Фальшивый пенни рода Пренстонов

Глава 1

A bad penny always comes back*.

1.

Мой дорогой друг, наш недавний разговор не выходит у меня из головы. Я обдумывал его всю неделю и наконец решил, что мне просто необходимо поговорить с вами ещё раз. Признаться, я до сих пор скучаю по нашим неторопливым беседам в парке возле монумента Скотта, где мы частенько сиживали после лекций в университете. Каждый раз, когда вспоминаю те благословенные дни, я удивляюсь, с какой удивительной лёгкостью мы принимали от судьбы щедрые подарки, которыми она нас осыпала и поток которых становился тем слабее, чем взрослее становились мы. К счастью, некоторые из этих даров до сих пор остаются с нами, например наша студенческая дружба, но великолепно беспечные времена канули безвозвратно.

И всё же хотел бы я снова посидеть с вами на лавочке с торжественным видом на древний Эдинбургский замок, под рябиной с белыми плодами, которая — помните? — так удивила вас, что вы тут же выхватили свой вечный блокнот и принялись точными штрихами её зарисовывать. Я всегда верил, что вам суждено стать выдающимся художником, и я искренне рад успеху вашей очередной книги. Тем больнее мне было услышать о тревогах, которые омрачают вашу жизнь сейчас.

Размышляя о том, могу ли чем-то вам помочь, я всё чаще возвращался мыслями к собственной жизни. Возможно, я чересчур сфокусирован на своих переживаниях, но мне почему-то кажется, что история моей семьи может вам пригодиться. Не то чтобы она была какой-то особенно поучительной, но в ней есть эпизоды, которые, как мне думается, перекликаются с вашими нынешними заботами. Сначала я хотел снова с вами созвониться, но тогда вам пришлось бы не менее двух часов провести с телефонной трубкой, прижатой к уху. Поэтому решил записать эту историю и послать её электронной почтой.

Как это удобно, что вы прочтёте моё письмо уже завтра! Знаю, вам всегда казалось забавным моё восхищение современными технологиями, но их выгоды очевидны даже архивисту-затворнику вроде меня. Скажем, электронная почта: я могу привести несколько эффектных, документально подтверждённых случаев, когда её отсутствие привело к роковым последствиям. Да и нет нужды обращаться к историческим архивам в поисках примера — достаточно вспомнить бессмертный сюжет «Ромео и Джульетты», в котором немалую роль сыграло не полученное вовремя письмо. Если бы у Ромео в его мобильном телефоне было установлено почтовое приложение, бедняга остался бы жив, а великая пьеса попросту не была бы написана. Хотя нужно учитывать и риски, связанные с надёжностью мобильного сигнала. А ещё я не уверен, что готов представить себе мир, в котором не существует печальнейшей повести на свете.

Впрочем, я отвлёкся. Вернёмся же к истории моей семьи, которую, к моему огромному сожалению, также придётся отнести к не слишком радостным повествованиям. Но начну я, пожалуй, с события вполне праздничного — со своей женитьбы на моей дражайшей Камилле. Об этом я могу подробно не рассказывать, поскольку вы, по счастью, нашли возможность присутствовать на нашей свадьбе. Пользуясь случаем, ещё раз передаю вам приглашение леди Пренстон в любое удобное для вас время посетить наш дом. Вы буквально очаровали её при встрече, и несмотря на то, что со дня свадьбы прошло уже почти двадцать лет, она с неизменной теплотой вспоминает вас. Итак, вы были свидетелем начала нашего семейного счастья, а теперь я расскажу вам, какие мрачные события ему предшествовали.

Приняв решение жениться, я отправился с данным известием к отцу. Возможно, это прозвучит несколько старомодно, но мне было важно получить родительское благословение, пусть я и считал его чистой формальностью. Наши с отцом отношения были тёплыми, мы редко спорили и неплохо, как мне казалось, понимали друг друга, так что я не сомневался в том, что он обрадуется этой новости. Полный самых радужных надежд, я вошёл в отцовский кабинет и с порога объявил о своём намерении. Отец, сидевший с книгой в кресле у разожжённого камина, посмотрел на меня внимательно, и мне на секунду показалось, что он скорее встревожен, чем обрадован. Потом он встал, подошёл ко мне и крепко обнял.

— Мой милый мальчик, — произнёс он торжественно, — я от всей души рад за тебя. Я давно ждал этого дня. Ждал и... боялся.

Удивлённый, я молча смотрел на него, всё ещё радостно улыбаясь. Он отошёл к камину, постоял около него, покачиваясь с пятки на носок, и снова повернулся ко мне.

— Сегодня я должен рассказать тебе о правиле Пренстонов, и да поможет нам обоим Господь.

То ли оттого, что я ожидал другой реакции, то ли потому, что голова моя кружилась от влюблённости, но на этих его словах обычная выдержка мне изменила. Мой дорогой друг, уж вы-то знаете, сколько жестоких насмешек вызывала моя манера речи в университете. В нашей семье пафосность и даже некоторая вычурность высказываний никогда не считались недостатками, но за стенами родового гнезда этот стиль иногда мог показаться смешным. Будучи скромным архивистом, я могу позволить себе изъясняться витиеватыми выражениями и не вызывать при этом усмешек своих коллег-историков, но клянусь, в момент, когда отец сказал «и да поможет нам обоим Господь», я ощутил некоторое раздражение.

— «Поможет нам Господь»?! — вскричал я нетерпеливо. — Да в чём же? И что это за правило Пренстонов, и почему я слышу о нём впервые? Ради бога, отец, о чём идёт речь? Я женюсь, при чём тут...

— Правило Пренстонов, — властно прервал меня отец, — объявляется наследному баронету Пренстону перед его помолвкой. Оно впрямую касается обязательств, которые сопутствуют брачным узам.

— Хорошо, пусть так, — не стал спорить я, стараясь унять своё нетерпение, — тогда в чём же оно заключается?

— Пойдём со мной, — ответил он коротко, и мы вышли из кабинета.

Как вы помните, Пренстон-холл — величественное и довольно внушительное сооружение. Его строительство было начато первым баронетом Пренстоном, получившим титул в период правления короля Карла I Стюарта. С тех пор здание, как водится, многократно перестраивалось, терпело разрушительные пожары и восстанавливалось заново. Его планировка беспрестанно изменялась. Многочисленные галереи, переходы, жилые комнаты, парадные залы, лестницы и кладовки — словом, заблудиться здесь немудрено. Но я быстро понял, куда ведёт меня отец, и, признаться честно, эта догадка меня не обрадовала.

В самом конце западного крыла Пренстон-холла находится Оружейная комната. В этом небольшом помещении хранится коллекция старинного оружия. На стенах развешаны мушкеты и палаши, пики и алебарды веером расходятся из-под щитов, окованных металлом, а в углу стоят громоздкие доспехи, когда-то принадлежавшие кому-то из моих воинственных предков. Заброшенной эту комнату назвать нельзя, её регулярно убирают, доспехи и оружие чистят, вытирают пыль на антикварной мебели, но факт остаётся фактом: по своей воле я бы туда не пошёл.

