Fatum

Глава 1. Национальный парк Рантхамбор

­­­­­­­­­­­­­­­­­Небо было безоблачным, но здесь, в укрытии лесистого склона, установилась тень. Три дня назад пролил дождь, и дорога в низине пестрела лужами. Максим похвалил себя за то, что догадался обуть водонепроницаемые ботинки.

Под ногами скользила и хлюпала грязь. Над головой шуршал тонкоствольный ольховник, связанный рыбацкой сетью плюща.

"Лиана - растение-паразит, которое зависит от растений-хозяев для механической поддержки", - вспомнилась цитата из учебника.

Похожий пейзаж, с лианами и зарослями, он видел однажды в джунглях, в индийском заповеднике Рантхамбор. Казалось, напряги зрение - и различишь следы антилоп на влажной почве, там, где крутой овраг врезается в обмелевшую речушку.

Тогда Максим был холост, неплохо зарабатывал, и мог позволить себе путешествия.

Хорошее было время, да.

- Пошли обратно? Скоро закат. Не хочу выходить в сумерках, - не поворачивая головы, отозвалась Саша.

- Ещё двадцать минут, идёт? Всего двадцать, и повернём. Хочу знать, что за тем холмом.

- Двадцать минут. Не больше.

Они бродили пять часов. Все это время Саша держалась чуть спереди, демонстративно не обращая на него внимания. В каком-то смысле это было к лучшему: так Максим мог любоваться её стройными ногами в лосинах и гибкой походкой танцовщицы, от которой ему три года назад снесло крышу. Да так, что он плюнул на холостяцкие принципы и сделал ей предложение.

За последний год не было дня, чтобы он не сожалел об этом.

Говоря о его заработке, Саша употребляла слово "фитюлька", и Максиму чудился злобный намёк. Жаловалась, что у неё нет личного автомобиля, а их подержанную "Шкоду" пора сбыть в металлолом. Нет косметолога. Нет дорогого белья. Нет шопинга в Милане.

Как этой женщине не повезло с мужем! Порой её делалось жаль.

Высказав всё, что накипело, жена с размаху била под дых. "Ребёнка тебе, говоришь? Наследника?! А что ему наследовать - дедову хрущёвку? Покупай новостройку - поговорим о детях".

Последний раз после такого заявления Максим напился в баре, склеил первую попавшуюся девицу, и провел ночь в тесной квартирке в чужом районе.

Утром девица оказалась похмельной дамой лет лет сорока пяти. А вечером жена положила перед ним заявление о разводе. Максим порвал бумагу, и зашвырнул обрывки в форточку.

Собственно, этот отпуск был отчаянной попыткой склеить назад разбитую чашку.

Саша присылала ему ссылки на бунгало в Тае. Яркое солнце улыбалось пальмам, водоемы манили пловцов бирюзой и золотыми рыбками. В крайнем случае, ей хотелось в Турцию, в олинклюзив с бассейном и шведским столом. Максиму претила идея тюленьего отдыха. Ему грезились джунгли, но Индия было далеко, и, честно признать, не по карману.

В конце февраля обоим хотелось тепла. Хоть в этом их желания совпали.

Сняли номер в крошечном гостевом доме на черноморском побережье. В цену входил вид на автостоянку, и завтрак из каши, готового сандвича и кофе.

По вечерам Саша ходила в единственное открытое в несезон кафе, заказывала разноцветные коктейли с дурацкими названиями, и сосредоточенно листала в телефоне ленту Инстаграмма. В ленте светило солнце, и красотки с идеальными бровями улыбались с шезлонга под пальмой. Саша фотографировала нетронутый коктейль, стараясь, чтобы в кадр попали парусники.

Он уговорил её подняться в горы. Надеясь, что их вибрации окажут на неё то же целебное действие, какое он ощущал на себе. Жена поддалась уговорам, но с начала похода произнесла едва ли десяток слов.

Они шли и молчали.

Это было почти хорошо.

Тропа состояла из известняка, доломита, и утоптанного в глину гравия. Склоны холма с двух сторон были погребены под саваном бурых листьев, в которых шуршали и пересвистывались мелкие пташки, предупреждая сородичей о приходе людей. В низине, невидимый, но явственно слышный, обкатывал камни речной поток.

Маршрут стартовал от гостиницы "Горная хижина". С фантазией у владельцев было не очень, зато участок они застолбили отменный: горное плато, с которого открывается вид на море в обрамлении скал.

Закаты тут, должно быть, дивные.

Впрочем, отзывы были на троечку. То ли туристы подобрались избалованные сервисом, то ли хозяева возложили избыточные надежды на ландшафт в ущерб гостеприимству.

GPS-сигнал то и дело терялся. Максим на каждой стоянке сверялся с картой, по мельчайшим признакам угадывая, куда они пришли. Стоянки, как номера в отеле, разнились лишь видом: на горную гряду, или море. Больше разницы не было.

- Двадцать минут. Не больше. Потом я иду назад без тебя.

- Хочу знать, что за тем холмом. По карте Марсианское ущелье. Как думаешь, сюда прилетали пришельцы?

- Ничего я не думаю. Лично я хочу выйти из леса до темноты. Тут неуютно. А потом станет жутко.

- А по-моему, душевно. Вон пенёк, можно сесть. Хочешь перекусить?

Максим скинул с плеча рюкзак, покопался и достал бутерброды.

- Лучше попью. Вода осталась?

- Много. Держи.

Максим расстелил куртку на древесный срез, в котором наделали ходов лесные жучки и букашки. Они с женой сели, соприкасаясь бедрами, и Саша не отодвинулась от него. Впервые с начала отпуска.

Оба молча смотрели на небо. Оно было ясным, и очень прозрачным.

Вдруг Саша подпрыгнула и показала куда-то рукой.

- Смотри! Ты видишь? Видишь?!

Максим проследил, куда указывала жена, сощурился и увидел. Высоко над землёй, над вершиной дальней гряды, то выше, то ниже парили кругами две огромные птицы, танцуя брачный танец.

Саша вскочила, лёгким прыжком выпорхнула на поляну, и закружилась по ней в нескончаемом пируэте, трепеща руками и раскидывая их в стороны, наподобие крыльев.

У Максима зарябило в глазах. Он опустил голову. А когда снова поднял, Саши нигде не было.

- Эй! - окликнул он. - Саша?

Тишина.

Он кинул рюкзак на пеньке, надел куртку и пошёл на поиски. Сперва ему подумалось, что жена ушла вперёд, скрывшись за поворотом, вот её и не видно. Но как она за пару секунд могла пройти три сотни метров?

Тут Максим догадался посмотреть вниз, и его будто ошпарило кипятком. Саша стояла на карнизе, образованном корневищем вывороченного дерева, и плавно качалась из стороны в сторону, махая руками, как птица.

У неё под ногами шумели острые пики сосен. А над головой всё кружили и кружили орлы.

Максим осторожно начал спуск по сыпкому склону. Оперся рукой о выступающий камень. Колючий кустарник выкинул искривлённую ветвь, вонзился в рукав куртки, удерживая его на месте.

Саша подняла руки кверху, словно собираясь взмахнуть ими, чтобы лететь.

Он рывком отцепил колючки - непромокаемый полиэстер жалобно заплакал затяжками - и слетел вниз, тормозя пятками о камни.

Ладонь почти достигла цели, но тут плоский камень под ногой подался, с сухим шорохом скользнул вперёд. Теряя опору, Максим упал спиной на изножье выворотня, рефлекторно хватая жену за ворот, сжимая в кольцо сомкнутых рук. Она затрепыхалась и замерла, как пойманная пташка.

Тяжело дыша, вскарабкались обратно.

У обоих тряслись ноги, им пришлось сесть на пень, с которого недавно встали. Максим держал Сашу за талию, будто партнёршу по танцу. Наконец, решился спросить:

- Ты чего? Сдурела?

- Я всё хотела сказать... - буднично произнесла Саша. - У нас будет ребёнок.

- Что будет? - В первый момент Максим не понял.

- У нас. Будет. Ребёнок.

- Кто?!

- Пока не знаю. Девочка. Или мальчик.

- И как давно?

- Два с половиной месяца.

- Охренеть. Ребёнок. Это надо отпраздновать! Съездим на эту твою морскую прогулку. Два месяца, с ума сойти. Слушай, а почему ты мне раньше не сказала?

Саша молча посмотрела на Максима, и улыбнулась такой загадочной, почти джокондовской улыбкой, что он решил не задавать дурацких вопросов.

- Идём дальше? - спросила она. - Поглядим на твоих марсиан, и пойдём наконец домой.

Она поднялась и пошла впереди, лёгкая, стройная, длинноногая. Максим держался сзади, тихо улыбаясь, и из озорства старался наступать в её след.

И вдруг замер на месте, огорошенный жутким видением. В ночном кошмаре его ладонь, раскрытая плашмя, толкала в спину женщину, стоящую у края обрыва. Та, раскинув руки, летела вперёд и вниз, к устью реки, где древнее море бьётся об валуны скальной осыпи.

Слева зашуршали кусты. Из них вспорхнула черная птичка, похожая на скворца, и суматошно метнулась на другую сторону дороги.

Максим попытался разглядеть, что её спугнуло. Повернул голову и замер: в трех метрах от тропинки, неслышно скользя между деревьев, крались бежево-чёрные полосы. Там, где на них падал свет, полосы горели оранжевым.

Хозяин джунглей поднял голову, заглянул Максиму в душу немигающим взглядом, лениво зевнул, дёрнул кончиком хвоста и бесшумно скрылся в зарослях. Только в кустах бегали и перекликались взволнованные чёрные птички.

