой жизни, его и нашей, ведь наша жизнь скоро будет не такой, как прежде. И снова ночь, и снова сны, такие разные, но всегда об одном...

Я иду по полю, по рощице, мимо маленького пруда, углубляюсь в лес. Мягкий дёрн, словно зыбучий песок, приглашает оставить в нём ноги и взлететь, идти трудно и, похоже, незачем. Но я иду, зачем-то иду, и теперь уже смыкающиеся ветви становятся намёками, нарастающая густота леса настойчиво просит повернуть назад, но я чувствую, что лес создан для меня, без моего глаза он растворится или сгорит. И мысль об огне, похоже, не случайна, она навеяна невесть откуда взявшимся запахом дыма, а это гудение – вовсе не дыхание живого, а его мучительная смерть в пламени. Я уже вижу всполохи, слышу треск и корчи деревьев, и вдруг откуда-то появляется горящий человек, он бежит ко мне, протягивает обугленные руки, он жутко смердит палёным мясом. «Мне нужна твоя кожа! – кричит он. – Моей больше нет, ничего нет, и меня нет. Дай мне кожу, я буду жить в ней!»

Я вскакиваю с постели и бегу под холодный и чистый ночной дождь, смыть наваждение, остудить ожоги, залечить раны. Якоб ведёт меня в дом, тёмный и бесприютный. Я трогаю живот, он один тёплый в этом продрогшем мире, в нём словно источник тепла, словно маленький огонёк, тщетно пытающийся осветить вышедший из берегов океан мрака. Но слишком неравна борьба, слишком он мал и слаб. Но он горит, я знаю, горит...

А потом нехотя вползает утро, почти зимнее. А потом день, почти день разлуки, ведь сегодня ночью я видела не тебя, мой сын. Но кого? И где тогда ты? До этого дня я не чувствовала одиночества, ведь ты всегда был рядом, я говорила с тобой, рассказывала тебе наши странные сказки. Ты слышал моими ушами, видел моими глазами, ощущал этот мир моей кожей. А теперь я словно одна. Твой отец говорит, что мне надо куда-то пойти, кому-то обо всём рассказать, о чём-то спросить. Он тоже тебя любит, и тоже очень ждёт, мы оба тебя ждём, но ты по-прежнему далеко, так далеко, что мы не слышим твоих шагов. Кого послать за тобой, кто принесёт весточку о тебе, кто поторопит тебя?

И погас этот день, и другой, а следом третий, и сколько их было ещё... А вместе с ними гасну и я; как солнце неразличимо в зимнем тумане, словно стёртое с неба, так и во мне неразличимо уже более твоё тепло. Ты слышал моими ушами, но они занесены песком; ты видел моими глазами, но они забиты досками. Ты чувствовал моей кожей, но она холодна, как камень. Я дом, в котором ты так и не нашёл дверь. Но я покажу тебе её.

Я уговорила Якоба оставить меня одну. Он ушёл, а я бросилась прочь. Мимо знакомых домов, по живым людным улицам, сквозь толпы равнодушных ко мне людей. Поле, рощица, маленький пруд, всё дальше в лес. Опускаюсь на мягкий сырой дёрн, достаю нож. Ты хотел остаться внутри, найти свой вечный приют под сердцем, но я покажу тебе дверь. Нож входит в меня, лезвие движется вниз, тёплая струящаяся кровь греет лучше одежд. Но я не могу тебя увидеть, не могу тебя достать, у меня нет сил. Выгляни вовне, покажи себя, закричи...

И тут из-за деревьев вышла она. Крысиный хвост вокруг запястья, тёмно-зелёное платье, а в руках коса. Отмеряя каждый шаг, она медленно подходит ко мне, вставляет в рану острие и продолжает мой незаконченный труд. Сморщенные руки входят в аккуратный надрез и достают его. Глухой сдавленный хрип нарушает тишину зимнего леса. Мои глаза, жаждущие навсегда закрыться, видят, как иссиня-красный крошечный младенец вознесён в воздух и прижат к впалой груди.

– Как долго я тебя ждала! – дребезжит старческий голос, лёгкий взмах косы перерезает до предела натянутую пуповину.

Прощай.

V. Инкарнация

Гори, проклятая плоть, старая, прогнившая труха, сковавшая вечно молодую душу! И частям единого целого может быть тесно друг с другом, а теперь я становлюсь частью другого целого, неизмеримо огромного. Да и я ли это, тот, что был там, внизу? Я невозможно без плоти, Я – воплощение его индивидуального бытия, оторванного от других, а здесь нет границ, нет пределов, я во всём, и всё во мне, и я вижу и чувствую всю возможную полноту, хотя у меня нет глаз. Улетели они вместе с кожей куда-то во тьму, где и место пеплу и прочей трухе, маленькому пеплу большого пожара. Здесь же свет, только свет, и я его часть.