А ещё здесь находится портрет, который я видел только однажды, но обстоятельства знакомства с ним были таковы, что я не хотел бы увидеть его снова. Никогда!

Замечу, что мой отец был прекрасно осведомлён о том, какие чувства во мне вызывает эта картина, и тем не менее он вёл меня именно в Оружейную. Длинный коридор, обшитый тёмными дубовыми панелями, закончился, мы остановились у злополучной двери. Помедлив, отец толкнул её, и мы вошли. Щёлкнул выключатель, зажглось несколько тусклых ламп в позеленевшей медной люстре под потолком. В комнате было холодно.

Впрочем, не стану нагнетать инфернальную атмосферу, пытаясь приписать этому помещению некие зловещие эманации, якобы витающие в его воздухе. В комнате было холодно, потому что наступила поздняя осень, а западное крыло не отапливалось в достаточной мере из соображений экономии. Тусклый блеск металла на стене, массивный дубовый стол посередине, окно с шерстяными портьерами — комнату с подобным интерьером можно найти в десятках других шотландских поместий, так что ничего особенно мрачного в ней не было.

Или же я просто стараюсь себя в этом убедить.

Портрет, который я так давно не видел — и рад был бы не видеть ещё лет сто, — висел на стене справа от двери. Мне не хотелось к нему приближаться, но отец, похоже, не собирался щадить мои чувства. Он подошёл к картине и жестом пригласил меня последовать его примеру. Нехотя я подчинился.

На потемневшем от времени холсте был изображён мальчик лет семи, в старинном бархатном костюмчике, с кружевным воротником под самый подбородок. Выпуклый, чрезмерно высокий лоб, светлые волосы, пухлые детские губы и неожиданно пристальный, взрослый взгляд больших прозрачных глаз чуть навыкате. В левой руке он держал длинную гладкую палочку, на одном конце которой была закреплена деревянная лошадиная голова с уздечкой.

— Какое отношение он имеет к моей помолвке? — я повернулся к отцу, и сам удивился тому, как глухо и враждебно прозвучал мой голос.

— К несчастью, самое прямое, — мой отец был невозмутим. — Видишь надпись наверху?

Нарисованная полотняная лента вилась по верхнему краю картины, и, приглядевшись, я действительно смог разобрать на ней буквы. Equiti ne credas. Сердце моё заколотилось, как в тот день, когда Кристиан...

— Хм. Латынь?

— Да. В университете она давалась тебе без труда. Что же здесь написано?

— Здесь написано: «Не верь Наезднику», — с трудом произнёс я, чувствуя, что сердце со всего размаху ударилось о мою грудную клетку изнутри, как будто хотело вырваться на свободу.

— Верно. Это и есть первая часть правила Пренстонов. Ты не должен верить Наезднику. И мы оба знаем, мой мальчик, что может случиться, если этому совету не следовать в точности, — добавил он тихо, как бы в сторону, но эта фраза вонзилась в моё сердце, как острый клинок со стены позади нас.

Я стоял перед злополучным портретом выпрямившись, хмуро уставившись на холст, иссечённый множеством крошечных трещин. Лошадиная голова расплывалась у меня перед глазами.

— Отец. Вы... — я едва мог ворочать языком, но сейчас мне было жизненно важно задать этот чудовищный вопрос и услышать на него ответ, — вы вините меня в смерти Кристиана?

— Святый боже, Арчи, как ты мог такое подумать? — ответил он с неподдельным удивлением. — Как я могу винить тебя в том, чего не могу простить себе?

2.

Мой дорогой друг, прошу прощения за то, что записываю дела давно минувших дней с такой страстью и с такими подробностями, возможно ненужными. Наверное, для меня это что-то вроде терапии: таким образом, через буквы, я пытаюсь залечить свои душевные раны. Которые, как мне казалось, уже надёжно зарубцевались, или, что вернее, я научился с ними жить. Но наш с вами давешний разговор показал, что это не так. Поэтому я всё же продолжу писать письмо, и надеюсь, оно не слишком вас утомит.

Итак, у меня был брат. Формально — младший. Мы были двойняшками, и он появился на свет на пятнадцать минут позже меня. Арчибальд и Кристиан, неразлучные братья Пренстоны. С самого рождения мы привыкли делать всё вместе. Мы требовали, чтобы нас одевали одинаково. Пожалуй, одежда была единственным, что нашим родителям приходилось покупать в двойном экземпляре, зато мы никогда не ссорились из-за игрушек или книг. Скажем, у нас был один плюшевый медвежонок и один электрический поезд на двоих; если один из нас играл с поездом, второй спокойно ждал своей очереди быть машинистом, а пока подыгрывал брату в роли начальника станции. Мы ощущали себя единым целым и были полностью открыты друг для друга, но не для окружающих. Обитатели Пренстон-холла, будь то строгие воспитатели или наши любимые родители, не допускались в наш тайный мир. Мы с братом были абсолютно самодостаточной системой, подвергающей критическому переосмыслению каждый совет извне.

Поэтому когда в нашей детской появился незнакомый мальчик, мы никому об этом и словом не обмолвились. Мы считали, что и сами без труда во всём разберёмся. То обстоятельство, что он приходит к нам, только когда поблизости нет взрослых, нас и вовсе не занимало. Когда тебе едва исполнилось шесть и ты не знаешь толком, как этот мир устроен, ты склонен воспринимать новые события как должное, как нечто, о чём ты попросту не успел узнать. Маленький незнакомец был ненавязчив и не пытался влезть в наши игры. У него была своя собственная игрушка, которую он приносил с собой, — деревянная палочка с прикреплённой к ней лошадиной головой. Может показаться, что у деревянной лошадки нет никаких шансов привлечь внимание двух серьёзных людей, владеющих чудесным электрическим поездом, который ходит по миниатюрной железной дороге с мигающими светофорами и передвижными стрелками, но это было не так. Новый обитатель нашей детской так самозабвенно играл со своей лошадкой, придумывая новые трюки, что мы волей-неволей всё чаще посматривали в его сторону.

В конце концов мы с братом заинтересовались настолько, что решили с ним познакомиться. Своего настоящего имени он нам не сообщил, предложив называть его Наездником. У него было одно сразу же подкупившее нас качество: несмотря на то что Наездник был явно старше нас, он не заносился и не держался с нами покровительственно, он был с нами на равных. Нам не приходилось спорить с ним о лидерстве, он с лёгкостью уступал главную роль, если на неё претендовал я или Кристиан. Словом, он оказался первоклассным партнёром по играм, к тому же у него всегда была в запасе какая-то действительно революционная идея, которая в корне меняла наше представление о мире. Именно с его подачи мы решили досконально исследовать огромный дом, в котором жили. Правда, для этого нужно было проявлять известную изобретательность и ускользать от внимания взрослых, приставленных присматривать за нами. Поскольку с помощью Наездника мы всё лучше овладевали этим искусством, терпение воспитателей истощилось, и они вынуждены были обратиться к нашему отцу за поддержкой.