Марсианское ущелье оказалось обычной стоянкой с видом на море. К одной из сосен снизу была привязана лента новогодней гирлянды. Украшение истрепалось от дождя и ветра, но прочно, как лиана, держалось за свою опору.

Обратно шли, взявшись за руки. Максим держал Сашину ладонь не слишком крепко, но так, чтобы она ни в коем случае не выскользнула из его хватки.

Глава 2. Мягкая земля под стальным облаком

­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­- Пи-и-и-у! – Турбины взвизгнули, и надсадно захлебнувшись, заныли на тянучей ноте.

Алина впилась ногтями в ладони, укрощая биение сердца. «Слышала, трусиха? – увещевала она себя. – Это нормально! Уймись уже. Ты не одна».

И оглянулась. У иллюминатора приткнулся хипстер, наглухо задраивший уши беспроводными наушниками. Весь живая иллюстрация по защите границ: пальцы в замке, бедро развернуто к стенке, локоть остриём грозит миру. Личное пространство под ружьём, попробуй нарушь.

Вскинула плечами - тоже мне, цаца. Место между нею и хипстером пока не было занято: того и гляди, повезёт вытянуть ноги.

Когда посадка заканчивалась, в нутро самолёта впрыгнул запыхавшийся тип в пиджаке. Шумно выдохнул, отер ладонью ёжик надо лбом, и двинулся вперед, отлистывая рукой номера кресел.

Алина скрестила пальцы. Без толку - у её ряда пассажир притормозил, встал на цыпочки и запыхтел, утрамбовывая на полку объёмистый дорожный кейс. Тот сопротивлялся. Пассажир саданул кулаком по выпуклому боку, и багаж с жалобным треском втиснулся в проём. Мужик захлопнул дверцу, кивнув на соседнее место:

- Зараза! – Эпитет, очевидно, был адресован негабаритной ручной клади. – Сую его, сую, и никак! Разрешите? – и пришлось отстегнуться и встать.

Как-то Алине предсказали, что та будет жить за границей, в маленьком городке у моря. Ей было пятнадцать, и она икала от смеха. Жить можно только в Москве, и ещё в Питере, это все знают.

И сравнивать нечего. В девятом классе родители правдами и неправдами раздобыли путевки в пансионат в Ялте. Алина впервые забралась так далеко, и сразу пожалела. Море штормило, несмотря на конец июня, колючая галька жгла ступни, а влажный воздух, казалось, оседал каплями в лёгких.

В первый же день умудрилась сгореть. Кожа облущивалась с плеч уродливыми пятнами - прощай, мечта щеголять перед одноклассниками ровным загаром. Кун-фу, а не отдых.

Там её и поймала старуха. Она обедала за соседним столом, каждый божий день одна, и блаженно улыбалась Алине в ответ на её кислые взгляды. Накануне отъезда подманила кивком, и наворожила будущее, вычитав знаки в кофейной гуще... Приморский город, заграница, ну и бред. Кажется, она тогда довольно невежливо фыркнула.

А хорошее? Было, как не быть. Стрекот цикад по ночам, было небо, обрызганное колючими звёздами, и кипарисы, среди которых, мельтеша, взбивали сумерки нетопыри. Светился планктон. Она плавала в его свечении, и выглядело так, будто окунаешься в котёл, полный серебристой слюды. А на небосводе проступал бледный диск, сыплющий осколками света среди волн.

Алина рисовала, впитывая каждый миллиметр красоты, которую впредь не увидит.

Ведь шутка ли – трое суток в поезде? Обратно летели Аэрофлотом, и тоже плохо. Самолёт попался старый, с пропеллером на крыле, салон пахнул потом и «Жигулями». Вот вам и травма, как модно считать нынче.

Или просто путешествия – не её конёк? Пускай другим не сидится на месте. Ей не сдались ни сады Бахчисарая, ни пирамиды Мексики, ни северное сияние под Мурманском.

И нате вам! Который раз летит туда, где солнце садится в залив, освещая рыбацкие хижины. Где подростки танцуют на площади хип-хоп под переносной магнитофон, а в канале резвятся зеркальные карпы.

Шомье сюр Пьед, пряничный курорт на побережье Франции. Который дурманит туристов запахом водорослей, ловит в рыбачьи сети, незримо обнимает и влечёт дальше: вдоль берега, под кроны ливанских кедров, над которыми высятся башни старинного замка...

Что же, гадание не ошиблось, судьбу не обойти? Несусветная глупость!

«Аэробус» раздувал турбины, словно бегун, готовый взвиться со старта. Стюардессы делали пассы руками, понарошку надувая спасательные пояса. Их колдовской ритуал не действовал на Алину. У неё были свои приметы.

Свет погас. Загорелся сигнал, изображающий замок: напоминание Ионам, запертым во чреве воздушного кита, что в ближайшие четыре часа их судьба пребудет в руках стихий.

Алина вцепилась в подлокотник, как младенец хватает протянутый палец родителя, в отчаянной попытке вернуть иллюзию контроля над жизнью. Прикрыла глаза, словно ребёнок, играющий в жмурки, и принялась считать. «Пятьдесят восемь – и – пятьдесят девять – и – шесть – де – сят». С опаской взглянула в иллюминатор. Земля с россыпью вечерних огней осталась внизу, и продолжала удаляться.

Пора осмотреть салон.

Фартовей всего, если в нём летят дети, чем младше, тем лучше. Неплохо, когда есть молодые матери, питомцы и старики. Самыми бесполезными ею считались одинокие мужчины. Эти вовсе не годились в охранный талисман.

Пускай статистика и логика в два голоса твердили, что воздушные боги, играя, не щадят ни старых, ни малых. Возле младенца легче верилось в коллективный счастливый исход.

Грудничок действительно был. Она не сразу заметила белый сверток в люльке, удивительно тихий, учитывая ночной перелет.

Замок погас. Алина отстегнула ремни и прикрыла глаза.

Она дремала, когда в проходе выросла тележка с полуночным ужином: рис с курицей, печенье, напиток. Кофе не хотелось. Алина взяла вино. Хипстер в наушниках отказался от еды и попросил сока. Сосед по центру разыграл целую пантомиму: ткнул в картинку меню, и свёл большой и указательный пальцы на сантиметр друг от друга.

- Двадцать евро, - кивнула бортпроводница.

Сосед протянул купюру. Тележка уехала.

- Терпеть не могу эти драндулеты! – заговорил попутчик себе под нос. – Летишь в консервной банке, заняться нечем, извините за выражение. Славно, если можно с кем-то покалякать.

Парень в наушниках отвернулся к иллюминатору, за которым показывали ночь, и Алина поняла, что попытка завести беседу адресована ей.

Попутчик развернулся к Алине. Она тоже его рассмотрела: круглое добродушное лицо, стрижка бобриком, строгий пиджак. Ничего особенного.

Стюардесса материализовалась с тёмно-зелёной бутылочкой и стаканом. Спутник оживился.

- Виски? – обратился он к Алине. – Угощаю!

- Уже пью вино, - она кивнула на бокал.

- Тогда я без церемоний, - попутчик ловким жестом отвернул крышечку с горла бутылки. – Саня!

- Алина, – представилась она. И добавила: - Викторовна.

- За полёт, Алиночка! – Недолго думая, мужик глотнул из горлышка и выдохнул, словно в бутылочке был самогон, а не односолодовый напиток.

- За полёт души и тела. Ничего, что на ты? Мне так удобнее.

Она молча пожала плечами, кусая бисквит. Спутник воодушевился:

- В командировку, или в отпуск? – и не дожидаясь ответа, затараторил: - Сам лечу отдыхать. Первый раз без супруги… - Мужичок вновь отхлебнул виски и выдохнул. – Двадцать лет женаты, и впервые порознь.

Он уставился на Алину с изумлённым возмущением, словно она устроила это безобразие.

- В том году ездили в Египет. Отстой эта Хургада, я скажу! Три звезды – помойка, в море медузы, спиртное нельзя пить… Копты жулики. Называют цену за фото на верблюде, а чтобы слезть, плати еще! Решили, ну их к шутам, летим в Европу.

- Угу. И что?

- Отнесли паспорта в консульство – мне дали визу, а Зинуле хрен. Во! – Сосед скрутил наглядную демонстрацию, и сунул Алине под нос. - Типа, загран истёк. Какой нафиг истёк, там три месяца? Я и ругался, и взятку давал… Бестолку. Зинуля велела – отдохни в Париже за двоих…

Ну и лексикон, поморщилась Алина.

- Думал остаться, но мечта… Мне кровь из носу надо в музей.

Он черкнул ребром ладони под подбородком. Алина снисходительно улыбнулась.

- Хотите осмотреть Лувр?

Саня покачал головой:

- Где Мона Лиза? Это успеется, - Сосед снова нажал кнопку, подзывая стюардессу, и Алина обратила внимание на его ладони: округлые, некрупные, с аккуратным маникюром.

- У меня, Алиночка, бизнес. Строю коттеджи. А по молодости был певцом.

- Как интересно! – произнесла Алина самым язвительным тоном. - Что пели? "Травиату"?

Саня не просёк иронии.

-- В основном Круга, но и своё. Играл в кабаках, пока не встретил Зинулю. Родился сын, с музыкой пришлось завязать. Теперь только бизнес.

- Я тоже… - начала было Алина, однако попутчик не дал ей закончить.