Но даже в огромном огненном шаре, окружность которого везде, а центр – нигде, и нет точки отсчёта, возможно движение. И я перемещаюсь куда-то книзу, я словно падаю, а жар всё больше, и уже нечему гореть, но я всё равно заново сгораю каждое мгновение. А другие перемещаются вверх, туда, где словно разлит голубоватый эфир, они пребывают в блаженстве, они парят и нежатся в потоках прозрачного света. Я же горю, и огонь всё плотнее, и нет уже былой лёгкости, будто я уже не дух и часть духа, а плоть с её вечной тяжестью. Но как же так, и здесь нас делят, как на земле, одни достойны верха, другие обречены на низ, будучи частями единого? Именно так, и ответ готов сам собой, и причина ясна – всё зависит от того, какому господину мы служили. И наши господа влекут нас к себе, одних в безбрежную высь, источник всякой благодати, а других в головокружительную бездну, сферу тяжести и густоты, поглощающей свет. Ну и пусть, ведь так я ближе к цели…

Откуда я знаю, куда лететь? Он ведёт меня, мой Господин, и чем я ближе к цели, тем ближе к себе. Я всё равно потеряю себя, оставлю здесь свою память, она останется вместе со всеми прежними, которые сейчас снова со мной, спрессованы и сжаты, и они тоже груз, они тоже тянут меня. Эта бесконечная усталость духа, вспомнившего всю бессчётную усталость плоти… Но меня ждёт новая жизнь, быстрее, чем всех, хотя что такое время здесь? Лишь навязчивая иллюзия, порождённая фантомной болью тела.

И вот я уже так низко, что чувствую присутствие людей. Они здесь, но словно с другой стороны тонкой стены, и я словно изнутри них. Они передо мной как пустые костюмы, ждущие того, кто примерит их на себя. Я здесь в тени, тени того, кому служил, он рядом со мной, всегда невидим. Знали бы люди, как близок он и его слуги, и как далёк их Бог, и как длинен и сложен путь…

А вот и она… Как темно, как холодно, и она наверняка это чувствует, и я чувствую вместе с ней. Мне доступны её мысли и сны, а в них я вижу его, маленького и слабого, нуждающегося в помощи и защите. Но его всё меньше, ведь растёт пустота, пустыня всегда множит пустыню, изнутри наружу и снаружи внутрь. Мой Господин уже протянул к нему руку и поманил к себе в дом, и тот уже на пороге, делает очередной несмелый шаг. И закрывается за ним дверь, и полнота божественного света терпит ущерб, как солнце во время затмения, и свет уходит, уползает, пятится… Новая жизнь – великая потенция, но свет, уходя, оставляет лишь уже ставшее, вечно равное самому себе и не содержащее ничего иного. И ему суждено застыть в самотождественности навсегда. Иди, маленький, иди к своему доброму Господину, он полюбит тебя таким, каков ты есть, и не потребует большего.

А я спешу в зияющий провал, тёмную каверну, тороплюсь заполнить её собой, пока не исторгла омертвевшую плоть та, кто продолжает ждать и надеяться, как ждёт и надеется та, которую я обманул. И несчастная сама движется ко мне, через леса своих снов, всё дальше от знакомых мест в дикую чащу. Её холодный мир загорается от моего огня, в котором я продолжаю полыхать, и стелется дым, и трещат деревья, обращаясь в пепел. «Кожа, мне нужна твоя кожа! – кричу я. – Моей больше нет, ничего нет, и меня нет! Дай мне кожу, я буду жить в ней!» Она в ужасе просыпается, снова в холоде и мраке, и простирающаяся внутри пустыня множит пустыню её собственной души.

Она чувствует, что внутри случилась какая-то перемена, но не знает достоверно. Разве может человек понять и принять такое? И разум её затмится, и однажды она уйдёт в лес, и станет рубить дверь, новую дверь в столь любимый мною мир. И чуть только первый тусклый луч зимнего солнца проникнет внутрь, в моей бесконечной книге начнётся новая глава. И будет эта глава выглядеть отдельной и не связанной с другими, и каждое слово покажется сказанным впервые, но дух знает, что есть и иной дом, и обязательно будет вспоминать дорогу к нему, шаг за шагом. И вот мой первый шаг – я взмываю в холодный воздух, как Феникс.