Я хорошо помню тот день, когда это произошло. Я могу воспроизвести его по минутам, хотя предпочёл бы забыть его на веки вечные.

Утром, после завтрака, когда мы остались в детской одни, туда пришёл Наездник. Он объявил, что нынче нам предстоит вылазка за пределы дома. «Разведывательная экспедиция на задний двор Пренстон-холла — вот чем мы сегодня займёмся, джентльмены. Сегодня я покажу вам ещё один путь наружу, но не через парадный вход, а с заднего крыльца, через кухню и кладовые», — объявил он нам, поглаживая лошадиную голову между ушей. Мы с Кристианом подпрыгнули от восторга.

Это была замечательная идея! Вообще-то мы неплохо знали дорогу к выходу: длинный коридор, свернуть направо, пройти мимо картинной галереи с морскими пейзажами, дальше по деревянной лестнице вниз, спуститься в огромный зал с гигантским камином и гербами на стенах, далее зал поменьше, с цветочными вазами и длинноносыми бюстами на постаментах, ещё одна лестница, на этот раз каменная, с ковровой дорожкой, и, наконец, высокие дубовые двери с золочёным резным чертополохом, ведущие во двор перед зданием. На заднем дворе мы ещё не были ни разу.

Мы успели дойти примерно до середины коридора, когда наша дерзкая эскапада была прервана самым беззастенчивымобразом. Один из воспитателей, направлявшийся в детскую, наткнулся на нас и сразу понял, что, приди он минутой позже, воспитывать ему было бы некого. Мы в очередной раз с интересом наблюдали, как взрослый человек, глядя прямо на Наездника, его не замечает. Кристиан уже не раз просил Наездника научить его этому фокусу, и тот даже пообещал как-нибудь сделать это.

— Господа, прошу следовать за мной, — церемонно велел воспитатель, и мы неохотно поплелись в его кильватере.

Наездник, подмигнув нам ободряюще, развернулся и пошёл обратно в детскую. Лошадиная голова на палке плыла рядом с ним по воздуху, хотя он её никак не поддерживал, — ещё один трюк, который удавался только ему.

А мы нехотя, нога за ногу, тащились за воспитателем, ведущим нас в отцовский кабинет. Когда мы вошли, отец стоял у окна, глядя на ухоженный парк перед Пренстон-холлом и о чём-то размышляя. Воспитатель уведомил его о произошедшем и добавил, что это далеко не первый случай непослушания, который может привести к беде. Отец поблагодарил его, тот откланялся, мы остались в кабинете втроём.

— Ну что, друзья мои, на этот раз вам не удалось ускользнуть незамеченными? — лукаво улыбнулся нам отец, и мы с облегчением выдохнули: похоже, сегодня нотаций не будет. — Я рад, что у меня такие самостоятельные и такие любознательные сыновья, — продолжал он, по-прежнему улыбаясь, — и, похоже, вы уже достаточно взрослые для того, чтобы я мог попросить вас о весьма, — он со значением поднял указательный палец, — важной вещи.

Попросить нас? Важная вещь? Мы с Кристианом восторженно переглянулись. Конечно же, мы достаточно взрослые! Отец взял нас за руки, мы вышли из кабинета и направились в западное крыло Пренстон-холла.

По дороге все хранили молчание. Мы с братом крутили головами, стараясь запомнить многочисленные переходы и лестницы. Мы были такими маленькими, а дом — таким большим. К тому же в эту его часть мы ещё никогда не попадали. Мы шли мимо картин на стенах, мимо множества закрытых дверей, мимо тяжёлых светильников и кресел с выцветшей обивкой и наконец добрались до самой последней комнаты в западном крыле. Отец достал ключ, отомкнул запертую дверь, и мы вошли.

Как вы, мой дорогой друг, уже догадались, отец привёл нас прямиком в Оружейную комнату. В те времена она выглядела так же, как в день перед моей помолвкой, и так же, как выглядит сегодня. Металлический блеск старинной коллекции, стол посередине, картина на стене. Отец подвёл нас к портрету, и мы, крепко держась за отцовские руки, несколько долгих минут постояли перед изображением мальчика с лошадкой. Мы с Кристианом сразу узнали Наездника. В реальности он был в точности таким же, как на портрете. Тот же бархатный костюм, тот же тугой кружевной воротник, те же внимательные прозрачные глаза с изучающим взглядом. Отец дал нам время рассмотреть картину во всех деталях, а потом произнёс тихо и торжественно:

— Дорогие мои дети, Арчибальд и Кристиан! Если вы когда-нибудь увидите этого мальчика либо кого-то похожего на него или даже если он просто приснится одному из вас — немедленно сообщите об этом мне. Немедленно, понимаете? Не вступайте с ним в разговоры, не слушайте, что он вам говорит, — просто сразу бегите ко мне и расскажите об этом. Обещаете?

Мы кивнули и искоса посмотрели друг на друга. Сейчас, когда я вспоминаю об этом разговоре в Оружейной, я с глубокой печалью должен признать, что в тот момент я даже не помышлял о том, чтобы рассказать отцу о Наезднике, которого мы, на свою беду, уже повстречали. Я точно знал, что сначала мне нужно обсудить эту информацию с Кристианом. Мой брат, я уверен, рассуждал так же, поэтому мы молча продолжали рассматривать портрет. Меня до сих пор мучит вопрос, почему дети часто не рассказывают своим родителям, что с ними происходит? Что это — недоверие или недомыслие? Страх, что тебя будут ругать, а может, даже накажут? И как сделать так, чтобы дети свободно делились своими новостями? Возьмём наш случай: я не могу сказать, что мы не доверяли отцу. Он всегда был добр с нами, всегда поддерживал и поощрял нас. И тем не менее в критический момент мы оба, я и Кристиан, решили сначала поговорить друг с другом, а потом уже вовлекать в происходящее отца. Роковая, непоправимая ошибка.

Когда мы вышли из Оружейной, отец проводил нас до нашей комнаты, обнял по очереди, велел быть паиньками и дождаться воспитателя, если мы хотим погулять в парке. Он ушёл к себе, а мы вошли в детскую, где Наездник, сидя на полу, деловито возился с заедающим шлагбаумом на железной дороге.

— Мне удалось починить его! — с торжествующим видом заявил он, когда увидел нас. — Я понял, как устроен этот самодвижущийся механизм!

— У нашего отца есть твой портрет, — хмуро начал с порога Кристиан, проигнорировав праздничный вид Наездника. — И мы пообещали ему, что, если ты придёшь с нами играть, мы сразу же расскажем ему.

— Как вам угодно, — равнодушно пожал плечами мальчик в бархатном костюме, и его кружевной воротник сверкнул бисерным блеском. — Я думаю, он просто хочет со мной познакомиться.

— Может, и так, — с сомнением сказал Кристиан и оглянулся на меня. — Но мы всё равно ему расскажем.