- Завтра бегом в музей. В доме Эдит Пиаф крайний день выставки. Чудом успел с этими заморочками! Скажу, почтение от Сани – я хоть и строитель, но тоже певец.

Ну вот. Понеслась душа по кочкам, и в дальнюю степь. Алина вытянула ноги в проход и оперлась о подлокотник. Клонило в сон.

Даже не вслушиваясь, Алина поневоле оказалась посвящена в подробности чужого быта: у матери Зинули диабет, сын заканчивает школу. Хотели дочу, так и сказал – дочу, слащаво тяня гласную, и Алина хмыкнула; но тогда не получилось, а теперь и не надо. Пора пожить по-людски, для себя. Малому скоро поступать, хочет в МГИМО. Умный парень. В языках петрит.

- А ты, Алиночка? Замужем?

- Нет.

- Что так? – озадачился Саня. – Вроде симпатичная. Разве никто не звал?

Алина пожала плечами.

- Звали. Но не те.

- Зря ты, - неодобрительно сообщил Саня. – Перебираешь ухажерами, а после не родишь. Или не звал никто? Ну честно?!

Алина неопределенно покачала головой и поняла, что почти ненавидит бесцеремонного попутчика.

Сходить за штампом она могла и трижды, если бы хотела, но был нюанс.

Хотелось не штампа. Опоры. Кого-то, с кем можно сплестись корнями, родить детей и нянчить внуков.

И тут «всё было сложно». Бывший, коллега-дизайнер, когда с Алиной приключались неприятности – сел ли аккумулятор в авто, или на карточке не хватало до зарплаты – слал смс: «Не грусти, малыш. Увидимся. Чмоки».

Видно, с тонкими мужскими натурами иначе не бывает.

В Шомье-сюр-Пьеде ждал Жан-Мишель.

Была в командировке в столице региона. Местные коллеги посоветовали съездить на побережье - в получасе езды лежал океан. Она открыла карту, и наугад ткнула пальцем в прибрежный населённый пункт.

Шомье-сюр-Пьед, несмотря на курьёзное название, оказался милым старым городком с просоленным портом и брусчатной набережной. Осматривая улочки, лучащиеся во все стороны от центральной площади, Алина набрела на летнюю сцену.

Пиликали джаз, вход был заявлен бесплатный. Несмотря на это, зрительные ряды стояли полупустыми, как челюсти с вырванными молярами. Алина решилась сесть на место недостающего зуба.

Симпатичный незнакомец справа одарил её улыбкой: «Желаете угоститься, мадам?» - держа бутылку кальвадоса и бумажный стакан. Неожиданно для себя, Алина кивнула.

Жан-Мишель работал хирургом и был разведен, бывшая супруга с детьми жила в соседнем городе. Знакомство перетекло в роман.

Усмешка судьбы состояла в том, что Алина вовсе не мечтала о заморском принце. Урождённая москвичка, она потешалась над провинциалками, которые хватаются за любой шанс, чтобы сменить богом забытый угол в Кучепалде на такой же в Европе.

Она даже не была уверена, что захочет жить в месте, где нет метро.

Но Жан-Мишель… На фоне отечественных мачо у него почти светился нимб. Он одевался как кинозвезда в отпуске, платил по счетам, опровергая стереотип о жадных французах, вручал цветы и милые безделицы. Сияющий лик омрачали пустяки - бывшие дети, и жизнь в захолустье, пускай оное и считалось светским курортом.

И ещё мама. Каждый приезд Алина слушала одну и ту же присказку. Знакомство состоится, ма шери, непременно, но сейчас некстати: мама занята обрезкой роз и курсами садоводов-любителей. Алина стала подозревать, что интерес Жана-Мишеля вызван экзотической страной, откуда она прибыла, и куда возвратится из отпуска.

Тем неожиданнее стал звонок в день вылета. Салют, ма шери, кстати: у мамы назначен обед по случаю торжества. Это послезавтра, ты как раз успеваешь. Годовщина чьей-то свадьбы, а может, и поминок, какая разница? Съедется родня со всей Бретани: дядья и тети, кузины, племянники, и девяностолетний прадед. Лучше момента не найти, чтобы представить им свою…

- Кого? Подругу?

- Будущую жену! Ты согласна, не так ли?

- Ммм… Неожиданно...

Что там неожиданно! Это было, как снег на голову.

Семейное сборище с толпой незнакомцев, гомонящих на чужом наречии, куда она заявится уставшая, растрёпанная, из ночного рейса. Как это некстати!

Из-за личных перипетий разговоры о теплом, родном, мокрогубом счастье Сани с его Зинулей вызывали жгучую смесь презрения и зависти.

Алина отвернулась к проходу, демонстративно зевнула, и прикрыла веки. То ли от волнения, то ли ещё почему, но уснуть не удавалось.

Сопел младенец в люльке, над ним устало дремали родители. Откинувшись в креслах, храпели старички в хвосте. Дрыхли собачки, свернувшись калачиком в переносках. Не считая экипажа, на борту бодрствовали двое: она, и говорливый сосед.

Нечего сказать, удачное начало отпуска.

К концу полёта затекли ноги, и захотелось в туалет. Алина пошевелила ступнями, разгоняя кровь, и отправилась в уборную.

Когда вернулась, Саня не спал.

- С облегчением! – схохмил он, и сам расхохотался. – Знаешь анекдот? Очередь в сортир. Бежит мужик: «Пропустите, у меня понос!». Из кабинки тужится голос: «Ве-зууун-чик!»

Глупо, но Алина улыбнулась. Страх отпускал, и скоро она совсем успокоилась. И не стала закрывать глаза, глядя на растущие огни большого города.

...К терминалу вылета курсировал поезд. На платформе скучали две дамы в розовых жакетах и сиреневых шляпках, похожие на сестер-двойняшек. Когда Алина подошла, обе посмотрели на неё и захихикали. Она встала поодаль. Что-то в дамах показалось ей смутно знакомым. Забытое воспоминание свербело, как бирка трусов в ягодице, и не давало покоя.

Терминал внутренних рейсов был почти пуст. На скамьях кемарила пара ночных путешественников, да светилась витрина кофейни, где в поздний час не было гостей. "Пепе-кофе". Годится, чтобы убить время до пересадки.

Она клевала носом над американо, щёлкая в телефоне пасьянс, и не сразу сообразила, кому адресован радостный вопль.

- Соседка! Ку-ку!

Чужая лапа бесцеремонно хлопнула по плечу. Алина набрала воздуха, чтобы послать подальше наглеца. И остолбенела: на неё, лыбясь во весь рот, смотрел несносный попутчик.

- Алиночка! Смотрю, знакомое лицо - мы из Москвы летели вместе!

Алина постаралась сохранить непроницаемое выражение.

- Рада до невозможности, - процедила она.

- По коньячку за встречу?

Алина помотала головой:

- Я лучше кофе.

- Хозяин-барин. А я рюмашку, и пойду вздремну. Так перебрал, аж в сон клонит. Алиночка, тебе скоро лететь?

- Не очень.

- Чудненько! Я кое о чём попрошу.

Саня вытащил из кармана сложенный посадочный талон.

- Вот. Рейс Блю Вингс, на Париж. Пять три шесть, запомнишь? Я вздремну там на скамейке, - собеседник кивнул на ряд сидений в зале, - а ты меня растолкай.

- Ага. Не беспокойтесь…

Она не верила глазам. Такого не бывает! Однако у Сани чётко указаны ряд и место – 56 В. Никакой ошибки.

Алина лихорадочно открыла файл в телефоне. Рейс Мадрид-Париж, место 56 С. Очевидное – невероятное: они с болтуном снова летят рядом.

- С меня шоколадка! - Саня нетвёрдой походкой причалил к кассе. Идя обратно, выгрузил плитку в сиреневой обёртке, на которой пятнистая Бурёнка жевала альпийскую траву.

- Так не забудь!

И, шатаясь, выбрел из кафе.

Алина кипела от бешенства. Мало того, что к ней прицепился болтливый репей! И не дал поспать, когда у неё решается личная жизнь.

Так этот тип ещё просит его разбудить.

Чтобы успокоиться, Алина прикрыла глаза, и чуть не грохнулась со стула. Сонливость наваливалась пуховым пледом. Отчаянно зевая, она заказала ещё кофе. Её прилипчивая карма, побеждённая бессонной ночью и спиртным, бесстыдно храпела, пристроив под голову кейс. Алина вернулась к пасьянсу.

- Идёт посадка на рейс 536 Мадрид-Париж. Просим пассажиров пройти к гейту 32!

Объявление прозвучало дважды, прежде чем Алина спохватилась. Глотком допила кофе, схватила клатч, вернула чашку на стойку и вышла в зал, где, укрывшись пиджаком, дремал попутчик.

- Александр! Саня. Вылет объявлен, - прошептала она, и аккуратно, словно младенца, тронула соседа за плечо. Саня пожевал губами, промычал что-то невнятное, и захрапел.

«В музей тебе, говоришь? Последний день выставки? Сам виноват".

Тихо, чтобы не потревожить, Алина положила шоколадку рядом с невезучим попутчиком. И не оглядываясь, направилась к гейту.

Пассажиры гнездили на полки рюкзаки, занимая предназначенные им места. Сани среди них не было. Смуглая девушка с грудничком в слинге подошла и жестом указала на место у окна. Алина поднялась и пропустила их, улыбнувшись крохе. Хвала воздушным богам!

Прошёл бортпроводник, деловито открывая полки и утрамбовывая внутрь поклажу. Место в центре ряда оставалось незанятым. Алина выглянула в иллюминатор и увидела, как откатывают трап.