Я кивнул утвердительно.

— Понятно. Значит, сегодняшняя экспедиция во двор отменяется? Жаль, а я хотел отвести вас туда, чтобы объяснить фокус с невидимостью. — Наездник поднялся с пола, взял свою палочку с лошадиной головой и подошёл к двери, будто собираясь уходить.

— Подожди, а при чём тут двор нашего дома?

— Видишь ли, малыш Арчи, — прозрачные глаза Наездника блеснули, как два стеклянных шарика, — именно там растут ягоды, которые дают невидимость тому, кто знает, как их правильно применять.

— И ты, конечно же, знаешь.

— Да, я — знаю. Никто из взрослых меня не видит, не так ли?

Мы тихо посовещались. Оба склонялись к тому, что отцу нужно рассказать о Наезднике немедленно, как мы и обещали. Но я заметил, что Кристиан колеблется. Он давно хотел научиться быть невидимым, и соблазн был слишком велик.

— Кристи, не слушай его, — горячо зашептал я брату. — Зачем нам вообще становиться невидимками, скажи?

— А мне казалось, мы с вами подружились, — мягко промурлыкал Наездник, всё ещё стоя у двери. — Не знаю, почему ваш отец настроен против меня. Я уверен, он изменит своё мнение, когда со мной познакомится. В любом случае я считаю вас своими друзьями. А от друзей у меня нет секретов.

Он сделал паузу, словно желая убедиться, что мы прилежно слушаем, но в этом не было нужды. Мы внимали затаив дыхание.

— В углу двора, у самой стены, растёт куст с красивыми фиолетовыми цветами-колокольчиками, — продолжил он. — Вы легко его найдёте: это растение довольно заметное и высокое, примерно вам по плечо. Некоторые его цветы уже превратились в ягоды. Чёрные, блестящие и сладкие на вкус. Всего три таких ягоды — и ты невидим. Слышишь, Кристиан?

Мой брат кивнул. Он выглядел смущённым. Мне тоже было не по себе. Мы ничего не имели против Наездника и не хотели обижать его подозрением, но отцовский авторитет был для нас неоспорим.

Дальше события развивались стремительно и неотвратимо. Наездник, сверкнув улыбкой на прощание, исчез так же незаметно, как и появился. Когда в детскую явился наш воспитатель, мы попросили его незамедлительно отвести нас к отцу, а он нам сообщил, что отец с матушкой покинули Пренстон-холл и вернутся только вечером. Тогда Кристиан спросил его, нельзя ли нам погулять на свежем воздухе, и воспитатель охотно согласился сопроводить нас на прогулку.

Выйдя во двор, мы с Кристианом, не сговариваясь, побежали по мощёной дорожке, огибавшей Пренстон-холл, оставив воспитателя далеко позади. Добрый и ответственный человек, он не выпускал нас из виду, однако ему даже в голову не могло прийти, что на заднем дворе Пренстон-холла, хищно раскинув в стороны свои ядовитые стебли, растёт куст дикой белладонны. Поэтому он спокойно наблюдал за тем, как двое детей неутомимо исследуют территорию. И только когда он заметил, что некий предмет у мощной каменной стены заинтересовал нас всерьёз, он решил подойти поближе, чтобы ответить на наши возможные вопросы. Этого короткого отрезка времени хватило для того, чтобы Кристиан успел хорошенько разжевать и проглотить несколько глянцевых чёрных ягод… Несмотря на немедленную медицинскую помощь и все усилия врачей, моего младшего брата не стало меньше чем через сутки.

3.

Мой дорогой друг, похоже, я переоценил свои силы. Я думал, что справлюсь с письмом за день, но вчера я не добрался и до середины своего рассказа. Придётся писать в несколько приёмов, чтобы позже отослать вам всю историю целиком. Мне не хочется показаться вам бесчувственным бревном, но, если вы позволите, я пропущу печальные подробности дней, последовавших за трагической смертью Кристиана. Безутешное горе моей матушки, безмолвная скорбь моего отца, моё одиночество. Каждый из нас переживал эту трагедию по-своему. Теперь, когда вы знаете, что приключилось с моим братом и какую зловещую роль в этом событии сыграл Наездник, вы можете легко понять чувства, которые я испытывал, глядя на его портрет. Вернёмся же в Оружейную комнату, к разговору между мной и отцом незадолго до моей помолвки.

Услышав, что отец всё ещё винит себя в случившемся, я порывисто обнял его. Мы постояли так немного, а когда разомкнули объятия, отец подошёл к портрету и снял его со стены. Я не сразу понял, зачем он это делает, но когда он положил картину на стол изображением вниз, то с удивлением заметил какие-то записи на её обратной стороне. Подойдя к столу, я склонился над холстом и принялся пристально его изучать. На самом верху чьей-то уверенной рукой была начертана ещё одна фраза на латыни: Senior tantum superstes erit. Я поднял голову и взглянул на отца, надеясь, что он развеет мои опасения. Но, похоже, ему нечем было меня утешить. Он смотрел на меня молча и грустно.

Под латинской надписью размещалась таблица из трёх колонок, смысл которых был мне непонятен. В первой шли порядковые номера от единицы до пятнадцати, во второй значились цифры от одного до трёх, а ячейки в третьей колонке были заполнены только в некоторых местах, в остальных же стояли прочерки. Эту таблицу легко воспроизвести, поэтому привожу её здесь для наглядности.

Внимательно осмотрев оборот злополучного портрета, я снова обратился к отцу:

— Вы знаете, что означает этот шифр?

— Да, сын мой. Латинская фраза в сочетании с таблицей и есть вторая часть правила Пренстонов. Но прежде чем я расскажу тебе о нём подробно, не мог бы ты поделиться со мной своими наблюдениями? Что в этих записях показалось тебе любопытным?

— Хорошо, попробую, — согласился я и снова склонился над столом. — Во-первых, заглавная надпись, которую я перевёл бы как «Выживет только старший». Звучит угрожающе, но пока оставим эмоции в стороне и сравним её с надписью на лицевой стороне портрета.

Я несколько раз перевернул картину, вглядываясь в латинские буквы.

— Хм... Могу ошибаться, но мне кажется, что обе надписи были сделаны одним и тем же человеком. Вероятно, художником, который написал портрет Наездника. Сам портрет точно датировать не возьмусь, но, учитывая общее состояние полотна и сетку кракелюра на красочном слое... Думаю, ему лет триста, не меньше.

Отец одобрительно кивнул, и я, ободрённый, продолжил.

— Теперь таблица. Похоже, первые пять строчек были заполнены одновременно. Почерк, пропуски между цифрами, цвет чернил — всё говорит о том, что кто-то написал их сразу, одним махом. Остальные строчки добавлялись по одной, и каждая строчка смотрится по-иному. Чернила использованы разнородные, перья тоже, да и почерк отличается. Наверное, это нечто вроде регулярной ведомости, которая заполнялась разными людьми.

Отец выглядел довольным.

— Неплохо, Арчи, совсем неплохо! А что ты скажешь по поводу содержания таблицы? Есть ли какие-то закономерности?

— Хм. Единственное, что сразу бросается в глаза, — это прочерки в третьей колонке напротив единиц во второй. Но если цифра во второй колонке отличается от единицы, то в третьей колонке появляется буква V, снабжённая порядковым номером.

— Да, всё так. Ну а первая колонка, номера от единицы до пятнадцати?

Я задумчиво воззрился на таблицу. С одной стороны, логично нумеровать записи по порядку. С другой — возможно, в этой колонке есть некий более приближённый к нашей ситуации смысл. А если... Абсурдная, невероятная мысль пришла мне в голову, но, чтобы проверить её, нужно было сначала заглянуть в семейный архив. Когда-то давно я провёл немало времени, изучая наше генеалогическое древо, и один трагический эпизод изрядно поразил моё воображение.

— Подождите-ка... А ведь это у пятого баронета Пренстона было трое сыновей и двое из них были близнецами? Они, кажется, утонули в озере?

— Да, мой мальчик. У сэра Джейкоба, пятого баронета Пренстона, — отец потёр переносицу, вид у него был усталый. — Хорошо, Арчи. Больше не буду испытывать твои аналитические способности, они безупречны. Мне просто хотелось, чтобы ты сначала посмотрел на эту шараду без подсказок с моей стороны. А теперь настало время для семейного предания, которое в нашем роду пересказывает отец сыну в день, когда единственный наследник Пренстонов объявляет о своём намерении жениться.

Отец повесил портрет на место, и мы сели за стол прямо напротив него. Я чувствовал, что страх перед существом, изображённым на куске ветхого холста, начинает отступать. Я слушал негромкий голос отца, а сам будто наблюдал со стороны, как на смену страху приходит гнев. Я больше не отводил взгляда от прозрачных глаз Наездника, я был готов бросить ему вызов. О, теперь я не хотел его забывать; напротив, теперь мне хотелось знать о нём всё.

Мой отец приступил к рассказу:

— То, что род баронетов Пренстонов в течение долгих столетий продолжался только по прямой линии и не дал ни одной боковой ветви, замечали все исследователи нашей родословной. Но только по-настоящему внимательные люди смогли заметить ещё одну роковую особенность: даже если в семье и рождалось несколько детей мужского пола, младшие до совершеннолетия не доживали.

Портрет Наездника написан сэром Джейкобом, пятым баронетом Пренстоном. Сэр Джейкоб был не только одарённым художником, но и проницательным человеком. Он смог связать события, происходившие в семье на протяжении нескольких поколений.

Сам сэр Джейкоб был свидетелем двух несчастных случаев, и первая трагедия наложила на его характер свою гнетущую печать. Когда ему было девять лет, на его двухлетнего брата, игравшего на полу, рухнула массивная мраморная ваза — с надёжнейшей, казалось бы, подставки. Малыш погиб на месте. В несчастье обвинили няню детей. Впоследствии сэру Джейкобу было суждено ещё раз пережить потерю близких, и в этот раз это были его собственные дети. У него родилось трое сыновей, первенец и двое энергичных близнецов. Когда старшему было восемь, а близнецам — по четыре, они в сопровождении слуг пошли на прогулку к лесному озеру. С прогулки вернулся только старший сын: близнецы по недосмотру слуг утонули.

— «По недосмотру слуг», — с горечью повторил я. — Знаете, я до сих пор чувствую вину перед нашим воспитателем, который был в тот день со мной и Кристианом. Он ведь так и не смог больше найти работу по специальности.

— И это совершенно справедливо, — жёстко ответил отец. — Я всего лишь уволил его и не дал рекомендаций, а мог бы и засудить. Чёрт побери, Арчи, на эту дьявольскую ягоду на заднем дворе вы могли наткнуться и без любезной наводки Наездника! Прямой обязанностью воспитателя было следить за вашей безопасностью!

Рассерженный, он замолчал. Мальчик с прозрачными глазами глядел на нас со стены, ухмыляясь уголком пухлых губ.

— Простите, отец. Я был неправ. Прошу вас, продолжайте.

Отец раздражённо фыркнул.

— Не извиняйся. Этот, — он кивнул на портрет, — только радуется нашим размолвкам. Я голову сломал, размышляя о том, как его обезвредить, но до сих пор ничего толкового не придумал. Вот и сэр Джейкоб хотел найти хоть какой-то способ. Два года после смерти близнецов он пытался смириться с потерей. Он полюбил одиночество и часто ходил к злосчастному озеру, пытаясь понять, нельзя ли было предотвратить трагедию. Иногда он брал с собой своего старшего, теперь уже единственного ребёнка, и однажды сэру Джейкобу удалось всё-таки вызвать его на откровенность.

Это был мучительный разговор для обоих. Сын, не сдерживая слёз раскаяния, признался, что на шалость, приведшую к гибели братьев, его подговорил некий мальчик, которого никто, кроме него, не видел. Расспросив своего наследника подробно, сэр Джейкоб с ужасом осознал, что невидимый мальчик выглядел точно так же, как и тот, которого сам сэр Джейкоб встречал несколько раз в своём детстве. Собственно, он не просто его встречал, он с ним играл и считал своим другом.

Мой отец печально покачал головой:

— К сожалению, каждый из нас должен самостоятельно понять разницу между истинными друзьями и их видимостью. И так уж повелось, что мальчикам нашего рода приходится платить за это знание слишком дорого.

— Это оттого, что в случае Наездника видимость идёт рука об руку с невидимостью, — зло пробормотал я, — и нельзя положиться ни на один из этих признаков.

— Увы. Вот и девятилетний Джейкоб угодил в этот предательский капкан. Его призрачный и лукавый друг, вечно таскающий с собой палку с насаженной на неё деревянной лошадиной головой, убедил его раскачать устойчивую подставку, на которой стояла мраморная ваза. Тот же самый нарядно одетый мальчуган спустя годы явился к его сыну, чтобы сыграть другую злую шутку — на озере. Страшная история повторилась.

— Немыслимо! — я вскочил со стула. — Учитывая время и обстановку, в которой всё происходило, кажется невероятным, что наш предок и его сын не подверглись обвинению в одержимости демонами! Попади они в жернова пресвитерианского правосудия тех лет, вряд ли им удалось бы избежать мучительной смерти!

— Ты совершенно прав, мой мальчик, — кивнул отец. — «Закон о ведовстве» 1735 года, сделавший противоправным обвинение кого-либо в занятиях колдовством или связях с дьяволом, приняли только после смерти сэра Джейкоба. Годы жизни пятого баронета Пренстона пришлись на то жестокосердое время, когда по всей Шотландии пылали костры для ведьм и колдунов, а для того, чтобы попасть под подозрение, достаточно было доноса обиженного соседа. Если бы сэр Джейкоб проговорился о своих необычных проблемах хоть единой живой душе, вряд ли бы мы сейчас с тобой здесь разговаривали...