Снова улыбнулась малышу. Тот не ответил на приветствие, пялясь на мир бессмысленными глазёнками. И оборачиваясь вперёд, неожиданно вздрогнула, словно облитая ледяной водой – от безотчётной тревоги, какую вселил в неё вид никем не занятого кресла. Выглядело так, словно в прочной ткани мира образовалась зияющая прореха. Как вырванный зуб.

Алина пристегнула ремень безопасности, и, подумав, оставила клатч на коленях.

После, когда земля неслась им навстречу с бешеной скоростью, пронзительно свистя на одной протяжной ноте – звук сливался с криками и причитанием тех, кто не погиб при взрыве – Алина вспомнила, кого ей напомнили двойняшки в сиреневом. Ту старуху, гадавшую на кофейной гуще в Ялтинском пансионате. Она успела подумать, что гадание не сбылось. И ничего больше не думала, поскольку провалилась в обморок. Когда обломки фюзеляжа, разогнавшись до девятисот километров в час, врезались в земную твердь, она не испытала ни страха, ни боли.

Глава 3. Узники Речного ловца

Сидели у пятиэтажки, где ютилась квартирка Анны - наследство от бабушки, земля ей пухом. Ныне их общее пристанище - логово дракона, по выражению Джа. Ждали друзей, болтали.

- … Стереосистему «Panasonic», и это была бомба. А на восемнадцатилетие вручили пачку резинок "Феликс", чтобы показать свою продвинутость. Кинула в сумку, там они провалялись два года.

- Зачем? – осведомился Джа безраличным тоном, за которым сквозило раздражение. - Таскать резинки без дела?

Он вытащил из пачки сигарету, прикурил, и швырнул Анне зажигалку.

- Думала, пригодятся.

Анна понимала, что рассказчик из неё не бог весть. Об этом с детства твердили все: друзья, учителя, родители. И всё-таки муж мог бы ради приличия не тыкать её, как тычут нашкодившего котенка мордой в лужу. Если не говорить обо всём, что лежит на душе, зачем семья?

- И что дальше?

Джа отвёл за ухо волосы, остриженные ниже плеч. Черты в обрамлении локонов напоминали профили римских статуй, единственно нос был длинноват.

- Ничего интересного.

Анна махнула рукой, вспомнив позорную попытку избавиться от девственной плевы. К двадцати годам гордость превратилась в постыдную ношу, которую хотелось бросить - как можно скорей, во что бы то ни стало.

Иначе не объяснить, как она оказалась в той идиотской ситуации.

...Конец ноября, безлюдный парк.

Словно со стороны, Анна видела себя у дерева с презервативом в руке: нескладная фигура в куртке из секонд-хенда и грубых берцах, волосы, стянутые в хвост, выбиваются из прически, лезут в лицо, их приходится сдувать уголком губ. Этот жест она подсмотрела у одной киноактрисы.

Тщедушный парень, с которым они знакомы без года неделю, накачивается пивом и теребит рукой в штанах, бормоча: «Сейчас, сейчас… Ты куда? Погоди, он встанет…»

Как его звали, того неудачника – Валера, Влад? Впрочем, какая разница.

- У презервативов истёк срок годности. Я их выбросила.

- Тупо! Могла набрать воды и скинуть с балкона.

- Гонишь? Я жила на втором!

Джа расхохотался. Анна поддела носком туфли коричневый желудь с зернистой шляпкой, и тот со стуком покатился с лестницы, зацепился о ветку и замер у края решетки канализации. На миг ей захотелось, чтобы желудь провалился в люк и уплыл по подземной реке в преисподнюю.

- Это отговорки.

- Вот как? Что бы ты сделал на моём месте?

- Мои гондоны не лежали без дела, - пожал плечами Джа.

Он переступил с ноги на ногу в узких брюках, небрежно откинул волосы, и Анна нехотя залюбовалась. Гибкий торс, широкие плечи, узкая талия. Это вообще законно – быть таким красавчиком?

Они познакомились в студии живописи. Анна упражнялась в набросках с натуры, Джа ей позировал.

Впервые в жизни Анна чувствовала себя желанной, соблазнительной, почти даже хорошенькой. «У тебя греческая грудь», - шептал Джа, проводя указательным пальцем по её предплечью вверх, потом вдоль ключицы, и наконец, вниз, к источнику взаимной страсти. «Тебе кто-нибудь говорил, что ты сложена, как античная статуя?»

А через три месяца тест показал две бледно-розовых полоски.

«Я дам ребенку своё имя. Но не думай, что я собираюсь хранить верность», - заявил новоиспеченный муж в день их бракосочетания.

– «Драконы должны любить многих».

На пустынной дороге зарычал мотоциклетный двигатель. Звук доносился издалека, тихий и злой, словно рык первобытного зверя.

- Наши едут, - оживился Джа.

- С чего бы? Наши ходят пешком.

- Увидишь! – кивнул Джа с торжественным видом, с каким, должно быть, пророки возвещали народам благую весть. Позёр, хмыкнула Анна.

Муж оказался прав. Звук приближался, и через десять секунд из-за угла вырулил Этьен на спортивном байке.

Полированный корпус сиял белоснежным блеском. Новёхонький, прямо из мотосалона, на краску ещё не осела дорожная пыль. Лицо Этьена в луче ночного фонаря светилось гордостью.

За его спиной, крепко вцепившись в талию, съёжилась малолетка в джинсах и маечке. Едва байк остановился, девчонка неуклюже слезла с седла и стала разминать затёкшие руки.

В Хлебосольске осень наступает позже, чем в других местах, и держится почти до конца декабря. Но после заката бывает довольно свежо. Без куртки запросто схватить простуду. Как видно, девчонку не волновали такие мелочи.

Этьен закатил железного коня на тротуар и двинулся к парочке. Анна махнула рукой ради приветствия, Джа по-хозяйски сжал её ягодицу.

- Прошу приветствовать Натали, - Этьен представил холодостойкую спутницу. – Натали будет поступать на юриста, а пока убирает столы в пиццерии. «Томатный Джо», слышали? Кстати, пицца у них объедение, а рекоманде;. Натали, знакомься: этого странного волосатого типа зовут Джа, его жена Анна, художница, а Джа у нас… напомни, чем ты занимаешься?

Джа приосанился:

- Всем понемногу. В основном снимаюсь. В кино.

- Ясно, – ухмыльнулся Этьен. – Не пробовал найти работу?

- Иди ты! Мне хватает на жизнь.

Этьен примирительно кивнул, хлопнул Джа по предплечью.

- Ладно, шучу. Проехали.

Анна наблюдала их пикировку, с трудом признаваясь себе, что не выносит лучшего друга своего мужа. Терпеть не может, и ничего с этим не сделать.

Этьен и Джа - на самом деле Олег - дружили со школы. Со второго класса, или дольше. Столько даже не живут. Отец Этьена, пластический хирург, познакомился в сети с его мамой – молодой учительницей химии.

Вместо того, чтобы забрать невесту в солнечные Канны, хирург приехал в Хлебосольск, чтобы возделывать здешние поля. Недостатка в пациентках по обе стороны океана у него не было, а любовь к экзотике оказалась плодотворной: в семье родились трое сыновей и дочь. Этьен второй по старшинству.

После школы пути приятелей ненадолго разошлись. Однажды Этьен и Джа, независимо от друга, попали на слёт ролевиков. И хотя Этьен играл за команду эльфов, а Джа сражался в рядах орков, это не помешало им заново стать не разлей вода.

Разные, как день и ночь: раздолбай Джа, ищущий приключений на голову и другие части тела, и правильный, благоразумный, до занудства трезвомыслящий Этьен.

Их связывало одно увлечение и общие подруги, чаще одна на двоих. Пресытившись очередной спутницей, Джа передавал её Этьену, как надоевший свитер или пару обуви. Анне претило думать о том, как близко Этьен был знаком с любовницами её мужа.

- Кто хочет дунуть?

Муж заговорщицки подмигнул, доставая из внутреннего кармана полотняный мешочек с расписной трубкой. Её подарок ко дню рождения.

- Я пас, - Этьен кивнул на байк, небрежно припаркованный поперек тротуара.

- Хочу! – выпалила Наташа, будто наперекор ему.

Анна украдкой рассматривала пигалицу. На вид девчонке нет семнадцати, но женская внешность лукава.

- Это табак? – кивнула на трубку Наташа. Голос её был тонким и неприятно пронзительным. Так пищат выпавшие из гнезда птенцы. Должно быть, ей все же нет семнадцати.

- Лучше. Вдохни, но не затягивайся, - Джа задержал вдох, и с блаженным видом выпустил белое кольцо дыма. Протянул загубник Наташе, наклонившись почти к лицу. – Скорей, пока не погасла.

Осенний воздух заволокло сладковатым облачком. Девчонка послушно обхватила глиняный загубник, втянула жар и сразу раскашлялась. Анна ухмыльнулась.

- Ты правда играешь в кино? Я тебя не видела, - спросила пигалица.

- И не должна. Я каскадёр. Делаю трюки.

- Взаправдашний? – пискнула Наташа. Тельце её было под стать голосу: руки-спички, ноги-спички, хвостик, повязанный детской резинкой, узкая грудная клетка, в которой негде поместиться дыханию. Вот и попискивает, словно воробушек, выпавший из гнезда.

- Потрогай и убедись.

Джа снял руку с ягодицы Анны, протянул Наташе согнутый локоть. Девчонка ткнула пальцем в бицепс и глупо захихикала.