Но свои догадки он ни с кем не стал обсуждать. Он ещё раз обдумал все известные ему факты. Проштудировал ветхие бумаги в семейных архивах и выяснил, что у его отца, четвёртого баронета Пренстона, тоже был младший брат, который погиб, выпав из окна. Поскольку четвёртого баронета к тому времени уже не было в живых, подтвердить или опровергнуть подозрения сэра Джейкоба было некому. Однако он не сомневался, что и тут не обошлось без Наездника.

Таким образом, по мнению сэра Джейкоба, род Пренстонов стал жертвой некоего злокозненного существа, которое развлекалось тем, что безжалостно устраняло младших детей мужского пола. По какой-то неведомой причине это существо ничего не имело против девочек. Как бы там ни было, с ними загадочных несчастных случаев не приключалось.

Будучи человеком действия, сэр Джейкоб решил незамедлительно предпринять практические шаги для защиты своей семьи в будущем. Первым делом он организовал ритуал освящения Пренстон-холла водой из источника, считавшегося в народе святым. Поскольку реформированная пресвитерианская церковь категорически осуждала подобные мероприятия, освящение было проведено в тайне, под руководством местного знахаря и с участием горстки преданных слуг. Одновременно сэр Джейкоб пожертвовал более чем внушительную сумму на нужды церковной общины, поэтому, если слухи о греховной процедуре, свершившейся в Пренстон-холле, и достигали благочестивых ушей местного пресвитера, тот предпочитал их игнорировать.

Далее наступил черёд превентивных мер. Сэр Джейкоб заперся в своём кабинете и написал Наездника таким, каким он его помнил. На обороте портрета он поместил таблицу с тремя колонками. В первой колонке был проставлен порядковый номер носителя титула, во второй — количество детей мужского пола, родившихся у него, в третьей указывались жертвы вероломного Наездника, обозначенные буквой V**. К моменту написания портрета жертв уже было четыре. Портрет повесили в Оружейной, комнату заперли на ключ, а семейная тайна передавалась от отца к сыну, минуя чужие уши.

Детей у сэра Джейкоба и его супруги больше не было. Когда их единственный наследник повзрослел, сэр Джейкоб отвёл его в комнату с портретом и заставил поклясться, что у него будет только один сын. Такую же клятву должен был впредь давать каждый баронет Пренстон, собравшийся жениться. Так появилось правило Пренстона, которому должны следовать все мужчины из нашего рода.

Обычай иметь только одного ребёнка мужского пола неукоснительно соблюдался всеми последующими поколениями Пренстонов. Исключением стал одиннадцатый баронет Пренстон, презрительно расхохотавшийся перед портретом Наездника и заявивший, что, как здравомыслящий человек, чуждый суеверий, он отказывается верить в подобную чушь. Его старшему сыну было двенадцать, когда младший, шести лет от роду, погиб на охоте. Поговорив со старшим, несчастный с ужасом понял, что Наездник снова появился, так что в перечень его жертв была добавлена ещё одна.

Мой отец горько усмехнулся:

— Наездник. Фальшивый пенни рода Пренстонов.

— Боже правый... — только и смог вымолвить я.

Кусочки пазла, которые я все эти годы старательно рассовывал по дальним закоулкам своей памяти, не желая к ним возвращаться, сложились в единую картину. После смерти Кристиана мы с отцом ни разу не касались темы Наездника. Для меня всегда было загадкой, почему отец не только знал о существовании нашего невидимого партнёра по играм, но даже обладал его портретом. Боль от потери своего второго «я» была настолько сильна, что я просто заставил себя не вспоминать обстоятельства того рокового дня. Но это не означало, что я их забыл. Кошмарная история была погребена в тайниках моей памяти, и мне удавалось не думать о ней при солнечном свете. Однако случались и лунные ночи, когда Наездник, лживо улыбаясь, навещал меня в моих снах, мучительно неотличимых от яви. Мы вели бессмысленные беседы, не приносившие ни грана облегчения, напротив, лишь усугублявшие моё отчаяние. Однажды посреди разговора он наклонил голову, и оба его прозрачных глаза выкатились на подставленную им ладонь, стукнувшись друг о друга с глухим клацаньем, будто и в самом деле были из стекла. Наездник протянул их мне. «Держи на память, малыш Арчи, — ухмыляясь, промурлыкал он, — у меня есть получше». Отшатнувшись, я спрятал руки за спину, отказываясь от дьявольского сувенира. Пожав плечами, он сунул старые глаза в карман щегольского бархатного костюма, ловким кошачьим жестом достал из сумрака две блестящие иссиня-чёрные ягоды и вставил их в свои пустые глазницы. Я зачарованно наблюдал за этими жуткими манипуляциями, а когда его немигающий взгляд нащупал меня в темноте, я проснулся от собственного вопля.

— Отец, — даже сейчас мне было нелегко задать этот вопрос, — вы ведь верили в существование Наездника, не так ли? Вы показали нам его портрет, вы хотели нас предупредить, но...

— Но я сделал это слишком поздно, — закончил за меня он. — Да, Арчи, это моя вина, и не было дня, когда я не вспомнил бы об этом. И да, я верил в существование Наездника, твой дед обладал редким даром убеждения, так что у меня не было даже тени сомнения в том, что правило Пренстонов обязательно к выполнению. Поэтому я твёрдо намеревался дать жизнь только одному мальчику, неистово надеясь, что первой родится девочка и у меня всё же будет двое детей. Но первыми родились вы, два славных мальчугана. Твоя мать была счастлива, и я старался выглядеть таким же, однако страх за вас преследовал меня с самого вашего рождения.

Я решил рассказать вам о Наезднике, когда вы подрастёте. Изучив перечень его жертв, я заметил, что несчастные случаи с младшими происходили, когда старшим было по восемь — десять лет. Я думал, у меня есть время хотя бы до вашего седьмого дня рождения! Но я ошибся. Я переоценил вашу с Кристи послушность и недооценил коварство Наездника. Я виноват, что не смог вас защитить.

Тон, которым отец произнёс последнюю фразу, не оставлял места моим словам. Желая тем не менее поддержать отца, я накрыл его руку своей. Молчание плотной завесой окутало Оружейную комнату. Милое лицо Кристиана стояло перед моим мысленным взором. Когда же я смахнул слёзы, застилавшие глаза, образ моего дорогого брата растаял, и на его месте бесцеремонно воцарился лик Наездника с торжествующей улыбкой на пухлых губах.

3.

Мой дорогой друг, сегодня я надеюсь завершить своё письмо. Осталась не слишком большая, но, пожалуй, самая важная часть повествования. Мрачная история, которую поведал в Оружейной комнате мой отец, повергла меня в отчаяние. Я должен был смириться с тем фактом, что Наездник — не болезненная фантазия, не наша с братом совместная галлюцинация, не призрак, не иллюзия, а реально существующее семейное проклятие, преследующее род Пренстонов с незапамятных времён. Проклятие, которое может осуществиться снова.

К тому же передо мной теперь стояла недюжинная моральная дилемма: должен ли я рассказать моей невесте об ограничениях, которые принесёт ей брак со мной? Насколько я понял, ни один из моих предков не делил эту ношу со своей избранницей. И эту скрытность можно объяснить в числе прочего и желанием оградить любимую от тревог. Но, учитывая независимый характер Камиллы, которая всегда стремилась принимать важные решения самостоятельно, я всё ей рассказал.

Я объяснил, что в случае, если первым родится сын, мы не сможем больше рисковать и пытаться завести ещё одного ребёнка, потому что, если у нас появится второй мальчик, он неминуемо привлечёт непрошеное внимание Наездника. Я собирался неукоснительно следовать правилу Пренстонов. К немалому моему удовлетворению и гордости, моя невеста не отказалась от идеи выйти за меня замуж, хотя и мечтала иметь хотя бы двоих, а то и троих детей. Я же со своей стороны пообещал ей, что буду неустанно искать выход из этой ситуации, хотя не особенно верил в то, что мне это удастся. В тот момент я был уверен, что Наездник — это какое-то необъяснимое, даже сверхъестественное существо, и мне было совершенно непонятно, с какой стороны к нему подступиться. В чём-то я понимал своего предка-скептика, который упрямо отказывался верить в Наездника. Но одиннадцатый баронет Пренстон дорого заплатил за своё неверие, а я вовсе не хотел повторить его судьбу. Поэтому, используя все доступные средства и источники информации, я начал искать кого-то, кто сможет мне помочь.

В процессе этого сложного предприятия я повстречал нескольких шарлатанов разного калибра и познакомился с людьми, искренне верящими в свои сверхъестественные способности. Но ни один из них не мог дать мне стопроцентной гарантии, что справится с Наездником раньше, чем тот подберётся к моему младшему сыну, если таковой появится на свет.

Мы с Камиллой поженились, прошло какое-то время. Как только стало понятно, что моя супруга беременна, мы первым делом выяснили пол будущего ребёнка. Это был мальчик, и это означало, что, если я не найду решения проблемы, он останется у нас единственным. Я удвоил старания, и наконец один из специалистов, работающих с паранормальными явлениями, посоветовал мне обратиться в шведскую компанию Nomokar Inc.

Прихватив фотографию портрета Наездника, я вылетел в Стокгольм и посетил офис компании, где самым подробным образом изложил свою проблему. Мою печальную историю выслушали, отнеслись к ней со всей серьёзностью и объяснили, что, скорее всего, Наездник — не призрак и не галлюцинация, а некое существо, называемое «инвиз». К моему огромному удивлению, оказалось, что похожие феномены были замечены и в других семьях, хотя о случаях передачи инвиза по наследству раньше никто не слышал. В каком-то смысле Наездник представлял собой уникальное явление — воистину сомнительная честь, выпавшая роду Пренстонов. Далее мне сообщили, что для обезвреживания таких злонамеренных существ разработан специальный прибор.

Обнадёженный, я попросил показать его. Выглядел он вполне безобидно и напоминал обычную фотографическую камеру. Однако специалисты компании утверждали, что неказистый «номокар» блестяще показал себя в работе. Мне привели несколько ярких примеров, и, признаться, я был впечатлён. Однако в то же время я понимал, что никакая компания на свете не может дать мне стопроцентной гарантии. Решение оставалось за нами: за мной и Камиллой.

Вернувшись домой, я поделился результатами поездки со своей дорогой супругой. После долгих споров и размышлений Камилла объявила, что она согласна довериться современным технологиям. Принимая возможные риски, мы осознавали всю иронию ситуации: технология под названием «экзорцизм» тоже была когда-то современной и прогрессивной, но помогла ли она хоть кому-то? Так или иначе, но мы решили, что если нам суждено иметь второго сына, то мы будем его растить под защитой Охотника из Nomokar Inc. Поэтому когда у нас родился ещё один мальчик, я не мешкая заключил договор с компанией. В числе прочих формальностей мне нужно было дать согласие на некую «твайс-инвиз-процедуру», которая фактически обозначала уничтожение Наездника. Подпись под этим параграфом я поставил без малейшего колебания.

С самого начала Камилла настаивала на том, что она будет воспитывать своих детей — мальчиков или девочек — сама. Поэтому у нашего старшего, Томаса, никогда не было ни няни, ни гувернёра. Нам пришлось немного перепланировать жилые помещения в Пренстон-холле, чтобы разместить детскую по соседству с нашей спальней, но игровая комната осталась на прежнем месте, в некотором отдалении от моего кабинета и гостиной. Камилла проводила там практически всё своё время, играя с нашим мальчуганом. Через три года после рождения Томаса появился наш младший, Руфус, и мы стали ещё более внимательны к происходящему в детской.

Самым важным было не пропустить появление Наездника. Я не хотел повторить ошибку своего отца и поэтому собирался рассказать Томасу о Наезднике в его пятый день рождения. Не желая излишне пугать сынишку, я нарисовал несколько выразительных картинок и придумал целое театральное представление, рассчитанное на маленького ребёнка. Но все эти приготовления нам не понадобились. Когда Томасу оставался месяц до его пяти, а Руфусу было два года, Камилла, держа их обоих за руки, пришла ко мне в кабинет и подчёркнуто спокойным голосом сообщила, что Томас попросил купить ему «такую же лошадку на палочке, как у того мальчика с красивым воротником».

Я сразу же позвонил в Стокгольм, и через пару дней в Пренстон-холле появился улыбчивый молодой человек, чем-то неуловимо напоминавший парня из группы ABBA, того, который был женат на брюнетке. Молодого человека звали Леннарт, и он привёз с собой тот самый прибор, который показывали мне в офисе Nomokar Inc. Мы собрались в моём кабинете и обсудили, как будем действовать. Я приложил массу усилий, чтобы убедить Камиллу оставить Томаса на наше с Леннартом попечение и сфокусироваться на Руфусе. Она ни в какую не хотела расставаться со своим первенцем.

Даже те доводы, что Леннарт является профессиональным Охотником, что все наши надежды связаны с устройством под названием «номокар» и что мы с самого начала собирались следовать этому плану, не были для неё достаточно убедительными. Только моё обещание неотлучно находиться в детской вместе с Леннартом смогло её успокоить. Было решено, что Камилла с Руфусом поедет навестить своих родителей и пробудет там пару недель. Хотя мы не знали, сколько времени займёт выслеживание Наездника, мне почему-то казалось, что он не заставит ждать своего нового появления. И я не ошибся.

Это произошло через несколько дней после того, как Камилла с Руфусом уехали, а мы с Леннартом заступили на вахту в детской.

Больше всего Томас любил играть с машинками. Несмотря на то что в детской было полно игрушек: целый зоопарк пластмассовых зверей, диснеевские плюшевые медвежата и ослики, настольные игры вроде «Диззи-Диззи-Динозавра», кубики, строительные наборы и прочее, — Томас обожал нарядиться в карнавальный костюм волшебника Мерлина, подаренный ему на День Всех Святых, и часами возиться с крошечными автомобилями. Машинный парк у него был внушительный — думаю, около сотни самых разных моделей.