- А за кого ты сейчас играешь?

- Не за кого, а кого. Это коммерческая тайна, - с нажимом отчеканил Джа. - Вообще в батальных сценах. Дерусь на шпагах, скачу верхом.

- Батальные сцены? – переспросила Наташа. – Это где целуются?

Ох уж эти будущие юристы, вздохнула Анна. Она-то уже в седьмом классе знала на память основы Конституции. С другой стороны, как это помогло в личной жизни? Наверное, девчонка права, что не забивает голову чепухой.

- Сейчас объясню.

Джа подхватил Наташу под локоть, та чуть заметно вздрогнула. Парочка побрела к растущим у обочины кустам, и укрылась в их тени. Подбородок Джа интимно склонился к макушке пигалицы.

Анна с Этьеном остались одни, с глазу на глаз. Говорить было не о чем, и оба натянуто улыбались, стараясь не смотреть на кусты. Чтобы заполнить неловкую паузу, Анна похвалила байк:

- Огонь машина. Давно у тебя?

- Меньше месяца. Получил права, и сразу в салон.

- Прокатишь?

- Не вопрос! Заодно оценишь движок. Эти двое не заметят, что нас нет.

Этьен устроился на сиденье, застегнул шлем и нажал кнопку стартера. Анна умостилась сзади.

Она уже корила себя за то, что напросилась поехать с Этьеном. Какая муха её ужалила? Она же боится скорости! До тошноты, до панических атак - вот как боится.

В детстве Анна ненавидела аттракционы: её мутило на любой карусели, даже самой мелкой, малышовой горке. Пока другие дети покидали слонов и лошадок с восторженными криками, маленькая Аня застывала, пытаясь унять дрожь в коленках, молча глотая предательские слёзы. С возрастом ничего не поменялось.

- Только не гони, ладно? Меня укачивает. Могу сблевать, испачкаю сиденье.

- Не вопрос, буду красться в крайнем правом. Держи меня за талию, и не отпускай ни в коем случае.

- Принято.

Этьен выжал сцепление. Они медленно проехали переулок и свернули на Платановый бульвар, разделенный надвое небольшим сквером. Улица была пуста, только впереди, у поворота на Мотострелковую светились габариты легковушек.

- Не против музыки? – крикнул Этьен.

Анна кивнула в знак согласия, не сразу сообразив, что водитель не видит жеста.

- Врубай! – крикнула она.

Из динамика зазвучали аккорды. Хриплый голос Криса Ри пел про «Голубое кафе». Эта песня всегда открывала ей тайную дверь в иную реальность. В мир, где она, хотя бы в мечтах, была свободной, легкомысленной и храброй. Где она могла мчать, не заботясь о скорости, по бесконечному шоссе навстречу ветру.

…Мой мир – это мили бесконечных дорог, за которыми тянется вереница из разбитых мечтаний. «Где же ты был?» - спросишь ты. Мы встретимся в Голубом кафе…

Анна беззвучно зашевелила губами, вторя словам песни.

Этьен оказался аккуратным ездоком. Хоть тут его педантизм пошел на пользу. Страх утих, и Анна стала свыкаться с движением и потоком ветра, бьющим в лицо.

Они выехали на Мотострелковую, и свернули в зажатый одноэтажными домишками переулок, круто сходящий к реке.

Песчанка, большую часть времени мелководная, в грозу превращалась в стремительный поток, который норовил вылиться из русла и затопить набережную, оставив после себя на мостовой речной мусор, тину и сероватый песок, похожий на цементную грязь. Одним словом, Песчанка.

У мостика, перекинутого дугой через реку, Этьен остановился и заглушил байк. На немой вопрос Анны махнул рукой:

- Идём за мной! Покажу кое-что интересное.

Не оборачиваясь, он перешел по мосту на левый берег, и нырнул на лесенку, ведущую к пирсу.

Анна послушно шла следом. Они остановились под навесом, в закутке, где не падал свет от ночного фонаря.

Этьен склонился над отверстием в плитах, зарешеченным ржавыми прутьями.

- Смотри. Видишь?

Из кромешного мрака на Анну пахнуло тиной, запахом речной воды и влажного камня.

- Видишь? – повторил Этьен.

- Там темно. Что я должна увидеть?

- Не что, а кого. Речного ловца. Эта пещера – его пристанище.

- Ты веришь в эти глупости?

- Не надо злить духов. Говорят, Ловец прячет за эту решетку пойманные души. В пещеру, откуда нет выхода. Если прикрыть глаза и постоять тихо, через какое-то время можно услышать голоса. Это души утопленников просятся на свободу.

- Сказки!

- А ты проверь.

Анна зябко поёжилась. Души утопленников, поющие во тьме? Чушь и выдумки. Тем более от человека, который верит в эльфов. Но что-то в истории пробрало её до мурашек. Детские страшилки после отбоя,городские байки под костерок… а всё же - чем чёрт не шутит?

Она закрыла глаза и настороженно пыталась уловить звук, доносящийся изнутри. Пусто. Никаких голосов.

Только едва слышный лопот воды, обтекающей каменный пирс. Легкие всплески, шлепки, словно где-то очень далеко воду взбивают лопасти мельницы.

Журчание, в котором, если вслушаться, можно различить голоса, ведущие многозвучный, тоскливый хорал. Так могут стонать узники, запертые в глухой темнице, утратившие надежду на свободу.

Анне сделалось жутко. Она отступила от решетки и открыла глаза.

- Ты их слышал? – спросила она Этьена. Тот молча кивнул, пристально глядя на неё. – Как холодно! Наши заждались. Поедем назад?

- Погоди, - сказал Этьен. – Я говорил, что это особое место? Я только раз бывал тут с девушкой. Нам было по семнадцать, мы впервые поцеловались здесь.

Этьен шагнул к Анне, наклонил голову и обхватил её рот губами. Губы оказались жесткими, настойчивыми.

Джа целовался искусно, перемещаясь от верхней губы к нижней, прикусывая и лаская язык. В его умелости угадывалось бахвальство, он будто вдохновлялся ролью страстного любовника больше, чем самой близостью.

Этьен целовался нетерпеливо, словно несколько лет не прикасался к женщине. Одна рука обхватила Анну за талию, другая шарила под джинсовой курткой, щупая грудь.

Растерявшись, Анна не двигалась с места. Когда ступор начал проходить, в памяти всплыло воспоминание.

Валера – или Влад? – с расстёгнутой молнией на брюках, с недопитой бутылкой пива в руке. И рядом она – покорная, как корова на ферме, ждущая осеменителя.

Анна подумала о крошечном зародыше внутри неё. Она не сумела дать ему толкового отца; так пусть сама станет достойной матерью. Бог свидетель, все совершают ошибки, но только дураки на них не учатся. И тем более – дуры.

- Пусти! - Анна изо всех сил оттолкнула Этьена, и он отступил, как ей показалось, растерянно. – Сдурел?!

- Не хочешь, так и скажи. Сама напросилась кататься!

- Придурок.

- Хранишь верность мужу? А он дрючит всё, что движется! Джа идиот, раз не ценит такую девчонку. Анют, ты сама не знаешь, какая ты классная. Джа тебя не стоит.

- Как давно ты это понял? Только что?

Анна повернулась и пошла обратно, на свет фонаря. Лестница, ведущая на мост, казалась выходом из подземелья.

Уже у ступеней её сшибло резкой волной запахов: тины, водорослей, гниющей рыбы. Анна обернулась к источнику вони.

- Который час? - бомж сидел на картонке, в двух шагах от неё, завернутый в ветошь, которую в потёмках было легко принять за груду мусора.

Анна вздрогнула, машинально крепче сжала телефон в руке. Посмотрела на экран: батарея почти разряжена.

- Половина двенадцатого.

- Сколько? Половина третьего? - повторил бомж удивлённо, как будто не мог поверить в сказанное.

- Две-над-цатого! - повторила Анна, артикулируя каждый звук. Ей делалось всё более неуютно. - Сейчас половина двенадцатого!

- Всего пол-двенадцатого! - эхом повторил бомж. Он выдержал паузу, покачал головой, и третий раз удивился: - Надо же! Всего пол-двенадцатого!

В голосе бездомного звучало неподдельное изумление, и что-то ещё, чему Анна затруднялась дать название.

Вероятно, они не заметили бродягу, когда спускались под мост. А он все время был тут, и наблюдал за ними. От этой мысли стало не по себе, и Анна машинально обернулась к своему провожатому.

- Анют, хорош злиться. Я правда думал, что ты не прочь. Фу, ну и вонь, - Этьен подошел сзади и тоже увидел бездомного. Тот поднял голову и закатился жутким, кашляющим смехом.

- Кавалер! Я тебя знаю, кавалер! Ха-кха-кха..! Я.. кха! Раньше часто тебя видел! Давно ты сюда не ходил…

Этьен вздогнул, протянул руку Анне. Сказал почти умоляюще:

– Поехали обратно?

Анна помотала головой, и Этьен отступил на полшага, так, чтобы встать между ею и лестницей.

- Пойду пешком.

- Куда? Не глупи. Ночью девушке самой опасно.

- Нет.

- Не буду приставать, отвечаю! – Этьен примирительно улыбнулся. – Отвезу тебя к Джа, и сделаем вид, что последние пять минут нам приснились. Идёт?

Анна ещё сердилась, но ей совсем не улыбалось ночью бродить одной по набережной. Вдобавок мобильник почти разрядился, даже такси не вызвать.

- Ладно. Поехали.