В тот день я сидел рядом с ним на полу, наблюдая, как он испытывает миниатюрную ламборгини на прочность. Только что мы соорудили невысокий мост (дощечка из строительного набора, положенная на два больших кубика) и съезд с моста (ещё одна дощечка, установленная под наклоном), и теперь Томас пытался заставить красную машинку аккуратно съехать, а не свалиться с этой немудрёной конструкции. Машинка не слушалась, Томас сердился. Леннарт сидел поодаль, тоже на полу, и мастерил что-то вроде ангара из картонной коробки из-под пылесоса, которую они с Томасом выпросили у горничной. Вооружившись детскими тупыми ножницами, он пытался вырезать в коробке арку для въезда. Это у него плохо получалось, но он не унывал и насвистывал какую-то жизнерадостную мелодию в такт той, которая еле слышно доносилась из наушников, соединённых с плеером у него на поясе. Иногда он поглядывал на нас, ободряюще улыбался и снова принимался воевать с неподатливым картоном.

В этот момент я услышал, как Томас отчётливо, старательно выговаривая сложное название, сказал:

— Она называется «лам-бор-ги-ни». Это такая итальянская машина, мне её папа подарил.

— С кем ты разговариваешь, Томас?

— Ты прекрасно знаешь, с кем он разговаривает, — промурлыкал Наездник, появляясь в поле моего зрения.

Я бросил быстрый взгляд на Леннарта. Сумев-таки прорезать вход в картонный ангар, он теперь старался его расширить, чтобы туда могла въехать большая пожарная машина. Леннарт был так увлечён этим процессом, что даже не смотрел в нашу сторону. В наушниках у него по-прежнему громыхало что-то жизнеутверждающее.

— Малыш А-а-арчи, — протянул Наездник насмешливо. — Малыш Арчи вырос и думает, что поумнел. Караулит наследничка! Да ещё и няньку с собой привёл. Блестящая идея! Ничуть не хуже лейки со святой водой. Вот только нянька меня не видит. Меня никто не видит, помнишь? Тебе вот решил показаться по старой дружбе.

Меня передёрнуло, и Наездник довольно улыбнулся. Томас бросил машинку, забрался на мои колени и обнял меня за шею.

— Папочка, этот мальчик плохой?

— Очень плохой, — не отводя глаз от Наездника, ответил я. — Никогда с ним не играй, ладно?

— Большая, прямо-таки огромная ошибка, — лениво прокомментировал мальчик в бархатном костюме. — Вспомни себя, малыш Арчи. Если бы тебе запретили с кем-то играть, что из этого бы вышло?

— Послушай, что Пренстоны сделали не так? — не выдержал я. — Мои предки тебя чем-то обидели? Почему ты не оставишь мою семью в покое?

— Неплохая попытка договориться, — осклабился Наездник, а лошадиная голова дёрнула верхней губой, оголяя длинные жёлтые зубы. — Конечно, со мной лучше дружить, чем воевать. Только вот незадача — мне больше не нужна твоя дружба. У тебя сейчас нет ничего, что могло бы мне пригодиться. Зато у малыша Томми есть что-то для меня, и поэтому мы с ним скоро станем друзьями.

— Не буду я с тобой дружить, — буркнул Томас, испуганно прижимаясь ко мне.

Наездник пожал плечами и ласково погладил лошадиную голову между ушей.

— Не сегодня, так завтра. Не в этом году, так в следующем. Рано или поздно, малыш Томми.

— Но зачем? Можешь хотя бы объяснить, зачем ты это с нами делаешь? — Мне почему-то казалось, что ответ на этот вопрос решит все наши проблемы.

— Я делаю это для собственного развлечения, — Наездник любовно поправил чёрную прядку, выбившуюся из лошадиной гривы. — Мне просто... как это нынче у вас называется?.. мне просто «по приколу». Вы любите играть с машинками, а я люблю играть с вами. У вас иногда ломаются машинки, а у меня иногда ломаетесь вы. Но когда машинка сломалась, это повод купить новую, не так ли?

У меня потемнело в глазах.

— Кристиан — не машинка, ты, бессердечная тварь!

Наездник ухмыльнулся краем пухлых детских губ и отступил на шаг. Лошадиная голова на жёрдочке, парившая рядом, качнулась за ним. Я вскочил, придерживая Томаса, который цеплялся за мою шею и плакал уже в голос. Леннарт, не снимая наушников, из которых доносился весёленький припев, чуть повернулся в нашу сторону. Он поднял свою диковинную камеру на уровень глаз и посмотрел на нас троих через видоискатель. Раздался щелчок. Я моргнул, ресницы мои сомкнулись на долю секунды, а когда я раскрыл глаза снова, Наездника в комнате не было.

Леннарт поднялся с пола и подошёл к нам. Нажав на рычажок, он достал из устройства небольшой кусочек картона и протянул его мне.

— Вот номо-имидж вашего инвиза, сэр Арчибальд. Больше он никогда не побеспокоит ни вас, ни вашу семью.

Я взял у него снимок. На нём красовался Наездник с той безмятежной улыбкой, с которой он приходил ко мне в кошмарах все эти долгие годы. Признаюсь, в тот момент я не до конца поверил словам Охотника. Но сегодня, когда прошло уже тринадцать лет с того дня, я думаю, что у рода Пренстонов появилась надежда.

Друг мой, теперь, когда вы знаете историю моей семьи, вы понимаете, почему я решил рассказать её вам. Меня весьма обеспокоило известие о том, что у малышки Митико (сколько ей в этом году — девять?) начались проблемы в школе из-за её невидимого друга. Что, если это не просто фантазия маленькой девочки, а самый настоящий инвиз? Поразмыслив над этой ужасной возможностью, я решил взять на себя смелость вторгнуться в вашу частную жизнь с непрошеным советом. Мне кажется, вам было бы полезно проконсультироваться со специалистами компании Nomokar Inc. Пусть они определят природу этого явления. Безвредный ли это воображаемый друг или коварное создание, способное навсегда разрушить вашу семью. Я хорошо понимаю, что, учитывая произошедшее в моём роду, мой совет может показаться вам излишней предосторожностью. Видимо, он таковой и является. Как говорится, ошпаренная кошка и холодной воды боится. Но... Вам решать.

Искренне ваш,

Арчибальд Пренстон

Пренстон-холл, Шотландия

Февраль 2009

— — — — — — — — — — — — — — — — —

* A bad penny always comes back — «Фальшивый пенни всегда возвращается», английская пословица.

** По всей видимости, сэр Джейкоб имел в виду слово victim (англ.) — «жертва».

От автора: Этот рассказ — фрагмент романа «Ненадёжный признак», который можно прочесть здесь:

https://author.today/work/510680

— — — — — — — — — — — — — — — — —