- Мир?

- Мир.

Они вернулись к байку. Этьен уже не петлял по переулкам, а сразу вывернул на проспект, и спустя пару минут они въехали во двор.

Джа с Наташей сидели на бордюре за детской площадкой. Судя по разбросанным вокруг пивным банкам и обёрткам от чипсов, они были не первыми, кто облюбовал этот укромный угол.

Джа в одной футболке крутил в руках потухшую трубку, глаза в полумраке выглядели налитыми кровью. У Наташи на плечи была накинута косуха.

- Явились наконец! А мы всё выкурили. Я как раз объяснял Наташе, откуда пошло моё прозвище.

Анна с Этьеном переглянулись.

Затёртую легенду Анна слышала раз двести. И при каждом повторе она обрастала новыми деталями.

- На чём я закончил, Наташ?

- На этом...

- Ага. Встретил в Крыму того кадра с «Уралом». Он через год махался с Валерой, но это другая история…

Выпили, а наутро Серёга загремел в больницу с аппендицитом. У чувака байк, палатка, спутница. А он попал на операционный стол. Осознаёшь ситуацию?

- Невесело, - глубокомысленно кивнула Наташа.

- Когда увозили в больницу, он просил меня присмотреть за подругой и «Уралом». Я обещал. С его чувихой мы нашли общий язык. Мечтала трахнуться на байке. На ходу, и скорость под двести. Мечты должны сбываться, да, Наташа?

Та пожала плечами.

- Смотря какие. Я в детстве хотела летать, как птица. И живого тигрёнка. – Наташа улыбнулась. – Но это вряд ли.

- Кто знает? Если очень захотеть, всё возможно!

- Слушай, а как... Летать, это ясно. Это хотя бы можно представить. А секс на мотоцикле… Как вообще?

- Очень просто. Я Дракон. Полёт моя стихия.

- Я не спросила, кто ты. Я спросила, как…

Если бы вопрос задала Анна, Джа отмахнулся бы чем-то вроде: «Обычным каком!» Или: «Напряги воображение!»

А пигалице стал объяснять. Анна не особо вникала, поскольку слышала историю много раз. Рисовалась странная конструкция, похожая на цирковой трюк.

Джа наклонился к Наташиному уху и зашептал, касаясь губами. Наташа захихикала, прикрыв ладошкой рот, как маленькая. Если бы не темнота, Анна бы подумала, что она покраснела, как рак. То ли действительно дурочка, то ли девчонку снедает жгучее любопытство невинности к пороку. Анна чуть не задохнулась от догадки, и вскинула руку к губам.

Что Этьен нашел в этой пигалице? Обычно он выбирает подруг поумнее.

- Всё равно неясно, откуда взялся Джа.

- Так слушай дальше. Мы гоним по серпантину, и у нас получается. Подруга стонет, я поддаю газу, вот-вот и финиш…

И тут гаишник! Выскочил на обочину, свистит, машет палкой. Что делать? Поддаю газу, гаишник прыгает в «девятку» и мчит за нами. Погоня, мотор, как на съемочной площадке.

Ложимся в поворот, ветер свищет, выдувает голову насквозь. За спиной мигалка. Обочина в сплошной серый. И женские руки ласкают мой рычаг…

Куда "девятке" до Урала? Оторвались от гаишника, не прерывая процесса. Когда приехали, Искра - так её звали, дьявольская Искра! - как заорёт: «Джа форева-а-а-а!». Вот и пристало прозвище.

Двести раз, не меньше, Джа пересказывал историю своей клички. И восхищался шалавой Искрой.

- Фига се, ты даёшь… - Наташа покачала головой, разом восхищенно и недоверчиво. Чёрная косуха сливалась с ночью, на русых волосах мерцал блик от тусклого фонаря, отчего головка с тонким хвостом казалась светлым пятном.

Наконец Джа поднял голову к прибывшим.

- Как прокатились? Аня не сильно истерила? Она трусиха.

Анна решила не подавать виду, что обижена его характеристикой. Она улыбнулась:

- Не так и страшно. Этьен аккуратный ездок. Но я больше не хочу кататься. Люблю сама управлять своей жизнью.

- От пассажира тоже много зависит, – Наташа пристально посмотрела Анне в глаза. – Теперь моя очередь.

- Вот и катись.

Девчонка вскинула подбородок. Это выглядело одновременно дерзко и трогательно.

- Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Типа я не вписываюсь. Типа я тупая малолетка.

- А ты думаешь, умная? Думаешь, Олега ты интересуешь? Он любезничает, пока не трахнет. А как только трахнет, забудет, как звали! – Анна обернулась и поискала кого-то взглядом. - Этьен, проводи подругу, она хочет домой.

- Натали, ты хочешь домой? – удивился Этьен.

- Нет! Я хочу кататься. Джа обещал показать трюки.

Этьен с сомнением покачал головой.

- Джа тебе наговорит. Он не садился за байк с две тысячи седьмого. И взгляни на его укуренные зенки! Я бы не ездил.

- А я хочу!

Джа кивнул.

- Позволь прокатить твою даму. Кружок по кварталу, и всё! Будь другом, одолжи байк.

Этьен повернулся к Ямахе. Огладил взглядом белый корпус, выхлопную трубу, изогнутый руль, на котором болтался мотошлем.

- Я отдал за него пять кусков. И должен столько же.

Джа поднялся с бордюра и вразвалку пошел к Этьену. Хотя Джа был выше друга почти на голову, это почему-то не добавляло ему убедительности. Как и слишком настойчивый тон.

- Я Дракон. Мне нужна Дракониха, а не овца, которая чуть что, блеет от страха.

Этьен ухмыльнулся.

- Друг, я тебе скажу одну вещь, только не обижайся. Ты не Дракон. Ты баклан.

- Один круг по кварталу! – настаивал Джа. - Тебе жалко? Жалко, да?! - Честно - да.

Анна видела: муж готов отступить. Помнётся с ноги на ногу, театрально выкрикнет пару фраз, и тема будет закрыта.

Забудь, друг. Проехали.

Анна посмотрела под ноги. Дряхлый асфальт, изрытый оспинами, с утра был выметен, о чём свидетельствовала кучка палой листвы у бордюра. Несколько листьев облепили решетку канализации, возле которой застрял удачливый жёлудь. Задворки Хлебосольска, знакомые Анне до щипания в носу.

На неё накатили обида и негодование. Поступок Этьена, безразличие Джа, флирт у неё на глазах с первой встречной пигалицей… Анна сморгнула непрошеные слёзы.

И резким пинком послала жёлудь в канализацию. Мечты должны сбываться, но порой им надо помочь.

С вымученной игривостью взяла Этьена за руку:

- Да ладно, пусть прокатятся, – и улыбнулась самой обаятельной из своих улыбок.

Затем села, скрестив пальцы, пока Этьен, без единого слова, швырнул её мужу ключи от зажигания.

- Мы до перекрестка и обратно, нога здесь, другая там, - глупо схохмил Джа, надевая шлем. Девчонка стянула тонкий пучок русых волос, и заткнула за ворот косухи.

Анна сидела, скрестив в кармане пальцы, всё время, пока мощный спортивный байк с новым наездником выруливал со двора, и не разжала их до тех пор, пока рёв движка не растворился в шорохах ночи.

Под звёздами плыли кроны деревьев, их шелест напоминал плеск воды у берегов Песчанки. На миг Анне почудилось, что она слышит пение подземных узников. Или это воют сирены скорой помощи? Она помотала головой, чтобы стряхнуть наваждение, и принялась ждать.

Минуты капали одна за другой, как вода из текущего крана. Этьен и Анна молчали, стараясь не смотреть друг на друга.

В доме напротив погасли два соседних окна, и сразу зажглось третье: жильцы собирались ко сну. Небо вызвездило. С чернеющей крыши дунул ветер. Деревья зашептались, роняя увядшие листья. Один лист приземлился на ботинок Анны. Та машинально подняла его, считая прожилки. Чёт, или нечет?

Ей вдруг ясно, как наяву, привиделась картина: русые пряди размётаны на асфальте, под ними медленно и вязко растекается чёрная лужа. Она зажмурилась и замотала головой, отгоняя видение. Нет!

…Что за глупость эти гадания!

Наконец Этьен решился заговорить.

- С ними точно все в порядке?

Голос его звучал приглушенно, будто из подземелья.

- Не парься. Они просто решили проехать подальше. Сам посуди, ты бы сделал так же.

Анна махнула рукой, изображая беспечность. Вышло неубедительно.

В глубине двора прозвучали шаги и смех. Смеялась девушка, ей отвечал мужской голос.

- Натали! – окликнул Этьен.- Джа! Это вы?

Он вскочил на ноги и тут же сел обратно.

Пара приблизилась и свернула на боковую дорожку. Запищал замок, хлопнула подъездная дверь. Из проёма тенью шмыгнул какой-то зверёк - видимо, кошка, с белым пятном на груди. Зверёк перепрыгнул через бордюр и затаился на газоне.

Снова тишина.

Полная таинственных шорохов, из которых отделился звук. Сперва еле слышный, звук постепенно окреп, обрёл тональность, и вот уже его невозможно спутать с другим.

Рёв мотоциклетного двигателя.

Орёл или решка? Чёт или нечет? Да или нет?

Они въехали со двора, где проезд автомобилям был перегорожен бетонным блоком. Байк светился в темноте мутно-белым, а его седоки казались почти бесплотными призраками.

Наташа возбужденно хохотала. Смех звенел ликующе и первобытно - так могли бы смеяться русалки в лунную ночь, или Маргарита, летящая на бал к Воланду. Редкий хвостик на затылке окончательно расстроился, часть прядей выбилась и лезла ей в лицо.

Джа в мотошлеме походил на пилота, управляющего пожарной вертушкой.

- Ребята! Это офигенноо-о-о! – прокричал он, проносясь мимо, почти не сбавляя скорости. – Джа фо-ре-ваа-а-а!

Анна скомкала лист, который до сих пор держала в ладони.

Неужели всё-таки нечет?!

Это была кошка. Темно-серый зверёк с белесой грудкой спрыгнул с газона на тротуар, присел на четырёх лапах, и вдруг метнулся через двор наперерез мотоциклу, угодив под переднее колесо. Истошный предсмертный визг пробился сквозь рёв движка, затихая в унисон с воплем ездока.

- Мя-я-аааа-а!

- Фореваа-а-а! А-а! Твою мать! – успел крикнуть Джа, перед тем как колесо вывернуло влево, и он перелетел через руль и растянулся на газоне.

Спортивный байк со скрежетом грохнулся оземь. Переднее колесо продолжало вращаться в воздухе, как адский вентилятор. Анне под ноги прилетели осколки стекла и каких-то деталей.

Грохот, скрежет и вой слились в какофонию звуков. Словно пленным душам надоело петь взаперти, и они подняли бунт. Анне слышалось бряцание щитов, лязг призрачных мечей о забрала. И яростный вопль, с которым воины всех веков идут в атаку на неприятеля.

Решетка, закрывшая вход в подземелье, лопнула, не выдержав натиска. Духи вырвались на свободу.

И снова все стихло.

В пятиэтажке засветились окна, одно распахнулось настежь.

- Тань, чего там?

- Авария!

- Мотоциклист разбился!

- Ох ты, батюшки!

Анна подошла к газону. Джа лежал плашмя на спине. Он был оглушён, но пытался шевелить руками, и тихо стонал.

«Жить будет», - решила Анна и отвернулась.

- Мой байк. Мать твою за ногу!

Этьен причитал над своей «Ямахой». Нагнувшись, он пытался поднять мотоцикл, чтобы осмотреть повреждения. И ругался, как заведенный:

- Мой байк… мать твою! Мой байк..!

Анна отвернулась. Возле бордюра, в разодранной лохмотьями куртке, лежала Наташа. Её голова приземлилась на кучу листьев в сантиметре от водосточной решетки. Русые волосы потемнели от крови, текущей из ободранной до кости щеки. Ничего, пластическая хирургия творит чудеса. Спросите Этьена, он скажет.

Наташа была в сознании. Судя по вывернутому предплечью, пигалице не скоро удастся прокатиться на мотоцикле. На ближайшие дни её транспортом станет каталка.

Увидев её, Наташа попыталась что-то сказать. Анна наклонилась поближе.

- Кошечка. Кошечка!

Тьфу ты. Конечно. Кошечка…

Она проследила Наташин взгляд. Зверёк лежал у обочины. Не требовался осмотр, чтобы понять, что столкновение оказалось для него смертельным.

«Кошка сдохла, хвост облез, кто промолвит – тот и съест. Кто засмеётся – кошачьей крови напьётся…»

- Мой байк. Мой байк!

Этьену наконец удалось поднять мотоцикл. Он обходил его, качая головой и пытаясь оценить урон.

Анна тронула страдальца за плечо.

- Эй!

- Чего тебе?

Этьен подпрыгнул от испуга, словно полностью забыл об окружающих. Взгляд был растерянным, как у малыша, которому злой шутник подсунул фантик вместо конфеты. Несмотря на серьезность момента, Анна прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

- Вызови ГАИ и «скорую». Нашим нужен врач.

- Сама и вызови.

- У меня заряд пять процентов. И это был твой байк.

Этьен кивнул чуть более осмысленно, и сел на бордюр, разблокируя телефон. "Жить будет", - подумала Анна.

С газона донёсся стон. Анна подошла и наклонила голову.

«Что ты говоришь, Олежек? Джа форева? Нет больше Джа. Между нами кончено».

Она отвернулась, скрестив руки на груди.

Как она сказала этой Наташе? «Люблю сама управлять своей жизнью?»

Из подъезда по одному и группами выбегали зеваки. Этьен вызывал по телефону экстренную службу. Анна ничем не могла помочь пострадавшим, поэтому отошла в сторону, села на бордюр и стала ждать приезда врачей.

Неожиданно её скрутил позыв к тошноте. Второй раз за вечер она вспомнила о зародыше в утробе, и с необычайной ясностью вдруг поняла, что это будет девочка.

Глава 4. Чёрная метка

­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­КОЛЯ

«Чеченин Коля – съел суп без соли!».

Скомканный листок выпал из кармана, приземлился на гранитные плиты около входа в подземку. Его прибило к двери, и там он лежал, намокая в жиже, принесённой с улицы сотнями ног.

Надпись расплылась в сплошное пятно. «Че.. Коля съе…»

Махнула шваброй уборщица, сметая записку в совок с обрывком автобусного билета и шелухой от семечек.

Час пик прошёл. В гулком вестибюле скучал контролер, от нечего делать пялясь на школьника, который битый час копался в рюкзаке, не находя искомого. На рюкзаке были нарисованы треугольные уши и бусинки глаз. "Пикачу", - вспомнил контролер и отвернулся.

Фаланга турникетов выставила дверцы, как щиты. Пассажиры прикладывали пропуска, створки расступались, и люди ныряли в

подземелье, вибрирующее утробным гулом.

Школьник машинально провожал их взглядом. Люди его не занимали. Мальчика с рюкзаком мучили две мысли: как доказать, что он не чмошник? И куда, ёлки-моталки, девался проездной?!

ВЕРА

Вера всегда встречала сына с уроков. Прежде, чем ехать домой, они делали прогулку по окрестностям. В глубине переулка, за неприметной витриной, скрывалось кафе-мороженое, тихий и малолюдный оазис гастрономического блаженства.

Глазели на прохожих, смакуя цветные пломбирные шарики, шутили понятные обоим шутки, обсуждали важную повседневную ерунду.

Смеялись.

Вера пила капучино с малиновым сорбетом, а Коля неизменно выбирал лимонад и два вида мороженого: клубнику, и шоколад.

Тёмное и светлое. Идеальное сочетание, думала Вера.

Разве её сын - не лучшее доказательство этому? Очень редко, обычно перед сном, ей приходило в голову, что, сделай она иной выбор, её мальчик мог получиться таким, как все. Она с раздражением гнала эти мысли. Что бы ни твердили сплетники, сын был плодом любви.

Её застало врасплох, когда Коля вдруг заявил, что будет ездить сам. Неужто он так скоро перерос их прогулки? Она отговаривала, он стоял на своём, и Вера, скрепя сердце, поддалась.

КОЛЯ

Вместо проездного лежала записка. «Чеченин Коля съел суп без соли!» На обороте был нацарапан похабный рисунок, и ниже вторая надпись, гласившая: "Чёрная метка". Коля узнал почерк, и со слезами злости скомкал листок.

Началось всё год назад, с урока математики. Может быть, первые звоночки звучали и раньше, но Коля, погружённый в свой мир, их не заметил. Забавно, что математика была его любимым предметом – ровно до того дня.

Сова вызвала его по домашнему заданию. Вернее, он вызвался сам - в ответ на вопрос привычно поднял руку.

Сова обвела взглядом класс.

- Кто ещё, кроме Чеченина? Матвеева, ты?

Катя Матвеева отрицательно мотнула хвостиками.

- Что ж, Коля, иди.

Коля вскочил с места, ища тетрадь с решением задачи. Вот учебник английского. Книга по чтению, тетрадь по окружающему миру, дневник... Всё, кроме тетрадки по математике.

Сова сверлила Колю взглядом, постукивая по полу мыском туфли. Одноклассники молча глазели.

Колю осенило: он ведь оставил домашнее задание дома на столе! Сам позабыл взять тетрадку, собирая вечером ранец. Коля потупился и забормотал оправдания, макушкой ощущая недоверчивый взгляд.

- Что же ты, Коля? Раз не готов, лучше честно признаться.

Сова со вздохом раскрыла журнал. Повела по клеткам ручкой, выскивая в списке букву "Ч"...

В этот момент в кабинет постучали. В приоткрытую дверь заглянула физиономия вахтёра:

- Здесь учится Николай Чеченин? Мать привезла, попросила отдать.

Волосатая рука помахала тетрадкой с Человеком-пауком на обложке.

Коля подошёл за посылкой.

Охранник сверкнул золотыми зубами, приложил палец ко рту и громко зашептал, чтобы слышали на заднем ряду:

- Вас, сосунки, мамы до армии кормят сиськой! – он зачмокал губами, наглядно изображая упомянутый процесс. Снова приложил к губам палец и скрылся за дверью.

При слове «сиська» кто-то закашлялся. Заглушая звук, зашуршали страницы учебника. Коля держал в руках злосчастную тетрадку, мечтая провалиться.

- Чудесное спасение! – торжественно объявила Сова. – Иди же к доске!

Коля вышел и встал перед классом.

- Сосунок! – просвистел первый камень.

Кто-то хихикнул. Поначалу сдержанно, потом громче, и вот ученики легли на парты от хохота, картинно держась за животы. Даже Сова улыбалась, глядя в стол и сосредоточенно протирая стекла очков.

А класс бесновался всё громче:

- Сосунок! Лох! Сисечник!

Именно тогда Коля решил, что ненавидит математику. И маму тоже. Зачем её сюда понесло?

…Проездной не нашелся, и надо было что-то решать. Допустим, сейчас он проскочит. А потом? Если поймают, сообщат в школу, маме выпишут штраф, а его отнимут за плохое воспитание. Что тогда будет с ним? Неужели - в детский дом? Так ему, ещё малышу, крикнула соседская бабка: "Зря мать не сдала тебя в интернат! Жила бы по-людски!" Тогда Коля так напугался, что заболел.

Коля застыл, неподвижно глядя перед собой. С эскалатора поднималась грузная тетка в пуховике-гусенице. Тетка катила клетчатую сумку на колесах, из которой торчала складная швабра в чехле. Когда она прошлёпала мимо, черкая кафель следом тележных колёс, на Колю пахнуло колбасой и капустой.

Он осмотрелся. Будто впервые видел зал, и люстры под сводами, и мозаику на стене. Решение вспыхнуло мгновенно, как лампа во тьме. Он пройдёт турникеты, спустится на платформу, и прыгнет под поезд.

ВЕРА

Она то и дело смотрела на часы, хотя знала, что уроки ещё долго. Пыталась отвлечься уборкой, но лишь бесцельно слонялась туда - назад по квартире, переставляя цветочные горшки, и не находя им места.

Ею владело беспокойство. Как и восемь лет назад.

Был тоже конец ноября. Трёхлетний Коля гулял с папашей, чье имя – Чидженда, путешественник – в итоге оказалось пророческим. Вера отправила отца и сына в парк, и сидя дома, грызлась тревогой.

В тот раз обошлось. Не считая шока, когда она увидела в дверях мужа с телом ребенка в руках: неподвижным, завернутым в отцовскую куртку поверх комбинезона и ботиночек. И не сразу рассмотрела, что тот жив, лишь укутан до неподвижности.

Выяснилось: в парке малыш побежал, подскользнулся на мостках и свалился в пруд, ещё не схваченный льдом. Вымок до трусиков, но даже не простудился после.

КОЛЯ

Умереть в неполных одиннадцать - обиднее не бывает. Теперь ему не стать автогонщиком. Если умрёт сейчас, то не увидит пустыню Гоби, не взойдет на вершину самой высокой горы в мире. Но что поделать, если живой Коля Чеченин – одно сплошное разочарование?

Всего шаг, и он перестанет быть посмешищем. Главное, сигать поближе к тоннелю, откуда идёт состав, чтобы наверняка.

Если выжить калекой, то получится, что Коля в натуре лох. Тогда его вконец задразнят.

Лох и чмошник, так сказал Макс. Рыжего Макса Коля в прошлом году трижды защитил от драки. И он отблагодарил: бросил Колю и скорешился с этими придурками.

Герасим, Спиннер и Киргиз. Мушкетёры курильщика, сказала классуха в учительской, когда думала, что её не слышат дети.

По правде Герасима звали Толичем, пока кто-то не прознал, что Толич до четырех лет не умел разговаривать, только мычал нечленораздельно: "Му! Му!" В школу пошел на два года позже положенного, и однажды, переодеваясь на физкультуру, кто-то из первоклассников заметил у него памперс. Правда это или нет, выяснить было невозможно: за расспросы Герасим больно дрался. Дразнить его смел только Спиннер.

Мелкорослый, вёрткий, Спиннер умел, оттолкнувшись от земли, как на пружинах, обернуться через голову в воздухе, и приземлиться на ноги. Никто в их классе так не мог.

Киргиз на самом деле был чукчей или эвенком, сыном малого народа Севера. Словно в отместку за свою малочисленность он ненавидел Колю, и при всяком удобном случае бил, толкал, ставил подножки.

Теперь заодно с ними был Макс.

Позавчера они схватили Колю, отняли рюкзак, вытряхнули содержимое на пол, и стали со смехом топтать.

Вчетвером на одного.

Вид у них был такой, словно они клоуны в цирке, а Колины вещи – их реквизит. Как будто от их крика из тетрадей и учебников появится живой кролик с розовым носом и глазами-пуговками.

Тогда Макс назвал его чмошником.

- Так тебе, чмошник, получай!

Девочки стояли рядом и снимали на телефоны. С ними была Катя.

ВЕРА

Коле исполнилось четыре, когда Вера решилась оставить сына на чужом попечении.

Бывший муж год назад вернулся на родной континент, оправдывая данное ему бродяжье имя. Одноклассница познакомила ее с другом, холостым управляющим какой-то торговой сети. "Ничего, что приезжий, - убеждала она, сватая Вере нового знакомца. - Приезжие, знаешь ли, более целеустремлённые, чем наши". Вера знала.

Управляющий позвал Веру в ресторан.

Встреча прошла скомкано. Вера постоянно пыталась попасть в нужный тон, и чувствовала, что не попадает. Управленец настоял на плотном ужине, только мясо, никаких десертов – желал произвести впечатление, или жадничал? Или просто хотел есть? И Вера нехотя жевала стейк.

Общих тем не нащупалось. Управленец говорил о закупках, фондах оплаты труда, об оптимизации расходов - вещи, в которых Вера не смыслила. Чтобы не казаться простушкой, она вставила пару реплик на том, что ей казалось офисным диалектом. Кавалер ухмыльнулся.

Вера решила сменить тему, поговорить, например... Да хоть об искусстве! И поняла, что уже не помнит, когда была в театре или на выставке. Кажется, до рождения ребёнка.

Ей захотелось домой.

С Колей сидела соседка. Когда мать вошла на порог в начале одиннадцатого, ее встретили блестящие глаза и пылающие до красноты щеки сына. Жар удалось сбить лишь к утру. С тех пор Вера научилась доверять предчувствиям.

Она знала: сосущее беспокойство возникло неспроста. Подростка в большом городе подстерегает много опасностей. Педофилы, теракты, пьяные за рулём.

КОЛЯ

Коля поднимал вещи с пола, а одноклассники выхватывали их из рук, топтали ногами и ржали. Хихикала Катя Матвеева, с которой Коля сидел за партой в третьем классе. Они дружно резались в крестики-нолики, пока учительница писала задание на доске. Теперь Катя глумилась над ним вместе с его недругами.

Класс бесновался. Коля стоял над грудой рассыпанных тетрадок и ручек с невозмутимым лицом, стараясь не заплакать, главное – не заплакать.

Коля не плакал, когда подбирал с пола растерзанные книги. Не плакал, собирая ручки и ластики, раскатившиеся далеко под парты. Не плакал, когда прозвенел звонок, в класс вошел географ и велел достать атласы.

Только на перемене, оказавшись рядом с Максом, он вдруг заревел, схватил бывшего друга за шею, повалил на пол и стал душить.

ВЕРА

Без двадцати три она поняла, что не усидит дома. Раньше она в это время встречала Колю с занятий. Теперь эту лакуну нечем было заполнить, кроме переживаний. Может, всё-таки съездить? Коля рассердится, но она скажет, что ездила в торговый центр и случайно оказалась поблизости.

Вера засобиралась. Когда запирала квартиру, из двери напротив выглянула соседская старушка, которая иногда присматривала за сыном в детстве. Открыла дверь одновременно с Верой, будто караулила её появление.

- Вер, постой-ка! Тебе не дует из вентиляции? Мне сквозняками тянет, думаю, откуда... Стой, Вер! Полоумная... - забормотала она вослед хлопнувшей двери.

Вера семенила по асфальту, схваченному первым заморозком. Автобус только что отъехал от остановки, и она решила не ждать, а пройтись пешком: выйдет быстрее. Загадала себе: если её не нагонит следующий за ним, это к удаче.

КОЛЯ

Пришёл автобус. Вестибюль заполнила толпа, и мальчик понял: пора. Пристроился за толстяком в тёмно-синей куртке. Толстяк, как назло, бесконечно долго пропихивал живот в раздвижную дверь. Когда наконец ему удалось пройти, створки захлопнулись у лица Коли.

Сконфуженный, мальчик попятился, надеясь, что дежурный его не заметил.

Снова надо было ждать случая. Чтобы потянуть время, Коля решил заново осмотреть рюкзак. Стянул лямку с плеча - покемон бессмысленно подмигнул ему глазами-пуговками. Расстегнул замок, и неожиданно обнаружил свою пропажу.

Проездной лежал почти на виду, в кармашке, куда он не догадался заглянуть в первый раз. Бесстыжий прямоугольник, из-за которого ему чуть не пришел конец.

Какое счастье, что не надо кончать с собой! Ему на самом деле хотелось жить, и вовсе не улыбалось быть мёртвым.

Коля положил проездной на место, и его ладонь снова наткнулась на записку, подкинутую бывшим другом. "Чёрная метка". Он швырнул бумажку на пол.

Радость тут же угасла, придавленная серой безнадёгой. Проездной пропал, и нашёлся. А его как дразнили, так и будут дразнить.

Если он прыгнет, все наконец убедятся, что он не чмошник, не лох. Может быть, им даже станет стыдно.

Турникеты держали строй, как стражи подземного царства. Коля прислонил карту - створки с готовностью распахнулись, пропуская его внутрь. Встал на эскалатор. Скомканный лист выпал из кармана, да так и остался лежать на гранитном полу, постепенно намокая в грязной жиже, принесённой с улицы сотнями подошв. Надпись на намокшей бумаге расплывалась до тех пор, пока буквы не слились в сплошное пятно. «Че.. Коля съе…».

Там, откуда прибывают составы, слышался глухой шум.